Русский рассказ о войне (1945-1955 гг.). Проблемы типологии - Ефремова О.Е.

41

по лексике, отличающейся детской искренностью и необычностью словоупотребления, казалось бы, привычных русских слов. Образы героев не сходу раскрывались в своеобразной психологической глубине, скорее казались символами, переводящими изображение в фи- лософско-аллегорический план. По словам одного из критиков, герои А.Платонова не только «действуют», но и мыслят, обнаруживают «внутреннее движение».

Но и на этом фоне художественной индивидуальности А.Платонова «Семья Ивановых» воспринималось как исключительное в своем роде произведение. А.Платонов пошел несколько дальше писа- телей-современников, коснувшись уже в 1946 году сдвигов в сознании человека под воздействием войны, изобразив колебания в семье, травму детского сознания, сложную диалектику чувств взрослых участников событий. Для нового содержания и потребовался новый сплав лирики, философского раздумья и эпичности.

Мы задаемся вопросом: имел ли В.Ермилов основание обвинить А.Платонова в клевете на советскую семью? Попытаемся проанализировать рассказ «Семья Ивановых» («Возвращение»). Хронологическое время и атмосфера жизни послевоенных лет переданы очень точно и с бытовой, и с психологической стороны. Главный герой рассказа – Алексей Алексеевич Иванов – гвардии капитан, «убывающий из армии по демобилизации», Экспозиция знакомит нас с обстоятельствами, которые повлияют на его судьбу. На вокзале он встречает уже знакомую ему девушку Машу, увлекается ею, находит в ней родственную душу. И когда Иванов ехал домой к жене и детям, он уже знал, что обязательно вернется к Маше. Дома его встретили почти чужие ему родные: не по годам взрослый, забывший о детстве сын Петрушка, не знающая его дочка Настенька и жена Любовь Васильевна. При всем радушии встречи Иванов не изменяет своего решения вернуться к Маше. Это решение окрепло после того, как он узнал, что у жены «появился» Семен Евсеевич. Утром Иванов собрался и ушел на станцию, чтобы уехать.

Писатель показывает сложные чувства героя: ему трудно уехать, он даже боится увидеть из окна вагона дом, в котором он жил

игде остались его дети… Борьба чувств разрешается так: герой вдруг увидел вдалеке бегущих по путям ребят, в них он узнает своих детей. А.Платонов пишет, что Иванов закрыл глаза, не желая видеть

ичувствовать боли падающих на бегу детей, но сам почувствовал, как жарко у него стало в груди, будто сердце его билось долго и напрасно всю жизнь… Иванов спрыгивает на землю… Значит, возвращается все-таки домой, к детям.

Рассказ интересен тем, что в нем талантливо передана психология драматической встречи родных людей (отец-фронтовик отвык от семьи, и семья, особенно дети, его забыли).

41

42

Но не только любовь к детям заставляет Иванова вернуться. Чувство верности и долга перед семьей не позволяет ему уехать.

Полемизируя с В.Ермиловым, автор предисловия к книге А.Платонова «В прекрасном и яростном мире» В.Дорофеев написал: «В этом рассказе нет и тени очернительства, нет в нем даже и намека бросить тень на нравственную чистоту советских людей». Прав критик, утверждая, что «Платонов одним из первых серьезно заговорил в этом рассказе о бедах войны, о травмах, которые она принесла; о детях, ставших до времени взрослыми; о неизбежном загрублении человеческих душ»833.

Безусловно, эта мысль перекликается с честными признаниями писателей-фронтовиков. К примеру, Вс.Вишневский в дневнике времени конца войны записал: «Сейчас война вызвала огромные миграции, перемены и пр., коснувшиеся самых интимных сторон нашего бытия. Порваны многие связи, другие поддерживаются искусственно, третьи возникли вновь и чем-то отличаются от прежних. Семейный быт явно поколеблен, даже в самых устойчивых семьях»84.

