Русский рассказ о войне (1945-1955 гг.). Проблемы типологии - Ефремова О.Е.

31

«Письмо» написано в 1945 году в добротной манере следования автора классическим законам рассказа – перед нами небольшое повествовательное произведение, изображающее одно типическое жизненное противоречие, носящее завершенный, цельный характер. Это противоречие можно обозначить как конфликт высокого (подвига краснофлотца Сергея Чернухина) и низкого (вражеской атаки, закончившейся гибелью моряков). Тяжело раненный Чернухин укрылся в каменной пещере на берегу моря и, умирая, написал письмо своему начальнику и другу капитану второго ранга Самсонову. Письмо в записной книжке лежало на камне перед истлевшим телом погибшего, его нашли моряки, освобождавшие черноморское побережье. Содержание письма составляет значительную часть объема рассказа. В отличие от предшествующих рассказов Б.Лавренева, в этом – авторское внимание сосредоточено на Самсонове.

Сделан мастерский психологический срез его состояния, динамика которого прослежена от ощущения контр-адмиралом смутного беспокойства до трагического осмысления странной находки в скалах

– останков любимого, как сына, питомца, боевого соратника, настоящего профессионала дальномерщика. Автор скуп на подробности, но не смог их избежать в описании пещеры, жуткого скелета, с пустыми глазницами черепа, лохмотьев флотской одежды, записной книжки со слипшимися станицами и эмалевой красной звездочки на серой от пыли фуражке. Достоверно, как и в психологическом портрете Самсонова, автор воссоздает место боя, облик прекрасной в минуты затишья боевой грозы. Однако в содержании письма не достает убедительности, правды чувств, и даже последние прощальные строки не избежали стандартной официальности, законы которой требовали упоминания имени Сталина, невзирая на несовместимость с контекстом повествования. Так лиризм переживаний Самсонова был подавлен казенной стилистикой письма погибшего. Раненный в живот, умирающий в одиночестве и тьме пещеры, Чернухин писал длинное письмо-рапорт, где есть патриотические рассуждения и патетические строки о будущем, заканчивающиеся просьбой передать «поклон товарищу Сталину…»

Драматическую тональность рассказа разрушает эта художественная неправда. И преодолеть ее автору не удалось даже лирической оптимистической концовкой, где золото угасших глаз дальномерщика Сергея Чернухина на миг воскресает в золотом блеске окон восстановленного здания…

Еще более ненатуральным выглядит рассказ матроса Васи об оживших памятниках адмиралу Корнилову и матросу Кошке на Малаховом кургане, когда его пытался взять враг («Сказка»). Немцы рвались на вершину кургана, но не успели подняться, как Корнилов с Кошкой спустились с пьедестала, незримо прошли сквозь врагов, об-

31

32

наружили единственно живого краснофлотца – защитника кургана… Вот в каком стиле ведется рассказ: «…Идут матрос с адмиралом, и нет вокруг них жизни. Только вдруг слышит Корнилов – будто дыхание. Видит, раскинулся у лафета паренек. Собой красивый, молодой, глаза кровью залеплены, рядом бескозырка лежит и на ленточке – «Красный Кавказ». Тельняшка порванная, и чуть приметно грудь подымается…»65 Автор обратился к сказовой манере повествования, передавая бесхитростный рассказ простого человека.

Далее рассказ набирает «высоту» торжественного повествования, которое строится на инверсионном синтаксисе, единоначатии фразы, повторах, «былинной» лексике: «…В тот самый миг, когда войдут на рейд наши корабли и ударят с них пушки веселым салютом,

– подымется камень, откроет пещеру, и пойдут обратным путем Корнилов, Кошка и наш молодой товарищ. Взойдут на Малахов и станут на гранитный камень все трое рядком, двое дедов и внук. Станут, чтобы навечно хранить от беды Севастополь…» Романтически-сказоч- ный исход событий не противопоказан сказу – напротив. Но у Б.Лавренева в матросский язык все настойчивее вклинивается риторика официальных речей, возникает стереотипный «знаковый» образ «товарища Сталина», который встанет у памятника, и перед ним почетным маршем пройдут все «черноморцы, отдадут воинскую почесть и земной поклон». Оптимизм концовки усиливает реплика одного из слушателей, тоже матроса: «Так оно и будет. И Севастополь наш будет, и парад состоится, и товарищ Сталин к нам приедет…»66

