4.3. Закон исторических «возрастов» и проблема социального идеала (Христианская цивилизация Западной Европы и России)

Формулировка основного закона исторического развития приводи- лась уже по рукописи 1877 г. В 1868 г., в год начала публикации «Наблюдений», эта формула, положенная в основу научно-историче- ского определения понятия «прогресс» (в статье «Прогресс и религия»), была выражена следующим образом: «История показывает нам, что все органическое, к которому принадлежат народы и целое человече- ство, проходит одинаково чрез известные видоизменения бытия, родится, растет, дряхлеет, умирает» [37, 282]. В 1871 г. (в «Наблюдени- ях»), подводя итог рассмотрения древней истории, а затем в «Публич- ных чтениях о Петре Великом» Соловьев особо выделяет «два возраста народной жизни» — юность и зрелость. В содержательной характеристике этих возрастов и установлении необходимой связи между ними и выражается, по его мнению, основной закон развития народной жизни.

Его формулировка такова: «В первом возрасте народ живет преимущественно под влиянием чувства; это время его юности, время сильных страстей, сильного движения, обыкновенно имеющего следствием зиждительность, творчество политических форм. Здесь, благодаря сильному огню куются памятники народной жизни в разных ее сферах или закладываются основания этих памятников. Наступает вторая половина народной жизни: народ мужает и господ- ствовавшее до сих пор чувство уступает мало-помалу свое господство мысли. Сомнение, стремление проверить его, во что прежде верилось, задать вопрос — разумно или неразумно существующее, потрясти, пошатать то, что считалось до сих пор непоколебимым, знаменует вступление народа во второй возраст или период, период господства мысли» [38, 48].

Оценивая переворот, произошедший в историческом мышлении Соловьева в 60-е гг. и выразившийся в отказе от прежней «историко- философской теории органического развития» и переходе к социологи- ческой теории, в основу которой был положен указанный «всеобщий исторический закон», Н. П. Павлов-Сильванский утверждал: «Теоре- тические взгляды Соловьева на историю сложились в 60-х годах под несомненным влиянием основных идей Бокля. Тот независимый тон, с которым Соловьев критикует Бокля ... не может служить доказа- тельством его действительной независимости от Бокля» [185, 12, 13, 14]. А. А. Левандовский и Н. И. Цимбаев, оговорив, что «вопрос о воздействии идей позитивизма на Соловьева в 1860—1870-е годы сложен и требует дополнительного изучения», вместе с тем утвержда- ют: «Излагая теорию «органического» развития народов, их есте- ственного перехода из одного возраста в другой, Соловьев отдает дань позитивизму, философия которого отказывалась от поисков внутрен- них закономерностей исторического развития человечества, подменяя их аналогиями с законами естествознания» [38, 393]. Имя Бокля при этом не названо.

Иначе смотрит на этот вопрос В. М. Далин, подвергнувший критике оба тезиса Павлова-Сильванского (о резком изменении в 60-е гг. теоретических воззрений Соловьева и о влиянии на него Бокля). Отстаивая точку зрения о решающем воздействии на Соловьева идей Гизо, он приводит, касаясь непосредственно интересу- ющего нас вопроса, следующий аргумент. В его записной книжке начала 40-х гг. окончание чтения книг Гизо было отмечено выводом, заключающим в себе мысль об основных возрастах народной жизни, появившуюся у него, таким образом, задолго до Бокля [117, 374—375].

Приведем данную запись полностью: «Цель истории какого- нибудь народа — показать развитие народного самосознания. Следова- тельно, история каждого народа должна иметь две стороны: сторону младенчества, возраста ... когда народ руководится сердцем. Это обыкновенно период подвигов блестящих, завоеваний, геройства; период ума, когда народ понимает свое назначение и стремится сознательно построить свое государство, определить свою форму; наконец, период упадка, когда нравственные силы народа ослабева- ют...» (цит. по: [117, 374]).

