Глава I. Государство как произведение искусства.

 

В подлинном смысле слова эта книга является всего лишь

попыткой, и автор вполне отдает себе отчет в том,

что он пытается решить чрезвычайно сложную задачу, используя весьма ограниченные средства. Но если бы он и мог отнестись с большей уверенностью к своему исследованию, то вряд ли мог бы ожидать одобрения сведущих людей. Духовные черты культурной эпохи, возможно, с разных точек зрения выглядят неодинаково, и если речь идет о цивилизации, которая и сейчас продолжает оставаться образцом для нашей, то субъективное восприятие и суждения автора и читателя должны каждый раз смешиваться. В безбрежном море, куда мы погружаемся, есть множество возможных путей и направлений, и те исследования, которые выполнялись для этой работы, могли бы не только быть использованы кем-либо совершенно иным образом, но и дать повод к тому, чтобы сделать совершенно другие заключения.

Предмет данного исследования сам по себе достаточно важен для того, чтобы сделать желательными многочисленные изыскания, побудить высказаться исследователей с самыми различными взглядами. Мы же в данный момент будем удовлетворены, если нас терпеливо выслушают, а эта книга будет воспринята как единое целое. Существенной трудностью в изучении истории культуры является то, что приходится разлагать духовный континуум на отдельные часто как будто произвольные категории, чтобы вообще каким-либо образом изобразить его. Наибольший пробел в данной книге мы хотели бы восполнить работой «Искусство Возрождения», но это намерение осуществлено лишь в малой степени¹.

 

==8

 

Борьба между папами и Гогенштауфенами¹** оставила Италию в политической ситуации, существенно отличавшейся от ситуации в прочих западноевропейских странах. Если во Франции, Испании, Англии ленная система сложилась таким образом, что, прекратив свое существование, она сменилась монархическим единым государством; если в Германии она, по крайней мере обеспечивала внешнее единство Империи, то в Италии к нему не было никаких подступов. В лучшем случае императоры в XIV веке воспринимались и почитались не как верховные властители ленов, но как носители верховной власти, поддерживающие уже существующие властные права; папство же со своими сторонниками и опорой в обществе было достаточно сильным, чтобы воспрепятствовать любому будущему единству, не будучи, однако, способным само его создать². Между обеими сторонами было множество политических образований, - города и тираны - частично уже ранее сложившиеся, частично возникшие вновь, существование которых соответствовало фактическому положению вещей³. В них проявляется дух современного европейского государства, впервые свободно предоставленный собственным внутренним устремлениям; они демонстрируют в достаточной мере свой ничем не ограниченный эгоизм в его наиболее устрашающем виде, пренебрегая любым правом, подавляя в зародыше любое здоровое образование. Нотам, где это направление преодолевается или уравновешивается, в истории появляется нечто новое: государство как сознательно задуманное построение, как произведение искусства. В городах-республиках, так же, как и в государствах с тираническим образом правления, эта тенденция сказывается существенным образом и определяет как их внутренний облик, так и их внешнюю политику.

Ограничимся рассмотрением государства с тираническим образом правления как наиболее законченного и ярко выраженного типа.

                                    ***

Внутреннее состояние территорий, управляемых тираническими властителями, иллюстрируется хорошо известным примером норманнских областей Южной Италии и Сицилии, преобразованных императором Фридрихом II^2*. Сформировавшись как личность в среде постоянных угроз и измен рядом с сарацинами, он, первый современный человек на тро­

 

==9

не, рано научился полностью объективной оценке окружающего мира и обращению с ним. К этому еще добавилось надежное, весьма близкое к истине, знание устройства и образа правления сарацинских государств и борьба не на жизнь, а на смерть с папами, вынуждавшая обе стороны максимально использовать все мыслимые силы и средства.

 

Распоряжения Фридриха (особенно с 1231 г.) направлены на полное уничтожение ленного государства, на превращение народа в безвольную, безоружную и в высочайшей степени доступную для манипулирования массу. Он централизовал судебную власть и управление в масштабах, неслыханных прежде в Западной Европе; никакая должность более не могла быть занята по выбору народа под угрозой опустошения данной местности и превращения его жителей в крепостных.

Налоги, основанные на всеобъемлющем кадастре и магометанских порядках, взимались тем жестоким и мучительным способом, без применения которого жителей Востока нельзя принудить расстаться со своими деньгами. Народа как такового больше нет, есть только покорная контролируемая масса подданных, которые, к примеру, не имели права без специального на то разрешения учиться и заключать браки на стороне; университет Неаполя практиковал первое известное в истории принудительное обучение, в то время как Восток, по крайней мере, в этом отношении предоставлял свободу своим жителям. Напротив, поистине магометанским было то, что Фридрих подчинил себе всю средиземноморскую торговлю, отбирал в свою пользу многие товары и препятствовал своим подданным вести торговлю. Халифы Фатимиды³* с их тайным учением неверия были (по крайней мере, в начале) терпимы по отношению к верованиям своих подданных, Фридрих же, напротив, венчает свою систему управления инквизицией, что тем более не заслуживает оправдания, если принять во внимание его преследования свободомыслящих городских жителей в качестве еретиков. Полицией внутри государства и ядром армии в войнах ему служили сарацины, переселенные из Сицилии в Лючерию и Ночеру, глухие к любым мольбам и безразличные к церковному отлучению. Подданные, отвыкшие от оружия, позднее совершенно спокойно отнеслись к свержению Манфреда и воцарению Анжуйского дома⁴*; последний (Карл I Анжуйский - Ред.), однако, унаследовал тот же самый механизм управления государством и продолжал использовать его.

Наряду с императором, проводившим политику централизации, появился своеобразный узурпатор: его викарий и зять Эццелино да Романо⁵*. Он не является представителем государствен­

 

К оглавлению

==10

ной власти, так как его деятельность протекала главным образом в борьбе за власть в Северо-восточной Италии; однако для последующего времени он является политическим примером не менее важным, чем его венценосный покровитель. Все предыдущие завоевания и захваты велись в средние века либо за действительное или мнимое наследство и иные права, или же против иноверцев или отлученных от церкви. Здесь же впервые предпринимается попытка основать государство посредством массовых убийств и бесчисленных мерзостей, т. е. С использованием любых средств для достижения цели. Никто и нигде впоследствии не сумел превзойти Эццелино в чудовищности совершенных преступлений (даже и Чезаре Борджа⁶"), однако пример был дан и свержение Эццелино не стало для народов восстановлением справедливости и предостережением будущим злодеям.