В рассказе Б.Лавренева ослаблена конфликтная основа. Трагическое событие гибели всех защитников Малахова кургана во время Великой Отечественной войны отодвинуто в сторону, стало как бы фоном для памятника, на котором изображены исторические герои, безымянный матрос и возвеличивающая их фигура Сталина. Создается впечатление, что ради этого образа и ореола вокруг него, созданного в бесхитростном рассказе матроса Васи, и написан рассказ. Правда трагического факта потеряла свою силу в таком изобразительном ракурсе – весьма типичном для военного рассказа, во что бы то ни стало устремленного к оптимистическому пафосу.

Во время войны способом выражения оптимизма в художественном творчестве был юмор и более острая форма комического – сатира в адрес врага. Эта традиция, естественно, сходила на нет, но в первые послевоенные годы давала о себе знать. Пример тому – рассказы из партизанского цикла М.Зощенко, опубликованные в 1947 году в сентябрьском номере журнала «Новый мир». В рассказах «Вот, что они обещали», «Чье кушаю – того и слушаю», «Акулина из Берли-

65Б.Лавренев. Сказка/Борис Лавренев. Избранные произведения в двух томах. Том 2. – М.: ГИХЛ, 1958. – С.

66Б.Лавренев.Там же. – С. 320.

32

33

на» и ряде других высмеиваются представления немецких оккупантов об идеалах русской деревни, добровольное превращение пленных нацистов в подобострастных и угодливых существ. Эти рассказы продолжают стиль военных фельетонов и «Солдатских рассказов» М.Зощенко, среди которых самым популярным был рассказ «Рогулька». Однако М.Зощенко в послевоенный период делает шаги в сторону от привычного ему юмора, поэтизируя героическое, создавая образы мужественных и сильных людей (командиров, комиссаров, партизан).

Правда, хотя эти рассказы по жанру гораздо ближе к военной публицистике, а цикл «Никогда не забудете» отличается документальностью, его форма близка к рассказам-анекдотам. При всем остроумии автора, его юмористической стилизации военные рассказы можно назвать скорее движением по инерции, чем выражением нового взгляда на недавнее прошлое.

Авторы научного исследования советского рассказа67 констатируют традиционное решение военной темы не только у названных авторов, ставя в их ряд Е.Воробьева («Однополчане»), Б.Зубавина («Хозяин»), Ю.Нагибина («Друг – сапер»).

Всвязи с традицией облегченного решения конфликта, связывающей данную группу рассказов, нам представляется необходимым остановиться на раннем творчестве Константина Воробьева, потому что оно показательно для произведений так сказать «переходного периода»: их авторы постепенно освобождаются от пут бесконфликтности, заключенной в стереотипах известных сюжетных поворотов и развязок. В критике раннее творчество К.Воробьева специально не исследовалось, хотя известно несколько статей, к примеру, Юрия Томашевского, в которых рассказы рассматривались в широком контексте проблематики творчества К.Воробьева68. Остановимся подробнее на его ранних рассказах.

К.Воробьев создавал свои военные рассказы, начиная с 1951 – 1952 гг., но они увидели свет значительно позже, лишь в семидесятые годы, когда начали публиковаться его повести. Достаточно назвать их – и станет понятной причина столь долгого молчания автора. Повести «Убиты под Москвой», «Крик», «Это мы, Господи!» - о драме, трагедии и мужестве советских солдат, убитых или страдавших в немецких лагерях для военнопленных в трагические 1941 – 1942 годы. В 50-е годы эти повести не могли быть напечатаны – так резко расходилась их жестокая правда с желаемым и официально утвержденным оптимизмом послевоенной прозы.