Разделяя с В. М. Далиным критические замечания в адрес точки зрения Н. П. Павлова-Сильванского и отмечая важность приведенного им аргумента, мы не считаем, что он является свидетельством в пользу тезиса о влиянии Гизо на Соловьева в формулировании идеи возрастов народной жизни. В нашей монографии мы уже обратили внимание в этой связи на сходство соловьевского текста с гегелевской формулой развития «народного духа» и его периодизацией «процесса ... жизни каждого всемирно-исторического народа», предполагающей три периода: «выработки реальной индивидуальности»; «ее самостоя- тельности» и «упадка и падения» [7, 212].

Сопоставим оба текста. 1. Соловьев сначала фиксирует «две стороны» в развитии народного самосознания. Можно думать, что это является выражением мысли о двух главных «возрастах» в жизни народа, получившей впоследствии оформление в виде его закона двух возрастов— «чувства» (здесь: «народ руководится сердцем») и «мыс- ли» (здесь: «период ума»). Вместе с тем запись, взятая в целом, показывает и третий период («наконец, период упадка»). Таким образом, двучленная периодизация соединена с трехчленной, как и у Гегеля. 2. У Гегеля первоначальный период продолжается «до (выделено нами.— А. Е.) наступления внутренней законченности», его основной результат — выработка «реальной самостоятельной силы народа, которая затем обращается против его предшественника» [7, 212]. Соловьев акцентирует внимание — в характеристике первого периода — на героической стороне жизни народа, но суть второго периода усматривает, как и Гегель, в самостоятельности народа: он понимает «свое» назначение, строит «свое» государство, определяет «свою» форму. Разница в этом пункте между Гегелем и Соловьевым, на наш взгляд, только в том, что у первого названные процессы смещены на момент перехода из первого периода во второй с той целью, чтобы оставить место для борьбы нового народа с его всемирно- историческим предшественником (эта сторона в чисто «национальной» схеме Соловьева вообще не представлена). Имеет смысл отметить в этой связи и то, что в гегелевской характеристике первого периода (до указанного переходного состояния) присутствуют такие «близкие» Соловьеву констатации, как «разбойничья жизнь» — в отношении греков, «разбойничья шайка» — в отношении первоначального рим- ского государства [7, 228, 268]. 3. И обозначение, и характеристика третьего периода у Гегеля и Соловьева совпадают полностью.

Второе возражение В. М. Далину. В соловьевском конспекте «Философии истории» Гегеля приведенные гегелевские формулировки отсутствуют, но знание им этого произведения как целого едва ли может вызвать сомнение. В еще большей степени важно то, что в проанализированном выше трактате Соловьева «Феософический взгляд на историю России» (1841 г.) мы обнаружили значительный след гегелевского влияния, а с другой стороны, сознательное использование Соловьевым — причем, в качестве главной теоретиче- ской идеи — понятия о двух основных возрастах народной жизни и двух периодах ее исторического развития (религиозном и философ- ском). Следовательно, это понятие возникло у него не только до Бокля, но и до Гизо. Возможно, что в его оформлении в 1841 г. сыграло определенную роль не только изучение Гегеля, но и знакомство с первым «Философическим письмом» Чаадаева (отметившим, как уже говорилось, особую роль «периода юности» в оформлении народов как исторических индивидуальностей).

Однако, как ни важна рассмотренная сторона дела, более существенным является то, что логическая формула 1841 г., напол- нившись содержанием чисто «органического» (в духе естествознания) понимания возрастов народной жизни, и превратившись в 1871 г. во «всеобщий исторический закон», сохранила у Соловьева первоначаль- ный духовный смысл, который несовместим с позитивистским пренебрежением в отношении религии вообще и роли религиозного периода в исторической жизни народа в особенности. Это станет яснее при рассмотрении проблемы общественного идеала, а теперь — возвращаемся к «Наблюдениям», к применению в них (и в других работах 60—70-х гг.) основного исторического закона, к объяснению реального процесса развития.