И напрасно св. Фома Аквинский, урожденный подданный Фридриха, выступал в такое время с теорией конституционной власти, по которой властитель мыслится опирающимся на назначенную им верхнюю палату пэров и на избранную народом палату представителей. Это осталось гласом вопиющего в пустыне, а Фридрих и Эццелино были и остались для Италии самыми значительными политическими феноменами XIII столетия. Их образы, ставшие уже полулегендарными, составляют основное содержание «Ста старых повестей», первоначальная редакция которых приходится как раз на это время⁵. Уже здесь Эццелино с робкой почтительностью берется под защиту, что противоречит общему впечатлению от этого произведения. На его личности замкнулся целый ряд литературы от хроники очевидцев до полумифологической трагедии⁶.

                                       ***

Крупные и мелкие властители XIV в. могут служить примером того, что эти впечатления не были забыты. Их жестокости и преступления потрясают и подробно описаны в исторической науке; однако они представляют интерес как полностью самостоятельные и соответственно этому организованные государства.

Сознательное подсчитывание на будущее всех средств, о чем ни один тогдашний правитель вне Италии не имел представления, в сочетании с почти абсолютной властью внутри государства, привело к появлению особых человеческих типов и форм жизни⁷. Главный секрет власти более мудрых тиранов заключался в том, что они, насколько это было возможно, ос­

 

==11

тавляли налоги такими, какими они их находили или установили в начале правления; поземельный налог, основанный на кадастре, определенные налоги на потребление, и въездные и выездные пошлины, к которым еще добавлялись доходы от частных имуществ правящего дома; единственное возможное их увеличение зависело от роста всеобщего благосостояния и средств сообщения. О займах в том виде, как они существовали в городах, не было и речи, скорее практиковались хорошо продуманные акты насилия, при условии, что остается неизменным состояние общества, такие акты насилия, как, например, смещение высших финансовых чиновников и лишение их имущества в истинно султанском духе⁸. За счет этих доходов стремились содержать двор, телохранителей, наемников, постройки и шутов, а также талантливых людей искусства, входивших в ближайшее окружение властителя. Нелегитимность, сопровождаемая постоянными опасностями, окружает властителя; самый нерушимый союз, который он только может заключить с кем-либо, - это союз с высочайшим образом духовно одаренными людьми, без оглядки на их происхождение. Либеральная снисходительность князей Северной Италии в XIII в. относилась лишь к рыцарям, служилому дворянству и миннезингерам. Иными словами, перед нами - мыслящий монументальными образами, жаждущий славы итальянский тиран, нуждающийся в таланте как в таковом. Поэт или ученый служат ему новой опорой; он почти ощущает новую легитимность.

В этой связи всемирно известен властитель Вероны, Кан Гранде делла Скала⁷*, содержавший при своем дворе в лице блистательных изгнанников всю Италию. Писатели не остались неблагодарными: Петрарка, чьи визиты к этим дворам вызывали столь озлобленную хулу, создал идеальный образ властителя XIV века⁹. Он требует от своего адресата – властителя Падуи - очень многого и великого, однако в той мере, в какой считает его способным к этому. «Ты должен быть не господином твоих граждан, а отцом отечества и любить их, как своих детей¹⁰ и даже как самого себя. Оружие вассалов и наемников направляй против врагов - своим же подданным яви лишь милость; я имею в виду лишь тех, кто любит существующий порядок; тот же, кто мечтает о переменах, - бунтовщик и враг государства, и против таких должно применять строгость».

Здесь в подробностях выступает известный предрассудок, представление о всевластии государства; властитель должен заботиться обо всем: строить и содержать церкви и общественные здания, следить за порядком на улицах¹¹, осушать болота,

==12

 обеспечивать поставки вина и хлеба; справедливо распределять налоги, помогать беспомощным и больным и оказывать свою поддержку и дружбу выдающимся ученым, которые в свою очередь должны печься о его славе.

Однако при общих светлых сторонах и заслугах отдельных властителей XIV век обнаружил недолговечность и ненадежность тирании подобного рода. Так как в силу внутренних причин политические образования, описываемые нами, тем стабильнее, чем больше их размеры, то сильные государства стремились поглотить слабые. Сколько же мелких властителей в то время было принесено в жертву одному лишь роду Висконти⁸*! Однако эта внешняя опасность почти в каждом случае сопровождалась внутренними волнениями, и обратное воздействие такого положения на характер властителя было почти всегда чрезвычайно вредным. Неправедная власть, жажда наслаждений и себялюбие, с одной стороны, враги и изменники — с другой, неизбежно превращали властителя в тирана в наихудшем смысле этого слова.

Лишь в минимальной степени можно было доверять своим ближайшим родственникам. Где все вокруг было нелегитимным, там не могло возникнуть и прочное наследственное право ни для передачи власти, ни для раздела имущества, и, наконец, в угрожающие моменты решительный кузен или дядя свергал несовершеннолетнего или же ни к чему не способного княжеского сына в интересах самой же династии. Велись также постоянные споры о признании или непризнании незаконнорожденных детей.

Это приводило к тому, что целый ряд таких семейств осаждался озлобленными, мстительными родственниками - обстоятельство, которое нередко вызывало открытую измену или  зверское истребление целых семей. Некоторые же, живя в изгнании, были преисполнены терпения и объективно оценивали свое положение, как, например, тот Висконти, который стал рыбаком на озере Гарда^{12 9}: посланец его врага прямо спросил его, когда он собирается вернуться в Милан, и получил ответ: «Не раньше, чем тогда, когда творящиеся там преступления превысят мои собственные». Подчас и родственники стоящего у власти приносили его в жертву всюду попираемой общественной морали, чтобы спасти династию¹³. Кое-где власть опирается на правящее семейство, таким образом, что глава его связан необходимостью одобрения семьи; но и в этом случае раздел имущества и влияния часто вызывал самые ожесточенные распри.