Вранних рассказах – та же правда, но это правда первых шагов познания жизни и войны. Их явная автобиографичность подкрепляет качество убедительной достоверности. Но автор как бы только начи-

67Русский советский рассказ/Очерки истории жанра. – Л.: Наука, 1970.

68Томашевский Юрий. Право на возвращение/Константин Воробьев. Это мы, Господи!.. – Ижевск, 1990.

33

34

нает погружаться в тот суровый и страшный мир, что встретит вскоре и оглушит его, будет истязать и мучить, но не убьет… Биография Константина Воробьева, написанная его женой Верой («Розовый конь»), переписка писателя, его архивные материалы – об этой правде. Но вот собственная запись К.Воробьева начала 50-х годов: «Будничная изнанка партизанской жизни неприятна, даже отвратительна. Голод, чесотка, вши, отсутствие медикаментов и врачебной помощи, естественные в этих условиях случаи грабежа и мародерства, истребление раненых товарищей.

Это никому не надо знать, потому что неинтересно. Хвастаться тут нечем. Разве мыслима была партизанская война, не дойди враг до самой Москвы?

А тут песни, видите ли. Ой, туманы мои, растуманы. Дурная песня»69.

Как видим, писатель, с одной стороны, с гневом ратует против неправды украшательства («Ой, туманы мои, растуманы…»), с другой

– считает «неинтересной» изнанку войны, особенно ту, что убивает романтику. Неинтересной еще и потому, что «хвастать тут нечем».

Неверное, потому один из лучших рассказов «Гуси-лебеди» (1952 г.) сделан в духе достаточно распространенной поэтизации человеческих чувств – любви и верности на фоне героического поступка, мужественного поведения на войне. Вся идейная, смысловая значимость, художественное ядро рассказа сосредоточены на послевоенном периоде и облачены в почти притчевую форму лебединой верности. Причем рассказ, несмотря на поэтическую заставку (строки А.Недогонова), имеет очень деловитое, конкретно сделанное начало, а концовки у него нет; лишь четыре лирические строки, передающие переживание героя и оптимизм надежды, стилистически отвечают эпиграфу. Рассказ «с открытым финалом» уже говорит о таланте молодого автора, рискнувшего прибегнуть к довольно сложной композиции. К.Воробьев раздвинул временные и пространственные рамки события, ставшего исходным для дальнейшего повествования (мнимая гибель разведчика Сергея Марьянова и исчезновение из отряда его любимой девушки Тани, отправившейся в оккупированный немцами город найти любимого или отомстить за его гибель).

Чудом спасшийся Марьянов, безуспешные поиски Татьяны, череда военных дней, тяжелое ранение, демобилизация занимают всего две главки повествования. Остальные пять – труд Марьянова на заводе и напряженная работа над повестью о своей любви к Тане, в которой молодой писатель хочет продлить жизнь своей героини, доведя до подвига и не решив, каков же будет конец. Жизнь сама написала продолжение рассказа, когда, будучи в мирное время в партизанских местах, Марьянов случайно услышал рассказ о судьбе Тани. Оказалось, она жива. Таков конец рассказа. А какова роль названия?

69 Константин Воробьев. Собр. соч. в трех томах. Т.3. - М.: Современник, 1993. – С. 243.

34

35

Дело не в том, встретятся ли герои. Суть в параллели между их отношениями и верностью лебедей, чью историю рассказывает один из персонажей. Параллель довольно обычная, известная, немного «литературно вторичная», и конфликт «утраты любимого» не раз тиражировался, но общий лирический колорит рассказа, множество поэтических образов, фраз, строк уже намекают на крепнущую руку мастера.