Соловьев, как было показано, отталкиваясь от факта своеобразия исторических индивидуальностей, шел сначала по пути его объясне- ния с помощью трех основных детерминистических принципов (при их раздельном и совмещенном применении). Введя в действие объяснительную силу всех трех принципов и исчерпав при этом все примеры народных индивидуальностей в древней истории (от Китая до Рима), он предпринимает обзор пройденного пути под новым углом зрения. Его интересует теперь момент единства в исторической жизни рассмотренных народов, а отправным пунктом служит факт ее завершенности у древних народов, их застывания и выпадения из истории, который постоянно констатировался на предыдущем этапе наблюдений, а теперь осмысливается в его общей форме. Этот общий обзор [50, 436—438] заключается выводом: все народы уже пережили свой второй возраст (период мысли).

В силу этого внимание Соловьева переключается на молодые народы, вступившие в историю как раз на данном рубеже (прежде всего, на германские племена). Их преимущество перед античными (греками и римлянами) он видит в том, «что к той же выгоде условий природных и племенных присоединялся запас древней цивилизации, да еще выгоднейшие исторические условия, лучшее воспитание, присоединялась общая жизнь народов при высшей религии» [50, 432]. В свете этой обобщающей характеристики отчетливо выступают те особенности, которые, по мнению Соловьева, наложили печать на ход русской истории и выражают ее специфику в сравнении с историей западноевропейских народов. Их две: 1) «природа-мачеха» и 2) «исто- рия-мачеха» [46, 8—9].

В предыдущем разделе мы показали значение, которое придавал Соловьев в работах 40—50-х гг. роли природных условий в объясне- нии характера и хода русской истории. В XIII томе «Истории России» он делает акцент на специфике этих условий в сравнении России с Западной Европой. Поэтому нельзя принять утверждение Н. П. Пав- лова-Сильванского о том, что только с 60-х гг. (под влиянием Бокля) «влияние природы впервые вошло как главный устой в его новую схему русского исторического развития», а с другой стороны, его тезис, согласно которому различие между русской и западноевропейской историей «Соловьев объясняет единственно различием географиче- ских условий» [185, 14, 16]. В этом последнем случае не принимается в расчет ясное указание Соловьева на второе существенное различие в условиях исторической жизни Западной Европы и России — «исторический фактор». Здесь имеет значение два момента: 1) антич- ное наследие («запас древней цивилизации», «прочный фундамент европейской цивилизации») в Западной Европе — «девственные» пространства, занятые славянами при их поселении в Восточной Европе, и постоянное соседство кочевых племен, «которые не только ничего не могли дать в культурном отношении, но еще и тормозили на протяжении множества лет развитие собственных сил народа и государства» [46, 9]; 2) «история России, подобно истории других государств, начинается богатырским или героическим периодом» (этому моменту, как было выше отмечено, Соловьев придавал исключительное значение при сравнении германских и античных народов), но у восточных славян — это констатировалось и в 1851, и в 1863 гг.— героический период (и само их вступление в историю) начинается «вследствие появления варяго-русских князей и дружин их» [46, 11].

Вместе с тем существенное различие характера исторической жизни русского и западноевропейских народов, обусловленное ука- занными причинами и выразившееся уже на первоначальном этапе (родовой строй Киевской Руси — феодальный строй западноевропей- ского средневековья), не отменяет того общего между ними, что связано с действием основного закона. С этой точки зрения, согласно Соловьеву, и западноевропейская, и русская история проходит два основных периода: 1) древний (соответствующий возрасту «чувства») и 2) новый (соответствующий возрасту «мысли»). Поэтому эпоху средних веков в Западной Европе Соловьев рассматривает — в проти- вовес традиции — не как элемент периодизации всемирной истории, а как «древнюю историю новых государств» [72, 69]. В этом контексте укрупняется и его собственная трехэлементная периодизация русской истории: два первых ее периода включаются в понятие «древней» русской истории. Новая история народов Западной Европы начинается, по Соловьеву, в эпоху великих географических открытий, Возрождения и Реформации; новая русская история, подготовленная XVII столетием,— в эпоху преобразований Петра I.

