Диалог в природе как признак жизни и одухотворения в литературе

Всякое бытие знаменуется диалогом, а диалог — свободой. Эту мысль я усвоил еще в 20-е годы у М.М.Бахтина, слушая его выступления, иногда кратчайшие по форме и значительнейшие по насы­щенности мыслями.

В природе существует общение, диалог. Прежде всего в диалог вступает все новое сравнительно с уже существующим. Доказать это довольно просто — так же как доказать, что отсутствие общения в широком смысле этого слова свидетельствует об отсутствии жизни, отсутствии одухотворенного существования, а если это общение в широком смысле необходимо в данном месте и в данном времени, то существование «живого зла», зла, осознающего себя как зло, обреченного на одино­чество, воспринимается особенно остро.

Зло монологично. Мысль эта принадлежит М.М.Бахтину, а так как открыто заявлять о суще­ствовании осознающего себя зла в 20-е годы (годы кульминации зла) было не просто опасно, а невоз­можно, то он изложил свою концепцию диалоги­ческого строения добра и монологического — зла на примере творчества Достоевского, отчетливее всего в интерпретации романа «Идиот». Иносказа­тельность всего романа и главного его персонажа не уменьшает философской мысли Достоевско­го-Бахтина. Во всяком случае, Достоевский строил свою мысль на противостоянии добра и зла на почве иносказания, но в процессе работы над произведением мысль эта становилась все реаль­нее, и именно в этом своем полуреалистическом-полуиносказательном виде стала отчетливо вос­принимаемой и убедительной, стала мыслью Бах­тина, родившейся на почве Достоевского. В первом преобладала философская реалистич­ность, во втором — гениальная интуиция⁵.

Итак, природа разговаривает. Цветок кого-то и о чем-то извещает (пчелу, бабочку, птицу, любое насекомое...). Красота природы не результат слу­чайности, совпадения представлений о красоте человека, растительного и животного мира. Цве­ток предупреждает о своей опасности или без­опасности, твердости или мягкости, дружелюбии или недружелюбии. Ярко-красный цвет имеет ост­ропредупреждающий характер, которого не имеет голубой, синий, белый.

В природе существует общение с довольно большим числом знаков-сигналов самого разного свойства. И это общение имеет самый разный ха­рактер. Общение предполагает не только «говоря­щего», но и слышащего, некоего персонажа, кото­рому сигнал предназначен. Он есть, скажем, у растения. Растение подает цветом сообщение, при этом не только «делового» характера, и по большей части дружественного, если диалог происхо­дит в дружественной атмосфере. Красивый цве­ток, как правило, добрый. И самое замечательное в этой сигнализации доброты – общность призна­ков доброты. И в целом природа дышит добротой и единством.

Еще несколько наблюдений над характером природной сигнализации. Цветок красивый — следовательно, дружественный. Красота преобра­жает «злой» красный цвет в дружественный, если он входит в красивое сочетание и тем способству­ет общению.

Замечательно (можно сказать, поразительно), что в примитивных и высоких, сложных сочетани­ях, составляющих красоту, высокие и низкие (примитивные) одинаково воспринимаются. Это свидетельствует о единении мира красотой. Став­шая банальной фраза, приписываемая Достоев­скому, — «красота спасет мир» — означает не столько то, что красота научит человека добру, сколько то, что красота объединяет мир, прими­рив зло с добром, притупив зло с добром, приту­пив все разделяющее в нем.

Осознание себя существующим немыслимо без осознания наличия рядом с собой «другого».

Можно предположить, что человеку и пчеле нравится одно и то же. На самом деле это не так, разумеется. Эстетические «представления» пчелы во многие тысячи раз короче, чем эстетические представления человека. Они короче во столько же раз, во сколько разум пчелы охватывает меньшее пространство, чем охватывает разум челове­ка. Однако по своему характеру они не разнятся. Практические цели человека не совпадают с теми, которыми руководствуется пчела. Эстетические вкусы человека и пчелы совпадают, хотя отнюдь не по охватываемому пространству. Цветы и Шекспир, однако, во многом совпадают в своих эстетических принципах, но практически пчеле эти принципы нужны в редчайших и в простейших случаях. Обращая внимание на характер тех мо­ментов, в которых пчела и Шекспир или любое существо животного и человеческого сознания совпадают, мы заметим одну любопытную черту. В цвете и в линиях они совпадают, но по содержа­нию и смыслу они совпадать не могут, как не мо­жет совпадать дерево и лес, пруд и море, колодец и река и т.д. Пределы общности могут быть ин­тенсивны, но размеры разнообразны.