Правда, не все рассказы К.Воробьева 50-х годов можно считать аргументами к этому тезису. К примеру, «Подснежник» (1952 г.) из партизанской жизни обыгрывает довольно типичный случай: роды попавшей в отряд беременной женщины, ее гибель во время немецкой атаки, «усыновление» младенца партизанами. Здесь вспоминаются две вариации этого сюжета: у Вс.Иванова («Дите») и М.Шолохова («Шибалково семя»). Их события «привязаны» к эпохе гражданской войны, а художественная интерпретация несет на себе печать доминирующего литературного стиля 20-х годов и индивидуальности авторов. Оба рассказа отмечены драматизмом достоверности и впечатляющей убедительностью художественного конфликта.

Этого качества пока не достает «Подснежнику», в котором конфликтная основа несколько ослаблена повествовательностью и традиционностью противостояния партизан фашистам, изображенным привычно двуцветно. Наглядно виден этот недостаток и при сопоставлении рассказа К.Воробьева с позднейшей повестью В.Быкова «Волчья стая» с блестящим психологизмом разработки драматичной ситуации.

Другой рассказ из партизанской жизни у К.Воробьева называется «БПГ» (1951 г.). Он построен на эпизоде смертельной схватки двух партизан с фашистами на заснеженном минском шоссе. Автор чуток к слову, лаконичен в выборе изобразительно-выразительных средств, знает психологию человека пожилого возраста и молодого. Строит рассказ, следуя правилам архитектоники этого жанра.

Однако конфликт в нем более рассказан, чем показан, образы врагов стереотипны.

Рассказ, созданный на переломе десятилетия – «Ермак» (1955 г.), несет в себе много нового и символизирует крепкое владение фактурой жанра рассказа. Его сложный сюжет – развернутый во времени предвоенного десятилетия, развивает не менее сложный драматический конфликт, основанный на противостоянии характеров. Повествование ведется от лица Николая Выходова. Два соперника, Ермаков и Хомутов, столкнувшись однажды в избе матери Николая, тогда еще ребенка, десяток лет были врагами уже на политической почве – вплоть до начала Великой Отечественной войны. Степенный Хомутов работал председателем сельсовета; неуемный, бравый гармонист Ермаков искал счастья «на шахтах», подрабатывал денег, пытался хозяйствовать в родной деревне, был раскулачен и вновь исчез. Николай справедливо считал его виновником самоубийства матери, не

35

36

вынесшей страданий безответной любви к Ермакову, который, как оказалось, был отцом Николая, чего он не знал. Продолжение и кульминация этой истории, которая развертывалась по правилам любовного треугольника, происходят в разгар войны. Сержант Николай Выходов, заброшенный для связи в партизанский отряд, встречается с его командиром, оказавшимся… «Ермаком». Комиссаром же в отряде был Хомутов… Сложный комплекс чувств, охвативших героев, автор передает в сдержанных диалогах, в лаконичном рисунке поведения отца и сына, который так и не захотел признать отца, да и не успел поверить в его надежность: на третьи сутки в бою Ермак погиб, «трижды кидаясь в атаку».

Хомутов же не успел убедить Николая, что тогда, в 30-е годы, «то был не он», Ермак, да и они «были не мы!» Да, война стала проверкой убеждений, нравственных чувств и характеров, показав их подлинность и истинную ценность человека.

Конфликт в основе сюжета пронизан подлинно трагическим пафосом, так как столкнулись два человека, воплощающих «высокое», хотя и по-разному. К.Воробьев без сгущения красок сумел передать каждый шаг этого напряженного состояния в отношениях людей и в столь же сдержанных красках сделать финал: «Похоронили мы его в лесу – навсегда успокоившегося, но не умиротворенного: брови над переносьем были сердито сдвинуты, а пальцы рук сжаты в кулаки… Пирамидки над могилой не ставили – в изголовьях рос молодой, но уже окрепший дуб»70.

«Суровость рассказов К.Воробьева, посвященных началу войны, особого рода: не ужас и растерянность, но преодоление в ходе самых тяжких испытаний человеческих слабостей, обретение веры, стойкости, мужества…»

«Размышляя честно и мужественно о начале войны, о памятных неудачах, К.Воробьев не утрачивает при этом оптимистической перспективы»71.