Общность западноевропейской и русской древней истории в свете основного закона выражается в том, что в этот период «религиозный интерес был не только господствующим, но, можно сказать, исключи- тельным» [46, 50]. В чисто историческом плане особое значение для России имело то обстоятельство, что именно ей пришлось — на всем протяжении этого периода — защищать европейско-христианскую цивилизацию «от разрушительного наплыва азиатских орд» [80, 16]. Имело место отличие и при переходе западноевропейских и русского народов из первого возраста во второй—западные народы всту- пили на путь самосознания, развития философии и науки, опираясь на «запас» античной цивилизации, Россия—посредством усвоения западноевропейской цивилизации [80, 16]. Различие по форме и внешне «заимствованный» характер новой культуры (в обоих случаях) вместе с тем выражали глубинный процесс самоопределения народов, их стремления жить сознательной, разумной и свободной жизнью.

В предыдущем разделе мы рассмотрели соловьевскую характери- стику нового периода исторической жизни европейских народов с точки зрения гносеологического аспекта его сциентистской филосо- фии истории. Но в ней представлен и социально-идеологический, мировоззренческий аспект. Остановимся только на одном вопросе, наиболее выпукло выступающем в его концепции,— на проблеме общественного идеала.

В историографической литературе установлено, что сам Соловьев (примерно с 1842—1843 гг.) считал себя «приверженцем орлеанской династии и министерства Гизо», был убежденным противником крепостного строя, освобождение крестьян в 1861 г. оценивал в качестве необходимого естественного результата «полуторавекового хода нашей истории по новому пути»; что у него постепенно усиливалось ощущение неудачи с проведением реформ в 60-е гг., объяснявшееся наступлением нового «смутного» времени, падением «уважения к власти» и ростом революционного движения (вину за надвигающийся крах государственной власти он при этом возлагал на саму власть, которая — в лице Александра II — не смогла удержать «в сильной руке» процесс проведения преобразований).

Обращение к рукописному наследию Соловьева (прежде всего, в плане сравнения его позиции, выраженной в трактате 1841 г., и зрелых идей, высказанных в рукописном варианте «Наблюдений над исторической жизнью народов» 1877 г.) позволяет полнее представить как общую направленность, так и момент эволюции его общественно-политических взглядов.

Взгляды Соловьева по вопросу об идеале общественной жизни заданы христианством. Здесь необходимо отметить, что существует различие между двумя основными подходами в определении земного назначения христианской веры: личностным и социальным. Так, Н. М. Карамзин (в 1826 г.) утверждал: «Для существа нравственного нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощью божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенности к провиде- нию!» [21, .161]. Соловьев начинает свой путь в рамках другой традиции, для которой идеал, задаваемый христианством, требует максимально возможной христианизации «не только личной, но и общественно-государственной жизни» [180, 8]. Эта традиция в русской философско-исторической мысли восходит к социальным идеалам Филофея (с его знаменитой теорией «Москва — Третий Рим»), а в XIX в., начиная с «Философических писем» Чаадаева, по- лучает новый импульс и новое направление.

В трактате «Феософический взгляд на историю России», как было показано выше, Соловьев поставил Россию (ее историю, народ, государство и религию') в центр мирового развития — в качестве «европейской страны», представляющей «образец христианского государства». Искренняя убежденность в этом, однако, соединялась у Соловьева со стремлением философско-исторического обоснования данного убеждения. Раздвоенность собственных чувства и мысли представлялась ему при этом отражением того всеобщего раздвоения, которое неизбежно наступает у всех народов при их переходе во второй (зрелый) возраст. Однако идеалом общественной жизни, считал Соловьев, является гармония между чувством и разумом, между религией и философией, бессознательным и сознательным способами человеческой жизнедеятельности. Этот общественный идеал Соловьева, предполагающий достижение принципиальной гармонии двух возрастов и двух способов сознания и деятельности в жизни народа, мыслился тогда, в 1841 г. (в виде исключения из правила), как реализованный в историческом существовании России послепетровской эпохи.