На наш взгляд ермиловская критика грешит явной тенденциозностью, рожденной прямой ориентацией на партийные установки апологетов бесконфликтного развития послевоенного советского общества и его искусства. Другая причина неприятия Платоновского «Возвращения» - непонимание художественной манеры А.Платонова, тем более – критиками, стоящими на позиции социологического литературоведения. В рассказе А.Платонова доминирует объективированная форма изображения, которая перемежается внутренними монологами героя, несобственно-прямой речью. Платонову-художни- ку свойственны незаметные переходы в восприятии действительности от автора к герою. В самобытном стиле А.Платонова сочетается очерковая злободневность и исследовательский подход, неповторимая изобразительность и простота построения фразы. Все эти особенности претерпели сложную диалектику читательского восприятия на протяжении последующих десятилетий. Ныне прозаик А.Платонов широко признан и уверенно «утвержден» в статусе уникального писателя, уникального, благодаря его своеобразному обращению с родным языком. «В каком-то смысле этого автора можно рассматривать как воплощение языка (подчеркнуто мною – О.Е.), временно оккупировавшего некий отрезок времени и оттуда рапортующего»85. Эту высочайшую оценку А.Платонову дал И.Бродский.

Появление в печати рассказов Е.Воробьева («Ветреное утро»), С.Антонова («Лида», «Весна», «Утром»), В.Лукашевича («Прошлым

8383 Дорофеев. Повести и рассказы Андрея Платонова/А.Платонов. В прекрасном и яростном мире. Повести и рассказы. – М.: Гослитиздат, 1965. – С. 33.

84В.Вишневский. Собрание сочинений в пяти томах. Т.4. - М.: Гослитиздат, 1958. – С. 704.

85И.Бродский. Катастрофы в воздухе/Иосиф Бродский. Меньше единицы/Избранные эссе. – М.: Независимая газета, 1986. – С. 271.

42

43

летом», «Деревенские рассказы»), Ю.Нагибина («Свет в ночи», «Новая профессия», «На покосе») открывало для читателя 1947 – 1952 гг. послевоенную советскую деревню. Изображение действительности в ней подавалось зачастую как продолжение прерванной войной счастливой жизни, а герой поступал в соответствии с созданным писателями своеобразным литературным кодексом нравственности, отчего выглядел несколько прямолинейным, подчас схематичным. Конфликтные ситуации в рассказах тоже не отличались сложностью.

Перелом обозначился, как было упомянуто выше, с публикацией рассказов и очерков В.Овечкина (1952 г.), «нового» С.Антонова (рассказ «Дожди»), рассказов и очерков Г.Троепольского, В.Тендрякова. Новая форма остроконфликтной прозы требовала другого ракурса изображения жизни и человека, проблемного подхода к ее исследованию в новое время, психологической разработки характеров.

Поскольку предмет нашего интереса – рассказ о войне, обратимся к имени Л.Волынского, с которым связано закрепление новых реалистических тенденций в малой прозе 50-х годов и о котором авторы исследований о рассказе писали как-то вскользь.

Мы полагаем, что разговор о рассказах Л.Волынского необходим потому, что литературоведение и 50-х и 80-х годов как-то обошло малую прозу о войне этого интересного писателя, а ведь его рассказ «Первый комбат» вошел в антологию советского рассказа Библиотеки всемирной литературы (М.: Художественная литература, 1975).

Повествование ведется от первого лица – новобранца, художника по образованию, приписанного к батальону саперов для маскировки автомашин. Заканчивался первый месяц страшной войны для ге- роя-повествователя на берегу Днепра – плацдарма ожесточенных боев. Автор строит рассказ о трех днях этих боев на нескольких эпизодах, вобравших в себя судьбы четырех героев – солдата Ткача, рассказчика, комбата и майора.

Тема (воинский «рядовой» подвиг, гибель главных участников), конфликт (смертельное противостояние советских бойцов и фашистов), мотивы рассказа (недоумение, горечь отступления и первых потерь, страдания живых и молчание мертвых) типичны для военной и послевоенной прозы. Но автор переносит развитие конфликта в сферу психологического содержания отношений комбата, штабного майора и художника, отношений, пропущенных через призму его психики.

Основной конфликт военного противостояния в рассказе обогащен, «опредмечен» конкретными конфликтными отношениями между комбатом и солдатом-художником, комбатом и штабным майором. Эти отношения не носят непримиримого характера, они, скорее, обозначают острые углы мужания неопытного воина под влиянием комбата с его своеобразной деликатностью под маской грубоватой прямолинейности. В отношениях двух офицеров автор типизирует реальные, порой очень драматичные ситуации военного времени. Под-

43

44

черкнем следующее обстоятельство: реалистичное изображение их в такой правде характеров, без сглаживания остроты противоречий читатель встретит лишь во второй половине 50-х, в 60-е годы.