У всех тогдашних флорентийских авторов мы встречаем про ходящую через их произведения глубокую ненависть к такому образу жизни. Уже одни только помпезные, разукрашенные одежды,

==13

 при помощи которых князья, возможно, хотели в большей степени воздействовать на народную фантазию, нежели удовлетворить свое тщеславие, вызывают сарказм этих авторов. Горе тому, кто попадался им на язык, как новоиспеченный дож Аньело Пизанский (1364 г.), который выезжал с золотым скипетром в руках и затем показывался в окне своего дома, «словно реликвия», опираясь на ковры и подушки, шитые золотом. Властителю полагалось прислуживать, преклонив колена, как императору или папе ¹⁴. Однако чаще эти старые флорентийцы повествуют о возвышенной серьезной манере. Данте¹⁵ великолепно изображает низкую, бросающуюся в глаза страсть новых властителей к господству и богатству. «Их трубы, колокола, рога и флейты не издают ничего, кроме возгласов: «К нам, палачи! К нам, разбойники!» Замок тирана изображают высоким, уединенным, полным казематов и подслушивающих устройств¹⁶, средоточием зла и горя. Другие предсказывают несчастье тому, кто пойдет служить тирану¹⁷, и жалеют, в конце концов, и самого тирана, который непременно является врагом всех добрых и порядочных людей, не может ни на кого опереться и на лицах подданных читает мечту свергнуть его. «По мере того как тирания возникает, растет и укрепляется, внутри нее самой возникает материал, который ее уничтожит»¹⁸. Отчетливо выявляется глубочайшее противопоставление. В то время Флоренция выдвинула множество ярких индивидуальностей, а тираны не выносили никакой другой индивидуальности кроме своей собственной и своих прислужников. Ведь уже был осуществлен полный контроль над человеком вплоть до паспортной системы и ограничений свободы передвижения¹⁹.

Жуткое и богопротивное в таком образе жизни получило в мыслях современников еще один особый оттенок из-за общеизвестной веры в звезды и неверия некоторых властителей. Когда последний Каррара¹⁰* в своей пораженной эпидемией чумы Падуе (1405 г.) уже не мог удерживать стены и ворота окруженного венецианцами города, его телохранители часто слышали, как он ночами призывал дьявола, умоляя, чтобы тот убил его!

 

                                            ***

Наиболее полный и поучительный пример такой тирании XIV века - бесспорно, правление дома Висконти в Милане после смерти архиепископа Джованни (1354 г.)¹¹*. У Бернабо несомненно сразу же проявляется фамильное сходство с самыми страшными римскими императорами²⁰:

==14

 высшей целью государства становится княжеская охота на кабанов; того, кто пытается помешать ему в этом, жесточайшим образом казнят; трепещущий народ должен кормить пять тысяч его охотничьих собак и нести строжайшую ответственность за их надлежащее содержание. Налоги выбивались любыми мыслимыми средствами, была собрана огромная сумма: каждая из семи дочерей Бернабо получила 100 000 золотых гульденов. После смерти его супруги (1384 г.) появился указ «подданным», которые должны были так же, как прежде они разделяли с ним радость, теперь разделить с ним печаль и в течение года носить траур. Особенно характерным является заговор, в результате которого его племянник Джангалеаццо (1385г.) одержал над ним верх, - один из тех удавшихся заговоров, при описании которых у позднейших хронистов замирает сердце²¹.

У Джангалеаццо отчетливо проявляется истинное стремление тирании к грандиозности.

Затратив 300 000 золотых гульденов, он начал строительство гигантских дамб, чтобы отвести Минчо от Мантуи и Бренту от Падуи и сделать эти города беззащитными²²; поистине вполне можно было бы представить себе, что он намеревался осушить лагуны Венеции.

Он основал²³ «чудеснейший из всех монастырей» Чертозу ди Павия и Миланский собор, «по величине и великолепию превосходящий все церкви христианского мира», возможно, и дворец в Павии, строительство которого начал его отец Галеаццо, а он завершил Дворец был самой роскошной княжеской резиденцией в тогдашней Европе. Там же он поместил и свою библиотеку, и большую коллекцию реликвий святых, посвятив им особый культ.

Для такого князя, как Джангалеаццо было бы странным отсутствие стремления к вершинам власти в политической области. Король Венцель ¹²* (1395 г.) сделал его герцогом, но в его планы входило никак не меньшее, чем Итальянское королевство²⁴ или императорская корона, когда в 1402 году он заболел и умер.

Все государства, находившиеся под его властью, должны были ежегодно платить ему сверх регулярных налогов, достигавших суммы в 1 200 000 золотых гульденов, еще и 800 000 в виде чрезвычайных субсидий. После его смерти государство, созданное им различными насильственными способами, распалось, и прежние его части уже не могли быть удержаны в ее составе. Кто знает, кем бы стали его сыновья Джован Мария (1412 г.), и Филиппе Мария (1447 г.), живи они в другой стране, ничего не зная о своем роде. Но в качестве своего родового наследия они сполна унас­

 

==15

ледовали чудовищный капитал жестокости и трусости, который в этом роду передавался из поколения в поколение.

Джован Мария, как и отец, прославился своими собаками, но уже не охотничьими, а чудовищными зверями, натасканными терзать людей; имена этих собак дошли до нас, как и имена медведей императора Валентиниана¹³*²⁵. Когда в мае 1409 года вовремя еще продолжающейся войны голодающий народ кричал ему на улицах «Расе! Расе!» (Мир!, Мир!), он приказал своим наемникам рубить направо и налево, и они прикончили 200 человек; при этом под страхом виселицы было запрещено произносить слова расе и guerra (война), и даже священникам было предписано произносить вместо «dona nobis pacem» «dona nobis tranquillitatem»¹⁴*. Наконец, несколько заговорщиков использовали ситуацию, когда Фачино Кане¹⁶*, великий кондотьер безумного герцога, лежал при смерти в Павии, и убили Джован Мария в Милане возле церкви Сан Готтардо; однако в этот же день умирающий Фачино заставил своих офицеров поклясться в том, что они помогут наследнику Филиппо Мария, и предложил также²⁶, чтобы его супруга вышла после его смерти замуж за Филиппо, что вскоре и произошло; ее звали Беатриче ди Тенда. О Филиппо Мария речь еще впереди.

И в такое время Кола ди Риенцо¹⁶* надеялся, опираясь на пошатнувшийся энтузиазм обнищавшего населения Рима, построить новую систему власти в Италии. В сравнении с властителями типа Висконти он кажется жалким обреченным дурачком.

                                     ***

 В XV столетии характер тиранического правления меняется. Многие из мелких тиранов и некоторые из более крупных, например Скала и Каррара, погибли; более могущественные увеличили свои владения и внутренне сформировали их более определенно. При новой Арагонской династии¹⁷" Неаполь стал более могущественным. Однако наиболее характерным для этого столетия является стремление кондотьеров к независимой власти, даже к короне – дальнейший шаг по пути к чисто реальному и высокая награда, как за талант, так и за злодейство. Более мелкие тираны, дабы обеспечить себе поддержку, охотно идут теперь на службу к более крупным, становятся кондотьерами, которые обеспечивают своих властителей деньгами, гарантируют безнаказанность за преступления, возможно, даже способствуют расширению подвластных им земель.

