Человек в пушкинском романе в стихах

Строя текст как непринужденную беседу с читателем, Пушкин постоянно напоминает, что сам он — сочинитель, а герои рома­на — плод его фантазии:

Я думал уж о форме плана, И как героя назову... (VI, 30).

Промчалось много, много дней С тех пор, как юная Татьяна И с ней Онегин в смутном сне Явилися впервые мне... (VI, 190).

Без них Онегин дорисован. А та, с которой образован Татьяны милый Идеал... (Там же).

Одновременно, широко включая в текст метатекстовые рассуж­дения о правилах построения текста, Пушкин знакомит нас с

щее время самые резкие смены планов не вызывают у зрителей никаких труд­ностей и не нарушают единства восприятия. То, что Л. Толстой резко увели­чивает повторы деталей внешности своих героев, возможно, связано с начальной позицией его романов, стоящих у истоков традиции многопланового и много­фигурного повествования, в котором рост сюжетных линий и их переплетений, резкое увеличение числа персонажей требовали дополнительных средств для «склеивания» отдельных персонажей,

96

многочисленными дорогами, по которым тем не менее он не ведет свое повествование. Он перечисляет ряд типов и способов созда­ния романных персонажей, но делает это для того, чтобы укло­ниться от них:

Свой слог на важный лад настроя, Бывало, пламенный творец Являл нам своего героя Как совершенства образец (VI, 56).

Не муки тайные злодейства

Я грозно в нем изображу,

Но просто вам перескажу

Преданья русского семейства,

Любви пленительные сны,

Да нравы нашей старины (VI, 57).

Ни по одному из этих путей, так же как и по ряду дру­гих, демонстративно прокламированных автором, роман не идет. Исключительно активное уподобление персонажей романа литературным стереотипам (то от лица автора, то в порядке самоопределения героев) неизменно завершается разоблачением ложности подобных уподоблений. При этом персонажи получают чисто негативную характеристику по контрасту с определенными литературными типами.

Утверждение, что герой не является ни одним из щедро пере­численных литературных типов, приводит читателя к убеждению, что герой вообще не является литературным персонажем и не под­чиняется законам литературы. Тынянов имел все основания утвер­ждать: «Роман этот сплошь литературен; герои и героини яв­ляются на фоне старых романов как бы пародическими тенями; «Онегин» как бы воображаемый роман: Онегин вообразил себя Гарольдом, Татьяна — целой галереей героинь, мать — также. Вне их — штампы (Ольга), тоже с подчеркнутой литературно­стью»¹. Однако эффект такого построения прямо противоположен: текст вообще как бы перестает быть литературой, а действующие лица — как бы и не литературные персонажи, а живые личности.

Эта особенность позволяет Пушкину одновременно уверять читателей, и что герои — плоды его художественной фантазии, а следовательно, должны подчиняться законам литературы, и что они — реальные люди, приятели и знакомцы автора, никакого отношения к литературе не имеющие.

Кроме того, реставрируя уже составленную им романтическую мифологию отношения автора и героя, Пушкин в конце романа намекает на связь между героиней и некоторым объектом утаенного чувства поэта:

А та, с которой образован

Татьяны милый Идеал...

О много, много Рок отъял! (VI, 190).