По существу можно сказать, что природа фор­малистичнее человека, менее насыщена содержа­нием, тогда как красота у человека более содержа­тельна. Красота может быть доступной в пределах ее восприятия. Капля из моря и капля из колодца, освещенные солнцем, могут обладать одинаковы­ми признаками красоты, но не более.

Красота распространяется на другого в тех случаях, когда для этого существует достаточно «другого». Вот почему в темноте красота может быть очень ограничена или для зрения не сущест­вовать даже вовсе.

Форма может быть придана объекту извне, кем-то «другим», посторонним, «творцом», но форма может быть также воодушевлена самим носителем формы — одушевленным или неоду­шевленным. И такая красота ее может свидетель­ствовать об одушевленности самой вещи.

Различить то или иное происхождение красоты не так трудно. Красота возникает по воле кого-то другого, творца, но может возникнуть и по «соб­ственной воле» или по воле целой породы, племе­ни, сочетания генов.

Чтобы осознавать «другого», необходимо осоз­навать и «себя». Именно понятие «я» свидетельст­вует больше всего о наличии «души», душевности.

Вернемся к упомянутой в начале теме свободы. Свобода позволяет состояться объединению, по­зволяет быть не только одушевленным, но и движу­щимся, общающимся. Без свободы не может быть не только свойственного большинству живого мира объединения, но и существования «живого мира», что не совсем совпадает с тем, что мы под­разумеваем под «живым существованием».

Наконец, последнее свойство одухотворения, жизни — наличие в природе свободы. Полное от­сутствие соприкосновения нескольких бытии го­ворит об отсутствии жизни, но и тесное, «камен­ное» слияние двух или более объектов в один в еще большей мере. Свидетельствует об отсутствии жизни.

Высокое искусство отличается еще одной чертой, которая оживляет созданное «другим». Ис­кусный творец может создать персонаж, который по своим законам совершенствует себя и продви­гается к одушевленности, хотя никогда и не до­стигает ее. Два примера в этом отношении осо­бенно ярки — это Татьяна Ларина Пушкина и князь Мышкин Достоевского. Оба персонажа ста­новятся по мере развития действия в произведени­ях более и более совершенными. Первый персо­наж, Татьяна, сама преобразует себя из деревен­ской барышни в светскую даму, совершенствуясь через чтение, общение, знакомство с другими пер­сонажами. Второй персонаж — князь Мышкин — сам освобождается от дурных черт, постепенно становится добрым и свободным человеком. Пер­сонажи Пушкина и Достоевского в данном случае живут, как подсказывает им их собственная раз­вивающаяся суть.

Однако... Даже если мы в посредственных дра­ме, романе или повести замечаем изменение черт личности, то все же они не делаются ожившими и действуют только «как бы» самостоятельно, на самом же деле оставаясь мертвыми.

Отходя от оживления и приближаясь к омер­твению, мы замечаем только одно: персонаж, будь то в жизни или в литературе, связан с неподвиж­ностью. В результате самым прочным символом смерти является камень, металл, песок (если недвижим ветром).

Промежуточные между оживлением и омер­твением явления — море, озеро, просто вода. Вода движется под влиянием ветра и вместе с тем по причине присущей ей склонности к движению.

Высшая форма красоты — та, которая хотя бы в незначительной степени строит сама себя, со­вершенствует себя, приближается к живому. Чем больше литературный персонаж продолжает чер­ты, внесенные в него автором, тем выше и сама красота в предмете, тем выше и сам творец.

Красота жива, и чем живее она, тем совершеннее.

Лихачев Д.С. Диалог в природе как признак жизни и одухотворения

в литературе // Лихачев Д.С. Очерки по философии художественного

творчества. – СПб., 1999. - С. 166 – 172.

Прохоров Евгений Павлович