В целом крупные и мелкие из них должны были стараться действовать более осмотрительно и расчетливо, воздерживать­

 

==16

ся от слишком массовой жестокости, они могли совершать лишь столько зла, сколько нужно было для их целей, - это прощалось им незаинтересованными. О пиетете, существовавшем в легитимных западноевропейских княжествах, здесь нет и помина, самое большее - это разновидность столичной популярности, существенную помощь итальянским князьям должны были оказывать лишь талант и холодный расчет. Характер Карла Смелого¹⁸*, который с необыкновенной страстностью стремился к достижению абсолютно нереальных целей, был настоящей загадкой для итальянцев. «Швейцарцы - ведь это сплошь крестьяне, и даже если перебить их всех, это не принесло бы никакого удовлетворения бургундским магнатам, которые стремились погибнуть в бою. Если бы герцог получил Швейцарию без сопротивления, то его годовые доходы не возросли бы и на 5000 дукатов и т. д. »²⁷. О том средневековом, что было в Карле, его рыцарских фантазиях и идеалах, обо всем этом в Италии немели никакого понятия. А то, что он раздавал оплеухи своим подчиненным военачальникам²⁸, оставляя их, однако, при себе, третировал свои войска, чтобы наказать их за поражение, а затем снова позорил своих тайных советников перед войсками - это привело к тому, что дипломаты Юга потеряли к нему всякий интерес.

Однако Людовик XI¹⁹*, который в своей политике превзошел итальянских князей, действуя в их же манере и, объявив себя почитателем Франческо Сфорца²⁰*, в области образования вследствие своей вульгарной натуры очень отличается от этих властителей.

В итальянских государствах XV века доброе и злое переплетаются весьма странным образом. Личность князя становится столь всесторонне значимой, столь характерной²⁹ для его положения и задач, что нравственное суждение с трудом применимо к нему.

Основы власти по-прежнему остаются нелегитимными, и это проклятие остается на них и не исчезает. Императорские подтверждения владельческих прав и ленные пожалования земель ничего не меняют, так как народу безразлично, купили ли его властители кусок пергамента в далеких странах или у заезжего иностранца³⁰. Если бы от императоров был бы какой-то толк, то они вообще не позволили бы властителям подняться - такова была логика обыденного народного сознания. Со времени римского похода Карла IV²¹* императоры только санкционировали в Италии возникшее помимо них соотношение сил, не имея возможности гарантировать его иначе, чем грамотами. Пребывание Карла в Италии - постыдный политический спектакль, у Маттео Виллани³¹²²*

 

==17

 можно прочесть о том, как Висконти сопровождали Карла в своих владениях и как они, наконец, выпроводили его, как он, подобно ярмарочному торговцу, стремился поскорей получить деньги за свой товар, т е. за привилегии, каким жалким он выглядел в Риме и как он, наконец, ни разу не вынув меч из ножен, с полным мешком денег возвратился к себе через Альпы³².

Сигизмунд²³* (1414 г) в первый раз прибыл, по крайней мере, с благими намерениями склонить Иоанна XXIII²⁴* к участию в его соборе, именно тогда, когда император и папа с высокой башни Кремоны наслаждались панорамой Ломбардии, их «гостеприимному хозяину), тирану Габрино Фондоло, хотелось сбросить обоих вниз. Второй раз Сигизмунд приехал как искатель приключений, больше полугода он сидел в Сиене, словно в долговой тюрьме и лишь с трудом попал в Рим на коронацию.

Что же можно сказать о Фридрихе III²⁵*⁷.

Его приезды в Италию выглядели как развлекательные прогулки за счет тех, кто хотел добиться от него письменного подтверждения каких-либо прав, или тех, кому льстило с помпой принимать императора. Так обстояло дело с Альфонсом Неаполитанским²⁶*, потратившим 150 000 золотых гульденов на императорский визит³³. Во время своего второго возвращения из Рима (1469 г), Фридрих в Ферраре³⁴ целый день занимался раздачей титулов (80 за день), не выходя из комнаты, он жаловал титулы и звания кавалеров (cavalien), графов (conti), докторов (dottore), нотариев (notare) и даже графские титулы в различных существовавших тогда вариантах conte palatino, conte с правом dottori, т.е. с собственным правом пожалования до пяти титулов dottori, conte с правом легитимизации незаконнорожденных, с правом назначать нотариев, объявлять утративших честь нотариев честными и т. д. Однако его канцлер требовал за соответствующие грамоты такой признательности, которую в Ферраре находили несколько чрезмерной^35.. О том, что думал герцог Борсо²⁷*, когда его царственный патрон раздавал грамоты и весь его маленький двор оказался титулованным, не сообщается. Гуманисты, писавшие тогда высокие слова, разделялись по своим интересам.

В то время как одни из них³⁶ прославляли императорский двор в Риме с обычным ликованием придворных поэтов, Поджо³⁷²⁸* высказывал сомнение по поводу того, что собственно должна означать коронация, ведь древние венчали императора-победителя и венчали его лавровым венком.

Со времени правления Максимилиана²⁹* начинается новая политика по отношению к Италии, связанная с общим вторжением чужих народов. Начало ее - пожалование лена Лодовико

 

==18

 Mopo³⁰* и устранение его несчастного племянника - не предвещало удачи. По современной теории интервенции, в том случае, если два противника нападают на страну, может появиться третья сила и принять в этом участие; таким образом, Империя могла также претендовать на свою долю. Однако о праве и т.п. в этом случае и речи быть не могло. Когда Людовика XII³¹* (1502г) ожидали в Генуе, когда огромного имперского орла убрали с фронтона главного зала дворца дожей и разрисовали все лилиями, хронист Сенарега³⁸ спросил, что собственно означает этот пощаженный при стольких переворотах орел и, что за притязания на Геную были у Империи. Никто не знал иного ответа, кроме старого изречения Генуя - это camera impeni (палата Империи). Вообще, в Италии никто не разбирался в вопросах такого рода. Лишь тогда, когда Карл V³²* объединил под своей властью Испанию и Империю, он мог силами Испании удовлетворить и притязания Империи. Но то, что он завоевал таким образом, пошло на пользу не Империи, а испанской монархии.

С политической нелегитимностью династий XV столетия было также связано равнодушие к законности рождения, бросавшееся в глаза иностранцам, например Коммину³³*. Легитимность как бы предоставлялась в придачу.