Таким образом, в рассказах К.Воробьева наметилось стремление к психологизму. Эта тенденция в послевоенной прозе укрепляется другими авторами, которые с движением времени все внимательнее исследуют состояние души участника войны не только в моменты его готовности к подвигу, не только в его эмоционально-психологиче- ской реакции на вражеские преступления, как в литературе военных лет, но и во взаимоотношениях с окружающими, в тяжком военном быту.

Сомнения, страх, физическая боль и боль прозрения, всякого рода переоценки сложившихся убеждений, терзания после первого убийства человека и так далее – вся эта гамма чувств в большей или

70К.Воробьев. Ермак. Собр. соч. в 3-х томах. Т.З. – М.: Современник, 1993. – С. 123.

71Михайлов О. В час мужества/Жить страстями и идеями времени. – М.: Молодая гвардия, 1970. - С. 64.

36

37

меньшей степени дает себя знать в кое-каких рассказах Б.Полевого («Горсть земли»), в рассказах Ю.Нагибина («Друг-сапер», «Зерно жизни»).

Впоследнем рассказе автор передает чувства раненого Петра Прошина, понимающего, что его рана смертельна: «Петр не чувствовал в себе силы жить. Рана была в животе, но все его тело словно было охвачено непреходящей судорогой. Смерть пугала его своей неизвестностью»72.

Перед угасающим сознанием солдата проходят картины его довоенной мирной крестьянской жизни, изображенные автором с реалистической достоверностью. Этот психологический контраст поднимает до трагической ноты звучания казалось бы обычный на войне факт смерти солдата, приближает к читателю его внутренний мир как явление неповторимо единичное, бесценное, как любая человеческая жизнь.

Всоветской литературе есть рассказы, соотносимые с нагибинскими. По сходству ситуаций (боец перед лицом близкой смерти) рассказ «Зерно жизни» Ю.Нагибина близок к новелле И.Бабеля «Смерть Долгушова» («Конармия»), где психологическое состояние умирающего человека передано в кратком диалоге с ним рассказчика Лютова и в перенесении акцента на лютовские ощущения. В военных рассказах А.Платонова «Неодушевленный враг», «Девушка Роза» сходные ситуации, напротив, психологически разработаны, но в романтической манере.

Ближе к рассказу Ю.Нагибина «Красное вино победы» Е.Носова, написанное в 60-е годы. Его психологизм трагичен благодаря художественно разработанному острому конфликту морального плана. Эти многочисленные штрихи из истории советского военного рассказа позволяют выдвинуть тезис о преемственности традиций психологизма в послевоенном рассказе, несмотря на давление «теории» бесконфликтности в первое послевоенное десятилетие.

Об этом убедительно свидетельствует рассказ Галины Николаевой «Гибель командарма», опубликованный в журнале «Знамя» в октябре 1945 года. Рассказу предшествовал очерк «Врач Бахирева», где шла речь о гибели санитарного судна «Композитор Бородин» и женщине, послужившей прототипом героини рассказа. Подлинным прототипом была сама врач Волянская, ставшая вскоре поэтессой и писательницей Галиной Николаевой.

Небольшое по объему произведение вместило и существенные черты довоенной жизни советских людей, и боевые эпизоды защитников Сталинграда, и труд людей в тылу. Как и впоследствии в повести «Спутники» В.Пановой, в рассказе «Гибель командарма» в центре внимания медицинский персонал парохода-госпиталя и военный врач Катерина Ивановна. Главный герой рассказа – тяжело раненный лей-

72 Ю.Нагибин. Рассказы о войне. – М.: Воениздат, 1954. – С. 21.

37

38

тенант-танкист Антон. Его в шутку друзья называли «командармом» за то, что «в нем всегда жило ощущение боя в целом, и всегда у него было чувство его непосредственной ответственности за исход битвы»73.

Сюжетные узлы рассказа: расстрел фашистами транспортного судна, сцены пожара, трагическое положение и мужественное поведение людей, великодушный поступок Антона, который отдает Катерине Ивановне свой спасательный пояс, – обнажают страшную изнанку войны, которой не касались многие создатели военных произведений, избегавших детального изображения трагических конфликтов.