Л.Волынскому удалось передать в образе комбата самое типичное для рассказов (повестей) о войне. Кадровый офицер, знает военное свое ремесло, профессионал, строго внимателен к «зеленым», молодым солдатам, но по-разному: с оттенком пренебрежительности

–к «интеллигенции», скрытно заботливо, чутко – к простым бойцам (примером служит его отношение к Ткачу и художнику). Немногословен, сдержан, даже скуп на слова. Его диалоги с «товарищем художником», как называл повествователя комбат, вначале сопровождаются усмешкой, состоят из отрывочных фраз, порой междометий комбата, находящего для собеседника не очень вежливые обращения: «Эй, маскировщик!»

Впостепенном узнавании друг друга приоткрываются душевные и моральные качества комбата. Интересен такой штрих: он, как и художник, тоже чувствовал страх перед войной, перед неожиданным, ошеломляющим, гибельным натиском врага. Психологичны сцены, из которых явствует это состояние комбата, преодолеваемое им со злобой к себе и врагу (например, глава 7). Психологический портрет комбата дорисован через его скупой военный лексикон и неожиданные «открытия» в его духовном облике: чуткость к красоте природы, доброжелательность к людям.

Художественные достоинства рассказа кроются именно в этом убедительном психологизме, в богатстве и одновременном лаконизме изобразительно-выразительных средств создания характеров: зрелого – у комбата, созревающего, мужающего – у молодого воина.

Изображение на звуковом фоне войны (вой бомб, «везуканье» самолетов, «татакание» пулеметов) поступков, действий, жестов комбата, деталей (смятая папироса в углу рта), немногословие и напряженная работа мысли (почему отступаем?) характеризуют комбата.

Главные средства изображения героя-рассказчика тоже психологические: передача физиологического состояния человека, испытывающего страх под обстрелом, бомбежкой немецких самолетов («У меня мгновенно взмокли ладони… Я очень боялся самолетов… Все валилось у меня из рук от этого невыносимого хлопающего татакания»86), изображение диалектики борьбы с собственной слабостью

–страхом.

Хороши в рассказе пейзажи, говорящие об острой наблюдательности, зоркости художника, видящего в красках мир, даже потрясенного войной.

Случайно ли нет имени ни у одного главного героя, эпизодические, напротив, поименованы? Думаем, автор хотел этой безымянностью выразить идею о всеобщности, типичности носителей глубинно-

86 Л.Волынский. Первый комбат/Советский рассказ. Т. 2. – М.: Художественная литература, 1975. - С. 52.

44

45

го, непоказного героизма. И не случайно, став своего рода прототипом комбатов в прозе 60 – 70-х годов (Ю.Бондарев, Г.Бакланов, В.Быков), герой Л.Волынского оказался носителем этой идеи.

Таким образом, укрупняется тезис в пользу мысли о том, что рассказ Л.Волынского принадлежит к первым произведениям на военную тему, знаменующим перелом в литературе (преодоление «теории» бесконфликтности и психологическая разработка характера героя).

Выбрав заданный самим фактом развития литературы о войне в 1945 - 1955 гг. путь анализа тех художественных сдвигов, что происходили в воплощении коллизий войны в первое десятилетие, мы не можем обойти творчества писателя с фронтовым опытом Виктора Астафьева. Творчества талантливого, самобытного и в то же время типического для послевоенного пополнения рядов пишущих о войне. Среди таких писателей, как Ю.Бондарев, Г.Бакланов, В.Богомолов, К.Воробьев, В.Кондратьев, Е.Носов, В.Астафьев не выделялся преимущественным выбором темы войны, но был уникален в ее художественном видении.

Активная публикация прозы молодого В.Астафьева относится к 60-м и последующим годам, включая начало XXI века, вплоть до кончины писателя.

Но В.Астафьев начинал в 50-е годы. Его первый рассказ «Гражданский человек» был опубликован в газете «Чусовский рабочий» в 1951 году, а в 1953-м вышла в Перми первая небольшая книжечка «До будущей весны», в которой был и «Гражданский человек», названный впоследствии «Сибиряком». Этот рассказ интересует нас как одно из первых послевоенных произведений малого жанра, отмеченных своеобразием художественной трактовки человека на войне. Хотя, надо сказать, критику этот рассказ не заинтересовал.

Главные события рассказа «Сибиряк» происходят во время боя под деревней Михайловкой. Автор выбрал специально это название деревни и показал ее обычность: «Обыкновенная украинская деревня с белеными хатами, на хатах гнезда аистов, возле хат богатые огороды и сады, на улицах колодцы с журавлями»87. Эта «обыкновенность» составляет контраст событиям, которые будут развиваться дальше.