В то время как на севере, в Бургундии, незаконнорожденным давались во владение некоторые, определенным образом ограниченные уделы и епископства и т. п., в Португалии династия, происходившая от незаконнорожденных, удерживала трон, только прилагая громадные усилия, в Италии не было княжеского рода, в главной линии которого не было бы потомства незаконнорожденного и который не относился бы к этому совершенно спокойно. Арагонская династия в Неаполе была незаконнорожденной линией рода, так как сам Арагон унаследовал брат Альфонса I. Великий Федериго Урбинский³⁴*, возможно, вообще не принадлежал к роду Мольтефельтро.

Когда Пий II³⁵* отправился на собор в Мантую (1459 г), по пути остановившись в Ферраре, для торжественной встречи выехало восемь незаконнорожденных из дома д*Эсте³⁹ и среди них сам правящий герцог Борсо и двое внебрачных сыновей его же внебрачного брата и предшественника Леонелло.

Леонелло имел и законную супругу; она была внебрачной дочерью Альфонса I Неаполитанского и африканки ⁴⁰. Незаконнорожденные допускались к власти часто уже потому, что законные сыновья были несовершеннолетними, а опасности грозили постоянно, появилась некая разновидность сеньората, при которой законность или незаконность рождения не принимались во внимание.

 

==19

Целесообразность, индивидуальные качества и талант значили здесь больше, чем законы и обычаи остальной Западной Европы. Ведь это было время, когда сыновья пап основывали княжества*.

В XVI веке под влиянием иностранцев и начинающейся контр реформации отношение к этому стало строже, Варки³⁶* находит, что наследование престола законными сыновьями «требуется разумом и с незапамятных времен является волей неба»⁴¹. Кардинал Ипполито Медичи³⁷* обосновывал свое притязание на власть над Флоренцией тем, что он, может быть, был рожден в законном браке или же, по крайней мере, был сыном знатной женщины, а не служанки (как герцог Алессандро³⁸*)⁴². Теперь появляются морганатические браки по любви, которые в XV веке по нравственным и политическим основаниям не имели бы никакого смысла.

Однако высшей и наиболее удивительной формой нелегитимности в XV столетии является основание кондотьерами, каково бы ни было их происхождение, княжеств В сущности не чем иным было и завоевание норманнами Южной Италии в XI веке; теперь же планы подобного рода стали держать в постоянном напряжении весь Апеннинский полуостров.

Утверждение предводителя наемников в качестве властителя страны могло происходить и без узурпации, когда его сюзерен сам наделял его землей из-за недостатка в деньгах и людях⁴³, помимо этого кондотьеру требовалось (даже если он на время увольнял большинство своих людей) надежное место, где он мог бы иметь зимнюю квартиру и хранить необходимые запасы. Первым примером такого взлета вчерашнего главаря банды разбойников является Джон Хоуквуд, получивший от папы Григория XI³⁹* Баньякавалло и Котиньолу. Когда же с Альбериго да Барбиано на авансцену вышли итальянские войска и полководцы, возникла возможность завоевать княжества или же расширить пределы своих владений, если кондотьер уже имел где-либо подвластную территорию. Первая большая вакханалия этой солдатской жажды власти восторжествовала в Миланском герцогстве после смерти Джангалеаццо (1402 г.), правление его двух сыновей (с.15) было заполнено главным образом свержением этих воинственных тиранов, а после смерти крупнейшего из них — Фачино Кане — дом Висконти унаследовал вместе с его вдовой ряд подвластных городов и 400 000 золотых гульденов, кроме того, Беатриче ди Тенда привлекла на свою сторону солдат своего первого мужа**. Начиная с этого времени и сформировались безнравственные сверх всякой меры отношения между властителями и их кондотьерами, что является характерным для XV века. Старый анекдот⁴⁵, один из тех, которые нигде и все же всюду истинны, описывает это примерно так: «У

 

К оглавлению

==20

 жителей некоего города - имеется, очевидно, в виду Сиена – был полководец, освободивший их от вражеского угнетения; они каждый день совещались, как им вознаградить его, и решили, что никакое вознаграждение, бывшее в их силах, не будет достаточным, даже и в том случае, если они сделают его властителем города. Тогда, наконец, поднялся один из них и сказал: «Давайте убьем его и будем поклоняться ему как святому городам. Так с ним и поступили, примерно как римский сенат с Ромулом⁴⁰*.

В действительности кондотьерам не приходилось опасаться никого больше, чем своего господина; если они воевали успешно, то становились опасными и их физически устраняли, как Роберто Малатеста⁴¹*, сразу же после победы, которую он одержал для Сикста IV⁴²* (1482 г.), при первой же неудаче им мстили, как венецианцы Карманьоле⁴³* (1432 г)⁴⁶. Положение вещей в моральном отношении было таково, что кондотьеры должны были отдавать жену и детей в заложники, они не вызывали доверия и сами не ощущали его. И тем не менее им надо было становиться героями самоотверженности, обладать характером Велисария⁴⁴*, чтобы не накапливать в душе глубочайшую ненависть; лишь абсолютное нравственное совершенство могло удержать их от того, чтобы не стать законченными злодеями. И именно такими, полными презрения ко всему святому, полными жестокости и предательства по отношению к людям, мы их и видим, почти все они были людьми, которых не страшило ни в жизни, ни в смерти отлучение от церкви или папский интердикт. Но вместе с тем некоторые из них становились личностями, в них развивался талант, доходящий до высочайшей виртуозности, что и встречало признание и восхищение солдат; это первые армии Нового времени, где доверие к полководцу без всяких иных соображений становится движущей силой.

Это блестяще проявляется, например, в жизни Франческо Сфорца⁴⁷; нет такого сословного предрассудка, который бы мог воспрепятствовать осуществлению его намерения завоевать высочайшую популярность у каждого отдельного человека и использовать ее в трудные минуты; случалось, что противники при одном виде его слагали оружие и приветствовали его с непокрытой головой, так как все считали его «отцом воинства».

Род Сфорца вообще представляет особый интерес, так как в нем можно с самого начала наблюдать весь процесс подготовки к образованию княжества⁴*. Фундаментом этого была необычайная плодовитость семейства у уже прославленного Джакопо — отца Франческо, — было около 20 братьев и сестер, получивших суровое воспитание в Котиньоле близ Фаэнцы и вы­

 

==21

росших под впечатлением бесконечных романьольских вендетт между ними и домом Пазолини. Весь дом представлял собой поистине арсенал и караульное помещение; матери и дочери были также весьма воинственны. Уже на тринадцатом году жизни Джакопо тайно покинул дом и уехал сначала в Паникале к папскому кондотьеру Бальдрино, тому самому, кто и мертвый продолжал вести свое войско, ибо из покрытой знаменем палатки, где лежало его набальзамированное тело, передавался пароль войскам - пока не был найден достойный преемник.