Как и нагибинский Петр Прошин, Катерина Ивановна черпает силы для жизни в прошлом, которое дается в ее воспоминаниях. Обращение к прошлому помогают автору прояснить и характер Антона. Сложная гамма противоречивых чувств героя передается через его внутреннюю речь, как бы вливающуюся в авторское лирико-драмати- ческие повествование, особенно в тех случаях, где писательница касается темы любви.

Эта тема в глубоком ее изображении казалась неуместной многим создателям военных произведений. Функция любовной темы была ограничена задачей «лирически оживить суровый сюжет». К примеру, такую функцию выполняет любовная линия в рассказах К.- Симонова «Восьмое ранение» и Е.Воробьева «В темную ночь». У Г.Николаевой вспыхнувшая любовь обреченного на смерть героя – кульминация рассказа, позволяющая автору раскрыть сложность и глубину его душевной жизни, его мужество.

Автор нашел, помимо для несобственно-прямой речи, как главного способа изображения кульминационного эпизода, точные характеристики действий героев, наполнил энергией жеста каждую фразу, придав ей особую поэтичность: «Беспомощным женским движением она прильнула к его плечу.

Превозмогая боль, он осторожно гладил ее по голове. Он утешал ее, словно не он, а она оставалась умирать на пароходе. Он был благодарен ей. Своим беспомощным жестом она дала ему радость еще раз почувствовать себя сильным, смелым, мужественным. Он не ошибся: в ней было удивительное свойство без слов угадывать и поступать так, как ему было нужно. И сейчас она делала самое лучшее из того, что могла, – она помогала ему умирать так, как должен умирать мужчина. Он смотрел на нее с нежностью, и пальцы его перебирали ее прохладные тонкие волосы»74.

Трагедийное название рассказа Г.Николаевой становится его лейтмотивом, связывающим в единое звучание все темы произведе-

73Советский военный рассказ. Сб. в двух томах. Т. 2. – М.: Воениздат, 1954. – С. 237.

74Советский военный рассказ. Сб. в двух томах. Т. 2. – М.: Воениздат, 1954. – С. 252.

38

39

ния. Таким образом, Г.Николаева разрабатывает традиционный героический тип конфликта, но отказывается от его обобщенно-роман- тического изображения и углубляется в психологию героев.

«Гибель командарма», при всех различиях в объеме сюжета и характерах героев, структурно близка к «Зерну жизни» Ю.Нагибина и может быть поставлена в один типологический ряд, так как в рассказах значительная роль отводится обращению к прошлому как средству прояснения характера и психологической его разработке через диалектику мыслей и чувств героя. Сближает рассказы и трагедийность финала, изображенного на высокой напряженности чувств и на пределе реалистического их выражения, которое нигде не сбивается на риторику или ложнопатетический мелодраматизм.

Рассказы Ю.Нагибина и Г.Николаевой, написанные на военную тему, выходят за рамки ее специфически традиционной разработки и притягивают своей морально-философской проблематикой: жизнь и смерть, природа человеческого счастья, любви, проблема нравственного выбора, которая станет доминирующей уже в военной литературе 60 – 70-х годов (В.Астафьев, Ю.Бондарев, Г.Бакланов, А.Ананьев, В.Быков и другие).

Таким образом, «Гибель командарма» Г.Николаевой основательно приближается к жанровой разновидности проблемного рассказа, который строится на конфликтной основе.

Вэтом плане необходимо вести речь о рассказах А.Платонова, А.Волынского, В.Астафьева.

Первым, явно выпадающим из хронологии в этом процессе, оказался рассказ Андрея Платонова «Семья Ивановых» (1945 г.), который сразу же после своего опубликования вызвал споры в критике.

Прежде чем давать характеристику этому рассказу, под переиначенным названием «Возвращение», остановимся на двух важных для понимания рассказа моментах: теме «возвращения фронтовика»

врусском рассказе первого десятилетия и художественной манере А.Платонова, присущей его военным рассказам.