Немцы расположились за деревней, где находилась удобная для обороны возвышенность. Сколько русские ни старались – враги не отступали. Читатель ожидает традиционного поединка с врагом в напряженно-героической атаке бойцов. Но автор не разрабатывает этого конфликта, сосредоточивая внимание на том, как сибиряк Матвей Савинцев чинил связь.

Именно в этом драматичном эпизоде раскрывается психология героя, чей поединок с немецким снайпером описан без героического

87 Астафьев В. Сибиряк/Антология «Венок славы». – М., 1988. – С. 462.

45

46

ореола, без романтического нагнетания красок. Связист просто делает свое военное дело, как в мирные годы он исполнял дело крестьянское. И только когда бойца настигла вражеская пуля, автор обратился к эмоционально выразительным образам: «Внезапно его, как пилой резануло по животу; яркие круги мелькнули в глазах, зазвенело в голове множество тонких колокольчиков, земля под ногами сделалась мягкой, как торф, и перестала держать его. Он упал, широко раскинув руки, и колючая стерня впилась ему в щеку…»88. Умирающий воин все же нашел в себе силы сжать провод в руках, удержать связь. Земля не удержала человека, но он сделал свое последнее земное дело…

В описании кончины Матвея Савинцева автор отказался от традиционного героизирования (прощание с окружающими, риторика обязательных лозунгов и призывов). Автор вместе с героем увидел: «Мир раскололся от черной молнии пополам, образовав огромную черную щель. В щель эту сначала огоньком, затем раскаленным шариком и, наконец, маленькой искоркой летел Матвей Савинцев, пока не угас. Земля, пахнувшая дымом и хлебом, приняла его с тихим вздохом»89.

Человек и мир. Только такими категориями мыслили писателифронтовики, выражая свою мысль каждый раз по-разному, каждый раз пронзительно трагично и торжественно. В этом случае вспоминаются строки Сергея Орлова: «Его зарыли в шар земной/А был он лишь солдат…»

Уже на переломе первого десятилетия начинающий писатель стремился показать подлинных героев-тружеников войны в образах русских крестьян, с их незыблемой преданностью родной земле, неярким мужеством, стойкостью и совестливостью.

Уже в первом рассказе открылся у В.Астафьева дар видеть природу крестьянскими глазами – живую и всегда животворящую, вечную; на ее фоне, с ее участием и лепит В.Астафьев образы таких героев, как Матвей Савинцев.

«…Когда из-за окоема, над которым все еще не рассеялся дым от вчерашних пожаров, поднялось солнце, – брызнули, рассыпались мелкие искры по полям, в деревенских садах, да в реденьких ветлах, что прижились у ручейка, затянулись ряской, защебетали пичужки, сыпанули трелями соловьи». «Диво дивное! - восклицает автор. – Как они уцелели? Как они не умерли со страха, эти громкоголосые песельники с маленькими сердцами? Поют – и только!»90

Пейзажи, начиная с В.Астафьева, стали многофункциональными в военных рассказах. И в «Сибиряке», и в рассказе «Солдат и мать» лирический пейзаж становится героем произведения, участвуя в раз-

88Астафьев В. Сибиряк/Антология «Венок славы». – М., 1988. – С. 470.

89Астафьев В. Сибиряк/Там же. – С. 472.

90Астафьев В. Сибиряк/Венок славы. – М., 1988. – С. 463.

46

47

витии или в завершении события. Вместе с тем пейзаж - символ неистребимости жизни, а подчас – и русского национального характера. Именно В.Астафьеву принадлежит выражение: «Тот, кто живет в обнимку с природой – добрее душой и лучше».

Критик А.Макаров, один из первых посвятивший творчеству В.А- стафьева обстоятельную статью91, считает, что с рассказа «Солдат и мать» (1954 – 1959 гг.) начинается «струя рассказов о русском характере». На наш взгляд, надо внести в эту мысль существенную поправку: с «Сибиряка» начинается эта «струя», с образа Матвея Савинцева. Его развитие – в рассказе «Солдат и мать», первый вариант которого относится к 1954 году. А.Макаров точно сказал о характере конфликтной основы рассказа: «Солдат и мать», может быть, самый жестокий рассказ В.Астафьева, и не странно ли, что от этой жестокой правды жизни веет необоримой верой в человека?»92 Не потому ли в 70-е годы этот рассказ стал публиковаться в различных источниках (Антология русского советского рассказа (50-е годы), «Венок славы» и др.).