Джакопо, поднимаясь все выше и выше на разной службе, собрал вокруг себя своих приближенных и получил с их помощью именно то, что иному князю переходит по наследству от длительно существовавшей династии.

Эти родственники сохраняли боеспособную армию, пока он лежал раненый в Кастель дель*Нуово в Неаполе; его сестра собственноручно взяла в плен посланцев короля и тем самым спасла ему жизнь.

На далеко идущие планы указывает то, что Джакопо был исключительно надежен в денежных делах и поэтому сохранял доверие банкиров и после поражений; он повсюду защищал крестьян от солдатских грабежей и не любил, когда разрушали завоеванные города; но особенно то, что он выдал свою очаровательную возлюбленную Лючию (мать Франческо) замуж за другого, чтобы быть свободным для брачного союза, который помог бы ему занять княжеский престол. Браки его родственников также были подчинены определенному плану. Он был далек от безбожия и беспутной жизни своих собратьев по воинскому ремеслу, а три наказа, которые он дал своему сыну, выпуская его в свет, были таковы: не соблазняй чужую жену; не бей никого из своих людей, а если это случится, отошли его очень далеко; и, наконец, никогда не садись на тугоуздую или теряющую подковы лошадь.

Но, прежде всего, как личность он являл собой если не великого полководца, то великого воина (солдата), физически сильного и тренированного человека, с открытым, располагающим к себе лицом крестьянина; он обладал замечательной памятью, помнил всех своих солдат, их лошадей и оплату солдат в течение многих лет. Его образование было лишь итальянским; но весь свой досуг он использовал для изучения истории и приказывал переводить для себя греческих и латинских авторов.

Франческо, его еще более прославленный сын, с самого начала явно стремился к высокой власти; он завоевал могущественный Милан благодаря блистательному полководческому искусству и несомненному предательству (1447-1450 гг.).

 

==22

Его пример манил. Эней Сильвий⁴³ писал об этом времени так: «В нашей столь подверженной изменениям Италии, где ничто не прочно и нет больше старой власти, слуги легко становятся королями». Но один человек, сам себя называвший «человеком Фортуны», который занимал тогда воображение всей страны, - Джакомо⁴⁵* Пиччинино, сын Николо. Все открыто задавались одним животрепещущим вопросом, удастся ли и ему основать свое княжество или нет? Более крупные государства были явно заинтересованы в том, чтобы воспрепятствовать этому, и Франческо Сфорца также считал, что род военачальников, ставших властителями, должен окончиться на нем самом.

Но войска и их предводители, которых посылали против Пиччинино, когда он, например, намеревался завоевать Сиену, видели⁵⁰ свой интерес в том, чтобы поддержать его: «Если с ним будет покончено, нам останется только снова мирно пахать землю». Держа его в осаде в Орбетелло, они в то же время снабжали его продовольствием, и он с почетом смог выйти из окружения. Но и он, в конце концов, все-таки не избег своей судьбы. Вся Италия спорила о том, что произойдет, когда он после визита к Сфорца в Милан (1465 г.) поехал к королю Ферранте⁴⁶* в Неаполь. Несмотря на все поручительства и высокие обязательства, последний, по сговору со Сфорца, приказал убить его в Кастель Нуово⁵¹. И кондотьеры, владевшие доставшимися в наследство государствами, никогда не чувствовали себя уверенными в своей судьбе; когда Роберто Малатеста и Федериго Урбинский умерли в один и тот же день (1482 г.), один в Риме, а другой в Болонье, обнаружилось, что каждый из них, умирая, завещал свое княжество другому⁵²! По отношению к сословию, которое позволяло себе столь многое, считалось дозволенным все.

Еще совсем юный Франческо Сфорца женился на богатой наследнице из Калабрии, Полиссене Руффа, графине Монтальто, которая родила ему дочку; одна из его теток отравила жену и ребенка и завладела наследством⁵³.

Со времени падения Пиччинино появление новых княжеств кондотьеров воспринималось как нетерпимый далее скандал; четыре «великих государства» - Неаполь, Милан, Папское государство и Венеция - создали как будто некую систему равновесия, которая не терпела более никаких нарушений такого рода. В Папском государстве, кишевшем мелкими тиранами, которые частично еще были или оставались кондотьерами со времени Сикста IV, непоты добились исключительного права на подобные предприятия. Но достаточно было какого-либо колебания в отдельных случаях, чтобы кондотьеры вновь давали о себе знать.

 

==23

В дни жалкого понтификата Иннокентия VIII⁴⁷* дело было близко к тому, что бывший ранее на бургундской службе капитан Боккалино чуть было не передался к туркам вместе с городом Озимо, который он завоевал для себя⁵⁴, можно было только радоваться тому, что он при посредничестве Лоренцо Великолепного⁴⁸* удовлетворился денежной компенсацией и уехал. В 1495 г. при общей неразберихе, вызванной войной, которую вел Карл VIII⁴⁹*, на политической арене появился кондотьер Видоверо из Брешии⁵⁵; уже раньше он завоевал город Чезена, убив множество дворян и горожан; но крепость не сдалась и ему пришлось уйти.

Теперь во главе войска, которое ему уступил другой авантюрист, Пандольфо Малатеста из Римини, сын вышеупомянутого Роберто и венецианский кондотьер, Видоверо отнял у архиепископа Равенны город Кастельнуово. Венецианцы, которые опасались худшего и без того были теснимы папой, «доброжелательно» приказали Пандольфо при случае арестовать приятеля, он сделал это, хотя «с болью в сердце», затем пришел приказ повесить его. Пандольфо предусмотрительно сначала удавил его в тюрьме, а потом показал народу. Последним более значительным примером подобных узурпаций является знаменитый кастелян из Муссо⁵⁰*, который во время смуты в Милане после битвы при Павии (1525 г)⁵¹* притязал на озеро Комо.

 

                                        ***

В общем, говоря о деспотических государствах XV столетия, можно утверждать, что все гнусности чаще всего встречались в мелких и самых мелких государствах. Именно здесь в многочисленных семействах, члены которых хотели жить в соответствии со своим рангом, постоянно возникали споры о наследстве; Бернардо Варано из Камерино убил(1434г) двух своих братье⁵⁶ потому, что его сыновья хотели получить их наследство. Там, где какой-либо правитель города выделялся деятельным, бескровным, умеренным правлением и заботой о культуре, он, как правило, принадлежал к могущественному дому или же зависел от политики такового. К этому типу принадлежал, например, Алессандро Сфорца⁵⁷, князь Песаро, брат великого Франческо и тесть Федериго Урбинского (1473 г.).