Своеобразным отзвуком этого идеала и идеализации на этой основе русской истории является противопоставление в «Истории России» реформ Петра I и революции 1789 г. во Франции. Правда, на этом этапе (в 60-е гг.) Соловьев уже не абсолютизирует историческую жизнь древней России, запоздавшей с переходом во второй возраст на целых два столетия (в сравнении с Европой). В конце 70-х гг. эта тенденция выступает еще более резко. Но самое интересное состоит в том, что смысловая структура идеала устроения общественной жизни посредством гармонизации «ума» и «чувства», «науки» и «религии», нововведений и традиции, реформаторской деятельности и устоев традиционной государственности сохраняется, о чем на- глядно свидетельствует рукопись 1877 г.

В христианской религии, утверждает в ней Соловьев, поставлены «идеалы, которых человек, по своему несовершенству, никогда не достигает, но необходимость стремления к ним чувствует всякий, кто не утратил человеческого достоинства. Таков идеал: будьте мудры как змеи и чисты как голуби» [72, 66]. Мудрость (развитие ума) второго возраста в жизни народной не согласуется в реальном процессе исторического развития народов (и Россия — не исключение) с чисто- той жизни, возникшей в первый, религиозный период. Народы идут «легким путем отрицания», теряя «почву под ногами»: сначала атеизм и насмешки над религией как уделом «невежественной массы», затем «судорожное революционное движение», которое вместе с тем «не ведет ни к чему прочному», наконец, «в мире социально-нрав- ственном»— преобладание расчетов ума, эгоизм вместо любви и «война каждого против всех» [72, 66]. Финал этого пути развития — падение государств и народов. И напротив — «гармоническое сочета- ние начал (ума и религиозного чувства.—А. Е) при переходе из одного возраста в другой ведет к здоровью, долговечию, к соблюдению достоинств, как в отдельном человеке, так и в целом народе» [72, 66]. Этот общественный идеал, к которому призывает религия, и необходи- мость следования ему, вытекающая из «научных наблюдений» над исторической жизнью народов, выступают теперь у Соловьева только как пожелание, как рекомендация.

Таким образом, постепенное освобождение Соловьева от идеализа- ции русской истории (при сохранении прежнего христианского — с точки зрения идеала — взгляда не только на историю Востока, но и на западноевропейскую историю) ставило идеал и реальность на те места, которые они и должны занимать в сознании глубоко верующего человека, занятого научным исследованием. Религия и наука, не пре- тендующие на «чужие» территории, оказываются у Соловьева в отношений взаимной связи и дополнения, не требующих «третьего»" участника — философии. Следовательно, тот теологический элемент во взглядах Соловьева, который был отличен при характеристике его исторической гносеологии, является важным элементом и его исторической онтологии, его сциентистского понимания процесса исторического развития.

Научно-теоретическое осмысление нового периода истории евро- пейских и русского народов с точки зрения общего закона органиче- ского развития (закона «возрастов») не означало, однако, превращения Соловьева в историка-социолога позитивистского толка (в духе программы Бокля), каким его стремится представить Н. П. Павлов- Сильванский. Нагляднее всего об этом свидетельствует характеристи- ка Соловьевым эпохи преобразований Петра I. Павлов-Сильванский выделяет в ней два момента: 1. Опора Соловьева на общий закон развития вела его к «сближению русского исторического развития с западным» [185, 23]; 2. «Научное изучение русского исторического развития Соловьев начал с отрицания исключительного влияния норманнов и монголов, выяснив ход развития, не зависящий от внешних влияний. Свергнув иго периодов норманнского и монгольско- го, он, однако, сохранил третье иноземное иго — петровскую европеи- зацию России, признав в ней по старому явление, определяющее характер нового порядка» [185, 147].