Трагический конфликт этого рассказа – горе матери, потерявшей сына-предателя и заклейменной односельчанами как «фашистка». Мать молча и скорбно несет этот тяжкий крест общественного презрения, осознавая свою вину за сыновнее преступление и потому – невозможность оправдаться; боль и стыд за сына, способность к страшному шагу: «От меня потом все время прятался. Видно, чувствовал: зарублю я его…»93

Психологически точно передан диалог с матерью повествовате- ля-солдата, остановившегося в ее избе по пути на фронт.

-Ваша-то вина какая?

-Мир понапрасну не судит! – Женщина запахнула шаль на груди, будто ей разом сделалось зябко, однако вскоре расслабленно уронила руки и закрыла глаза. – Говорят, гадюка, когда родит, то пожирает гадят, если они не расползутся. А я вот вроде бы и не змея, а тоже…

Видно, у хозяйки перехватило горло или сдавило сердце…»94 Мужество и глубину страданий человека, «без вины

виноватого», писатель сумел возвести в высокую трагедию, питаемую человеческой кровью все из того же страшного источника – война.

Мы не ставим целью анализировать тему «судьбы» в рассказах первого десятилетия, тему, заявленную М.Шолоховым, создавшим «Судьбу человека» в 1956 году. Этот рассказ существует сейчас как хрестоматийное произведение, приближающееся в своем бытовании

кявлениям народного творчества, вроде «Василия Теркина», и лежа-

91Макаров А. Из цикла «Во глубине России…» Виктор Астафьев/Человеку о человеке. Избранные статьи. – М.: Художественная литература, 1974. – С. 444.

92Макаров А. Из цикла «Во глубине России…» Виктор Астафьев/Человеку о человеке. Избранные статьи. – М.: Художественная литература, 1974. – С. 448.

93Астафьев В. Солдат и мать/Венок славы. – М., 1988. – С. 479.

94Астафьев В. Там же. – С.478.

47

48

щее в фундаменте огромного здания научно-публицистической литературы о рассказе. Кроме того, и рассказ и его исследования располагаются в других хронологических рамках.

Однако нам представляется необходимым вписать в ряд трагической литературы о войне, пиком которой для 1945 – 1956 гг. была «Судьба человека» М.Шолохова, и рассказ «Солдат и мать» В.А- стафьева. Развивая тяжкую традицию писать «жестокую правду», всю жизнь выполняя себе же заданный урок, В.Астафьев написал в последнее десятилетие своей жизни роман «Прокляты и убиты». Поднял общество на ту высоту покаяния и очищения, с которой невозможен сейчас иной взгляд на войну.

ВЫВОДЫ И ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Историю рассказа первого послевоенного десятилетия можно условно разделить на периоды:

I. «Кризис» малого жанра (1945 – 1947 гг.). II. Движение к перелому (1948 –1952 гг.).

III. Укрепление новых реалистических тенденций (1952 –1956 гг.). Для первого периода характерно продолжение традиций военной прозы. Типологические особенности рассказов располагаются в

русле этих тенденций: связь с современностью, агитационность, двуединый пафос (любовь – ненависть), возвеличение подвига, прославление человека-героя, победителя. По тематическому признаку на первом месте остаются рассказы о боевых действиях (Б.Полевой); о тех или иных родах войск на войне: медперсонал, связисты, артиллеристы, пехотинцы, летчики (К.Симонов, Г.Николаева); о «незаметных» героях (А.Платонов, Б.Лавренев, В.Астафьев); о советской армии за рубежом (Э.Казакевич); о сопротивлении в тылу врага (Б.Лавренев, Б.Полевой).

48

49

По характеру конфликтной основы рассказы близки между собой способами проявления конфликта (в событийной коллизии и сюжетном развитии) и эстетической спецификой одного плана (конфликт высокого и низкого, порождающий героический пафос, и конфликт низкого и высокого, порождающий сатирический пафос). Рассказам присущ внешний конфликт, порой с облегченным его исходом, «ангажирующей» развязкой. Кризисные особенности отражают усиление позиций «теории» бесконфликтности (Е.Воробьев, Б.Зубавин, Б.Лавренев, А.Бек, П.Павленко).

Редким исключением из этого ряда были рассказы, как бы опередившие свое время. К примеру, «Гибель командарма» Г.Николаевой, «Семья Ивановых» А.Платонова, «Зерно жизни» Ю.Нагибина.