Как хороший правитель, справедливый и доступный регент, он после долгих войн спокойно правил, собрал великолепную библиотеку и проводил свой досуг в ученых и благочестивых беседах Джованни II Бентивольо Болонский (1462-1506 гг.)⁵²*

 

==24

, чья политика была обусловлена политикой д*Эсте и Сфорца, также можно причислить к деятелям такого типа. А что за кровавое одичание мы видим, напротив, в домах Варани из Камерино, Малатеста из Римини, Манфредди из Фаэнцы и, прежде всего, Бальоне из Перуджи. События в доме последнего в конце XV в. нам особенно хорошо известны из великолепных исторических источников - хроник Грациани и Матараццо ^{58 53}*.

Бальоне были одним из тех родов, чья власть не оформилась в виде княжества, а в большей степени была верховенством в городе и опиралась на богатство семейства и фактическое влияние на замещение должностей. Один из членов семейства признавался остальными в качестве главы; однако, между членами его различных ветвей царила глубокая, тайная ненависть. Им противостояла аристократическая партия, возглавляемая семейством Одди; в 1487 г. все были вооружены и все дома этих семейств полны брави (наемных убийц); каждый день совершались насилия; при погребении убитого немецкого студента две коллегии вступили в вооруженную борьбу друг с другом. Иногда брави, бандиты, состоявшие на службе у различных родов, устраивали сражения на открытых площадях города. Напрасно жаловались купцы и ремесленники; правители и деспоты папы молчали или спешно ретировались.

Наконец Одди были вынуждены оставить Перуджу, и тогда город становится военным лагерем, где целиком и полностью господствуют Бальоне, превратившие даже собор в казарму для своих войск. Заговоры и измены жестоко карались; после того как в 1491 году 130 человек, вторгшиеся в город, были разбиты и повешены у дворца, на площади города соорудили 35 алтарей, три дня служили мессы и проходили процессии, чтобы избавить это место от проклятия. Непот папы Иннокентия VIII был среди бела дня заколот в переулке, непот же Александра VI⁶⁴*, посланный чтобы уладить конфликты, не добился ничего, кроме открытых насмешек.

Главы правящего семейства Гвидо и Ридольфо вели бесчисленные переговоры со святой, творящей чудеса, доминиканской монахиней сестрой Коломбой из Риети, которая, угрожая большими невзгодами в будущем, призывала к миру, естественно безрезультатно. В этой связи хронист постоянно указывает на богобоязненность и благочестие лучших граждан Перуджи в эти страшные годы. При приближении Карла VIII (1494 г.) Бальоне и расположившиеся лагерем в Ассизи и его окрестностях высланные ими Одди вели между собой такую войну, что все строения в долине были сравнены с землей,

==25

 поля оставались невозделанными, крестьяне дичали, превращаясь в разбойников и убийц, а олени и волки заселили буйно разросшийся кустарник, пожирая трупы убитых, «мясо христиан». Когда папа Александр VI бежал в Умбрию от возвращавшегося обратно из Неаполя Карла VIII (1495 г), в Перудже у него возникла мысль, что он мог бы навсегда избавиться от Бальоне, он предложил Гвидо устроить нечто вроде рыцарского турнира, чтобы где-нибудь собрать их всех вместе, но Гвидо счел, что «самым прекрасным зрелищем было бы увидеть вместе все войско Перуджи», и папа отказался от своего плана. Вскоре после этого высланные Одди вновь предприняли нападение, входе которого лишь личное мужество Бальоне позволило им одержать победу. В этом сражении на главной площади города восемнадцатилетний Симонетто Бальоне сражался с немногими сотоварищами против нескольких сотен, он упал, получив более 20 ран, но поднялся снова, когда на помощь ему пришел Асторре Бальоне верхом на коне, в золоченых стальных доспехах, с соколом на шлеме: «Подобный Марсу по виду и подвигам, он ринулся в гущу сражения».

В те годы Рафаэль был двенадцатилетним мальчиком в учении у Пьетро Перуджино. Возможно, впечатления этих дней увековечены в ранних, небольших по размеру изображениях святых Георгия и Михаила; возможно, что-то взято оттуда и продолжает жить в знаменитой картине, изображающей св. Михаила; и если Асторре Бальоне и нашел где-то свое воплощение, то в облике небесного воина в «Илиодоре».

Противники были частью уничтожены, частью в панике бежали и не имели больше сил повторить нападение. Некоторое время спустя им было частично дано прощение и разрешение вернуться. Но в Перудже не стало спокойнее; внутренний раздор в правящем семействе проявился теперь в новых ужасных преступлениях. Против Гвидо, Ридольфо и их сыновей Джанпаоло, Симонетто, Асторре, Джисминдо Джентиле, Маркантонио и других объединились два внучатых племянника, Грифоне и Карло Барчилья, последний был также племянником князя Варано ди Камерино и зятем одного из изгнанных ранее - Джеронимо делла Пенна. Тщетно Симонетто, имевший дурные предчувствия, молил на коленях своего дядю позволить ему убить этого Пенна; Гвидо отказал ему в этом.

Заговор внезапно созрел ко времени свадьбы Асторре с Лавинией Колонна в середине лета 1500 года. Празднество началось и несколько дней продолжалось при зловещих предзнаменованиях, нарастание которых замечательно описано

 

==26

 Матараццо. Присутствовавший на свадьбе Варано, собрал всех соучастников вместе; с дьявольской хитростью Грифоне было указано на стремление его супруги Дзенобии к единовластию и на ее вымышленную связь с Джанпаоло и, наконец, каждому заговорщику была определена его жертва. Дома всех Бальоне были удалены друг от друга и большей частью расположены на месте нынешней крепости. Каждый из заговорщиков получил подкрепление из 15 брави; оставшихся поставили на стражу. В ночь на 15 июля двери были взломаны, Гвидо, Асторре, Симонетто и Джисмондо были убиты; остальным удалось бежать.

Тело Асторре лежало на улице рядом с телом Симонетто; видевшие его и «особенно иностранные студенты» сравнивали его с древним римлянином, столь достойным и великим он выглядел.

Выражение же лица Симонетто было столь бесстрашным, будто сама смерть не смогла одержать над ним верх. Победители обходили друзей дома, чтобы представиться, но нашли всех в слезах и в приготовлениях к отъезду в свои имения. Бежавшие Бальоне собрали войско и на следующий день ворвались во главе с Джанпаоло в город, где другие их сторонники, которым Барчилья только что угрожал смертью, немедленно перешли на их сторону; когда у церкви Сан Эрколано Грифоне попал в его руки, Джанпаоло приказал своим людям убить его; Барчилья и Пенна бежали к главному виновнику несчастья, Варано, в Камерино; в одно мгновение, почти без потерь, Джанпаоло стал властителем города.

