1 Наиболее подробно идея сюжетной симметрии развита а работе: б л а-гой д. Д. Мастерство Пушкина.—м., 1955.—с. 178—198. 104

герои трактуются Пушкиным динамически»¹. Выготский при этом имеет в виду и частично цитирует положение Тынянова, согласно которому художественное единство героя принципиально отли­чается от бытового представления о единстве внехудожественной личности человека: статическому и целому, лишенному внутренних противоречий бытовому восприятию человека (и наивным пере­несениям этого восприятия в мир литературных произведений) противостоит динамическое соотнесение противоречивых кусков повествования, из которых художественное сознание, актом твор­ческого насилия, воссоздает вторичное единство художественного образа. «Достаточно того, что есть знак единства, есть категория, узаконивающая самые резкие случаи его фактического наруше­ния и заставляющая смотреть на них как на эквиваленты единства. Но такое единство уже совершенно очевидно не является наивно мыслимым статическим единством героя; вместо знака статической целостности над ним стоит знак динамической ин­теграции, целостности. <...> И достаточно знака героя, имени героя, чтобы мы не присматривались в каждом данном случае

к самому герою»².

Однако общая плодотворность приведенных выше положений не снимает их односторонности и потребности в коррекции.

С одной стороны, представление о литературном персонаже как динамической интеграции противоречивых свойств, постав­ленных под условный знак структурного единства, свойственно, как сознательная установка, отнюдь не всем типам художест­венного обобщения. В западноевропейской художественной тра­диции оно обычно связывается с именами Шекспира и Сервантеса, в русской — ведет свое начало от «Евгения Онегина» (в этом отношении примеры из Достоевского, которые приводит Выгот­ский, доказывают скорее наличие в этих романах пушкинской традиции, а не мысль о нормативности такого построения для любого романа вообще). Существует не менее мощная тра­диция мировых повествовательных жанров, ориентированная на удаление из образов героев любых взаимопротиворечащих свойств. Кстати, та романная традиция, которую мог иметь в виду Пушкин, в значительной мере определялась именно этой тенден­цией: она свойственна и Ричардсону, и Метьюрину, и Нодье, и Руссо как автору «Новой Элоизы». Такие произведения, как «Племянник Рамо», «Манон Леско» или «Исповедь» Руссо, на этом фоне выступали как разрозненные и не образующие тра­диции факты.

С другой стороны, целостность и статичность внелитератур-ного — бытового — представления о человеке весьма не безуслов-

¹ Выготский Л. С. Психология искусства.— М., 1968.— С. 283.

²Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка: Статьи.— М., 1965.— С. 27 (курсив Ю. Н. Тынянова.— Ю. Л.). Ср.: Чудаков А. П. Статья Ю. Н. Ты­нянова «О композиции «Евгения Онегина» // Памятники культуры. Новые откры­тия.—М., 1975.—С. 123.

105

на. Такая статическая целостность образуется при словесном пересказе, в форме художественного повествования, наших впечатлений от определенной личности. Само же непосредствен­ное наблюдение всегда отрывочно, фрагментарно и противоречиво. Склеивание и унификация этих впечатлений в единый образ — результат вторичных психологических операций, не свободных от влияния художественного опыта.

Таким образом, слишком смело было бы утверждать, что художественное и нехудожественное моделирование человеческой личности имеют вечные, статически противопоставленные призна­ки, которые могут быть имманентно описаны вне их взаимной соотнесенности. Духу мысли Тынянова, как кажется, более будет соответствовать представление о них как о динамической, взаимно соотнесенной системе, постоянство которой заключается во взаимном отличии, а функция — в периодической агрессии через разделяющую их границу в структуре культуры. В эпоху Пушкина именно литературным повествовательным текстам при­писывались свойства большей организованности и упорядочен­ности, чем та, которая свойственна потоку жизни:

И поэтического мира Огромный очерк я узрел, И жизни даровать, о лира! Твое согласье захотел¹. Разрушая плавность и последовательность истории своего героя, равно как и единство характера, Пушкин переносил в ли­тературный текст непосредственность впечатлений от общения с живой человеческой личностью. Только после того, как онегин-ская традиция вошла в художественное сознание русского читателя как своего рода эстетическая норма, стало возможным преоб-i ражение цепи мгновенных видений автором героя в объяснение его характера: непосредственное наблюдение повысилось в ранге и стало восприниматься как модель. Одновременно жизни стали приписываться свойства простоты, цельности, непротиворечи-вости. Если прежде жизнь воспринималась как цепь бессвязных наблюдений, в которых художник силой творческого гения_: вскрывает единство и гармонию, то теперь бытовое наблюдение приравнивалось к утверждению, что человек прост и непротиво­речив; поверхностный наблюдатель видит рутинное благополучие и пошлое, обыденное единство там, где художник вскрывает то, «чего не зрят равнодушные очи» (Гоголь),— трагические раз­рывы, глубинные контрасты.

«Евгений Онегин» знаменует момент равновесия этих двух тенденций, что подразумевало не только приписывание литера­туре свойств жизни, но и жизни — черт литературы. В этом смысле чрезвычайно знаменателен конец пушкинского романа: приложив столько усилий к тому, чтобы финал «Онегина» не напоминал

Баратынский Е. Полн. собр. стихотворений.—М., 1936.—Т. 1.—С. 168.

106

едней части», Пушкин

друг приравнивает Жизнь (с заглавной буквы!) роману и

заканчивает историю своего героя образом оборванного чтения:

Блажен, кто праздник Жизни рано

Оставил, не допив до дна

Бокала полного вина,

Кто не дочел Ее романа

И вдруг умел расстаться с ним,

Как я с Онегитрадиционных описаний «при конце послным моим (VI, 190).

Поэт, который на протяжении всего произведения выступал перед нами в противоречивой роли автора и творца, созданием которого, однако, оказывается не литературное произведение, а нечто прямо ему противоположное — кусок живой Жизни, вдруг предстает перед нами как читатель (ср.: «и с отвращением читая жизнь мою»), т. е. человек, связанный с текстом. Но здесь текстом оказывается Жизнь. Такой взгляд связывает пушкинский роман не только с многообразными явлениями последующей русской литературы, но и с глубинной и в истоках своих весьма архаиче­ской традицией.

Мы любим, говоря о Пушкине, именовать его родоначаль­ником, подчеркивая тем самым связь с последующей и разрыв с предшествовавшей ему эпохой. Сам Пушкин в творчестве 1830-х гг. более был склонен подчеркивать непрерывность куль­турного движения. Резкое своеобразие художественного построе­ния «Евгения Онегина» лишь подчеркивает его глубокую дву­стороннюю связь с культурой предшествующих и последующих эпох.