Сразу же бросается в глаза поразительное противоречие. Оказы- вается, свой главный вклад в «научное изучение русского историче- ского развития» Соловьев осуществил в 40-е гг. («свергнув иго» прежних периодизаций древней русской истории), т. е. и до знаком- ства с Боклем, и до применения к русской истории «всеобщего исторического закона» — в период влияния на него «историко- философской теории органического развития», в соответствии с кото- рой он «искал в нашей истории основное движущее начало, характери- зующее все остальное и нашел органичность развития в переходе родовых отношений в государственные» [185, 12]. И напротив, именно в период «влияния» Бокля, при «социологическом» подходе к русской истории, при опоре на закон «возрастов» и при «сближении» России и Западной Европы (причем, именно в отношении эпохи петровских преобразований) его постигает творческая неудача: он сохраняет «разрыв» между древней и новой Россией.

Но обратимся к существу дела. В обеих оценках (и одобрительной, и отрицательной) проявляется, по нашему мнению, недопонимание специфики исторического мышления Соловьева. Обе при этом имеют общую основу: стремление видеть в Соловьеве 60-х гг., прежде всего, - социологически мыслящего историка, которому что-то удается, а что- то нет. Но Соловьев таковым не является, как и в 40—50-е гг. он уже не был «философом русской истории». Он показывает себя в своих главных трудах именно ученым-историком, исследователем и теорети- ком, повествователем и мыслителем, художником и идеологом, моралистом и верующим человеком.

Как мыслитель и теоретик он использует понятие закона исторического развития, но понимает, что с его помощью — при «сближении» русской и западноевропейской истории в новое время — он фиксирует лишь такое общее, за пределами которого остается особенное, т. е. сама история и реальные исторические индивидуально- сти (народы и личности). Во-первых, то, что различает все историче- ские народы (древние и новые), а, во-вторых, то что различает новые христианские народы Европы германского и славянского происхожде- ния. Сближая эти последние между собой, он утверждает, что «вступление России в общеевропейскую жизнь положило начало новой русской истории и обусловило собой особый отдел общеевропей- ской истории» [80, 5]. Различая их между собой, он подчеркивает всемирно-историческое значение эпохи Петра I, факт «решительного влияния» России с этого времени «на судьбы Европы», а следовательно, и «всего мира», исключительность и своеобразие произошедших перемен: «История ни одного народа не представляет нам такого великого, многостороннего преобразования, сопровождавшегося таки- ми великими последствиями как для внутренней жизни народа, так и для его значения в общей жизни народов, во всемирной истории» [47, 541].

Оценки и обобщения такого рода, вытекающие из наблюдений над исторической жизнью народов, полученные в результате объективного сравнительно-исторического их изучения, базирующегося на детерми- нистической объяснительной методологии, столь же органичны для исторического мышления Соловьева, как и его оперирование понятием закона органического развития (закона «возрастов»). Совершенно очевидно, что они не могут измеряться узкой социологической мерой. Подлинный масштаб для понимания такого рода рассмотрения и осмысления истории, которое обнаруживает Соловьев, может быть выражен, как нам представляется, понятием «научного цивилизаци- онно-исторического исследования».

С другой стороны, характеризуя методологические основания исследования Соловьевым русской истории (в 40—50-е гг.), мы показали его стремление к преодолению крайностей социологического (кавелинского) и аксиологически-событийного (погодинского) подхо- дов к пониманию единства процесса развития, стремление стать на точку зрения сциентистского монистического историзма. Данная методологическая ориентация при анализе исторического процесса принципиально родственна с методологией, лежащей в основе выделенного нами типа научного цивилизационно-исторического исследования. Сходство в главном — в единстве: 1) монистического рассмотрения исторических индивидуальностей, 2) их детерминисти- ческого объяснения и 3) синтезирующего истористски-сциентистского понимания природы как двух первых процедур научно-исторического исследования, так и самой реальности исторического процесса развития, подвергаемой с их помощью воспроизведению. Последняя сторона способа мышления Соловьева, выступающая в методологиче- ской рефлексии ученого, сознательно и последовательно выраженная, и есть его собственная философия истории, отличная и от позитивист- ской, и от гегелевской. Это философия истории сциентистского происхождения, истористски-сциентистской направленности.