Второй период в развитии рассказа отличается углублением эстетических задач, решаемых авторами, осмыслением причин подвига, истоков мужества народа, диалектики утрат и побед; анализом трагического в жизни страны и отдельного человека; постановкой проблем жизни и смерти, ценности отдельной человеческой жизни.

К 1947 году в литературе начинает преобладать тема возвращения с войны, с которой связаны проблемы мирных забот, восстановления народного хозяйства, этики семейной и трудовой жизни. Поначалу стереотипы конфликтных ситуаций переходят в рассказ о возвращении (Д.Осин «Всей силой сердца», П.Павленко «Рассвет», А.- Письменный «Возвращение»). Ему было присуще облегченное решение жизненных бытовых проблем, неглубокое изображение любовных коллизий, оптимистические исходы конфликтов вообще. Вместе с тем начали появляться немногочисленные рассказы высокого художественного достоинства.

Первым был рассказ «Семья Ивановых» («Возвращение») А.Платонова (1946 г.), на многие годы опередивший разработку темы возвращения как темы подлинно драматической, открывшей литературе 50-х годов возможности художественного психологизма. Написанные в последующие годы рассказы о возвращении можно классифицировать, согласно концепции М.Макиной95, по внутритематическим различиям и структурным особенностям: рассказ как сюжетное завершение военного события («Четыре весны» Н.Емельяновой); победа и возвращение родных и близких («Встреча» Б.Зубавина, «Гараж на канаве» Н.Вирты); возвращение – начало созидательной работы («Жаворонок» В.Лидина, «Рассвет» П.Павленко, «Всей силой сердца» Д.Осина, «Деляги» Ю.Нагибина); эпизоды войны, завязанные на войне отношения – отправные точки событий, развивающихся в мирное время («Нет ничего дороже», «Квадрат карты», «Эта сторона улицы» Е.Воробьева и др.). Герой многих рассказов второго периода

– человек, хозяин своей судьбы.

95 Макина М. Русский советский рассказ/Проблемы развития жанра. – Л., 1975. – С. 207 - 208.

49

50

Эта тематическая дифференциация должна быть дополнена и углублена приложением к рассказам этого периода типологии художественного конфликта. И тогда мы вынуждены отметить, что М.Макина и исследователи 60-х – 70-х годов ограничиваются общими суждениями о слабой конфликтности рассказов второго периода, делая исключение лишь для рассказов о труде и нравственных проблемах мирной жизни, то есть произведений, создаваемых в период перелома (1952 – 1955 гг.).

Мы считаем, что типология конфликтов в рассказах второго периода несколько расширилась. Об этом свидетельствуют рассказы Ю.Нагибина, В.Лидина, С.Антонова, В.Лукашевича, отличающиеся подлинным, но скрытым драматизмом. Он дает себя знать в диалектике душевной жизни человека. Герой этих рассказов – человек и его профессия.

Укрепление новых реалистических тенденций, усиление драматизма русского рассказа - литературный факт третьего периода истории жанра. Новый уровень противостояния антагонистических сил, доведенный до высокого напряжения – отнюдь не в военное время, характеризует очерки и рассказы В.Овечкина «Районные будни», «Ухабы» В.Тендрякова, «Заполярный мед» М.Пришвина. Особый тип «приглушенного» конфликта присущ рассказам с этическими тенденциями В.Лидина, К.Паустовского, И.Соколова-Микитова, М.Пришвина, Ю.Казакова.

Среди рассказов о войне необходимо выделить рассказы «Судьба человека» М.Шолохова, «Первый комбат» Л.Волынского, «Сибиряк» и «Солдат и мать» В.Астафьева. В их основе – трагические конфликты, неразрешимые в пределах предложенных сюжетных коллизий противоречия. Герой, делающий нравственный выбор, выходит на передний план. Эти традиции закрепляются и развиваются в рассказе 60-х – 70-х годов (В.Богомолов, В.Быков, Ю.Бондарев, Г.Бакланов, В.Кондратьев и другие).

Рассмотрев устойчивые типологические качества рассказа первого послевоенного десятилетия на военную тему, выделив его меняющиеся свойства, следует признать: в русском рассказе 50-х годов меняются связи и отношения между событиями и характерами, пути раскрытия героя и обстоятельств, что вносит новые тона и оттенки в понятие художественного конфликта. С углублением в его структуру связаны нарастание психологизма и усиление драматизма рассказа, что ведет за собой возрастание роли условности, возникновение новых форм повествования, усложнение сюжетно-композиционных связей и увеличение изобразительно-выразительных функций каждой художественной детали.

50