Впервых послевоенных рассказах распространенная среди писателей тема возвращения фронтовика домой, к мирному труду решалась неоднозначно. А.Твардовский предсказывал, что возвращение не всегда будет проходить легко и гладко: «Тут, возможно, не обойдется без внутреннего разлада»75.

Этот «разлад» был обусловлен военными разрушениями, последствиями немецкой оккупации (В.Авдеев «Возвращение», А.Твардовский «В родных местах»), изменениями в мировоззрении и психологии военного человека, в его отношении к семье, труду, любви, послевоенному миру (Е.Воробьев «Где эта улица, где этот дом?», «Лицом к огню», В.Лидин «Ветка», Н.Вирта «Вечерние тени», Л.Бо-

75 А.Твардовский. Выступление на Х пленуме ССП//Литературная газета. - 1945. - 22 мая.

39

40

рисов «Дунайские волны», Б.Зубавин «Возвращение Ряхина», Н.Атаров «Вредная профессия»).

Ряд рассказов дублировал одни и те же конфликты и способы их решения. Конфликты по их смыслу были достаточно острыми, но их изображение было схематичным и очерковым, а разрешение, как правило, оказывалось облегченным, неожиданно «бескровным», неоправданно оптимистическим. Таковы уже упомянутые рассказы Е.Воробьева, «Возвращение Ряхина» Б.Зубавина, «Зерно стали» А.Бека, «Отдых» П.Павленко.

В других рассказах эксплуатировался один и тот же тип фронто- вика-победителя и на трудовом фронте, часто рубахи-парня или лидера на любом участке мирной жизни, преуспевающего организатора производства (В.Авдеев «Гвардии сержант», А.Бек «Сталевар Климентьев»), родного брата С.Тутаринова из печально знаменитых романов С.Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды» и «Свет над землей». Нельзя сказать, что критика обходила молчанием эти художественные слабости и просчеты авторов. Упомянем статьи Р.Бершадского76, А.Дементьева77, А.Соскина78.

Так, критик А.Дементьев справедливо заявлял о подмене «изучения живой многообразной и изменяющейся жизни знакомством писателей со старыми литературными образцами, иной раз сомнительными»79.

С другой стороны, критике подвергались немногочисленные рассказы с нетрадиционным конфликтным развитием. Показательны разгромная статья В.Ермилова «Клеветнический рассказ А.Платонова»80, «Заметки о прозе 1947 года» Л. Субоцкого81, рецензия на сборник А.Платонова «В сторону заката солнца» А.Рашковской82.

Главный упрек последний критик сосредоточил на психологизме рассказов А.Платонова, не принимая это качество прозы, как «наследие» литературы прошлого, и считая, что А.Платонову грозит утрата «реализма». Так как социалистический реализм считался единственным методом советской литературы, нетрудно предположить, чем грозила писателю его «утрата».

Действительно, творческий метод А.Платонова в военных рассказах критике нелегко было «подтягивать» к социалистическому реализму в его канонических «чертах». Привлекал героический пафос и патриотизм русских людей в рассказах «Одухотворенные люди», «Неодушевленный враг», «Дерево родины», «Рубаха», «Девушка Роза» и др. Но стиль многим представлялся примитивно упрощенным

76Бершадский Р. Одаренный новеллист и его заблуждения//Новый мир. - 1948. - №7

77Дементьев А. О задачах ленинградских прозаиков//Звезда. - 1949. - №5.

78Соскин А. Возможности жанра//Звезда. - 1953. - №3.

79Дементьев А. О задачах ленинградских прозаиков//Звезда. - 1949. - №5. - С. 151.

80Ермилов В. Клеветнический рассказ А.Платонова//В.Ермилов. Самая демократическая литература мира. - М., 1947.

81Субоцкий Л. Заметки о прозе 1947 года//Новый мир. - 1947.- №2.

82Рашковская А. Андрей Платонов. В сторону заката солнца//Ленинград. - 1946.- №№ 3, 4.

40