Аталанта, все еще красивая и молодая мать Грифоне, которая за день до этого вместе с его женой Дзенобией и двумя детьми Джанпаоло уехала в свое имение и прогнала с материнским проклятием поспешившего вслед за ней сына, теперь вернулась с невесткой, разыскивая умирающего сына. Все избегали обеих женщин: никто не хотел, чтобы его сочли убийцей Грифоне, боясь навлечь на себя проклятие матери. Но люди ошибались; она сама потребовала от сына простить того, кто нанес ему смертельный удар, и он умер с ее благословением. Люди благоговейно смотрели вслед обеим женщинам, когда они в своих окровавленных платьях шли по площади. Это та самая Аталанта, для которой Рафаэль впоследствии написал свое знаменитое «Положение во гроб». Таким образом, она положила свою собственную печаль на алтарь наивысшего и самого святого горя матери.

Собор, рядом с которым происходила большая часть этих трагических событий, был обмыт вином и освящен заново. Со времени свадьбы все еще стояла триумфальная арка, расписанная изображением подвигов Асторре и хвалебными стиха­

 

==27

ми того, кто описывает нам все это, славного Матараццо. Возникла новая легендарная история Бальоне, которая является лишь отражением этой цепи жестокостей. Легенда утверждала, что с давних пор в этом роде все умирали насильственной смертью, однажды 27 сородичей сразу; их дома разрушались и обломками мостили дороги и т. п. При ПавлеIII⁵⁶*действительно начался снос их дворцов.

Однако теперь у Бальоне появились добрые намерения навести порядок в собственной партии и защитить должностных лиц от титулованных злодеев. Но проклятие рода продолжало действовать подобно кажущемуся потушенным пожару. В понтификат Льва X⁶⁶* в 1520 году Джанпаоло заманили в Рим и обезглавили; один из его сыновей, Орацис, властвовавший в Перудже лишь временно и в период жестоких столкновений как приверженец партии герцога Урбино, которому также угрожал папа, вновь свирепствовал в собственном доме самым отвратительным образом. Были убиты дядя и три двоюродных брата, после чего герцог приказал передать ему, что этого довольно⁶⁹. Его брат Малатеста Бальоне-флорентийский полководец, обессмертивший свое имя предательством в 1530 г., а его сын Ридольфо - последний в роду, получивший в 1534 году путем убийства легата и чиновников короткую, но страшную власть над Перуджей.

 

                                             ***

Властители Римини будут попадаться нам довольно часто. Дерзость, безбожие, военный талант и высокое образование редко сочетаются так в одном человеке, как в Сиджизмондо Малатеста (ум. 1467 г.). Но там, где преступления множатся, как это произошло в этом роде, они перевешивают талант и увлекают тирана в пропасть. Упомянутый выше Пандольфо, внук Сиджизмондо, еще держался лишь потому, что Венеция не желала падения своего кондотьера, несмотря на все его преступления; когда же его подданные (1497г.) по веским причинам⁶⁰ бомбардировали его крепость в Римини и затем позволили ему бежать, венецианский комиссар привел обратно виновного в братоубийстве и прочих преступлениях.

Тридцать лет спустя члены дома Малатеста превратились в нищих изгнанников. Около 1527 года, как во времена Чезаре Борджа, разразилась настоящая эпидемия, разрушающая эти мелкие династии; лишь очень немногие пережили ее и даже не на благо себе. В Мирандоле, где властвовали мелкие князья из рода Пико, в 1533

 

==28

 году находился бедный ученый Лилио Грегорио Джиральди⁶⁷*, бежавший из разоренного Рима к гостеприимному старому князю Джованни Франческо Пико (племяннику знаменитого Джованни⁵⁸*); в связи с обсуждением устройства надгробия, которое князь хотел приготовить для себя, появилось сочинение⁶¹, посвящение которого датируется апрелем того же года. Но как же печально звучит позднейшая приписка: «В октябре этого же года несчастный князь был лишен своим племянником жизни и княжества, а мне едва удалось бежать в самом жалком состоянии».

Бесхарактерная полутирания, которую осуществлял Пандольфо Петруччи в раздираемой между усобицами Сиене, едва ли достойна подробного рассмотрения. Ничтожно и злобно правил он с помощью профессора права и астролога и возбуждал ужас, совершая убийства. Его летним развлечением было сбрасывание огромных камней с горы Монте Амиата; он не обращал внимания на то, кого и что они встретят на своем пути. После того как ему удалось то, что не удалось самым хитрым, - он избежал козней Чезаре Борджа - он позднее умер тем не менее презираемым и забытым. Но его сыновья продержались еще довольно долго с помощью своего рода совместного властвования.

 

                                         ***

Из более значительных династий следует особо рассмотреть Арагонскую. Ленное владение, существующее здесь со времен норманнского вторжения в виде баронского землевладения, придает государству своеобразный характер, так как в остальной Италии, за исключением южной части Папского государства и некоторых других областей, существует лишь обычное землевладение, и государство не дозволяет более приобретать наследственные права на землю. Альфонс Великий (1458 г.), получивший власть над Неаполем с 1435г, являет собой пример иного рода, чем его действительные или мнимые потомки. Блистательный во всем своем образе жизни, никого не боявшийся среди своего народа, проявлявший исключительную любезность в обращении, он не только не осуждался за свою позднюю страсть к Лукреции д*Аланья, а, наоборот, вызывал этим восхищение окружающих; дурной чертой его характера была расточительность⁶², которая позже привела к неизбежным отрицательным последствиям. Бессовестные финансовые ведомства становились сначала всемогущими, пока обанкротившийся король не завладел их имуществом; проповедовалась идея крестового похода, чтобы под таким предло­

 

==29

гом обложить налогами духовенство; при сильном землетрясении в Абруццах оставшиеся в живых должны были продолжать платить налоги за погибших. При всем этом Альфонс был самым гостеприимным хозяином своего времени для высоких гостей (см.с.18) и прославился непрестанными пожертво-ваниями кому угодно, в том числе и врагам; в вознаграждении же за литературные труды он вообще не знал предела - так, Поджо за латинский перевод «Киропедии» Ксенофонта получил 500 золотых монет.

Ферранте⁶³, сменивший Альфонса, считался его незаконным сыном от испанской дамы, но, возможно, его отцом был валенсийский маран⁵⁹*. Сделало ли его мрачным и жестоким его происхождение или заговор баронов, угрожавших его жизни, но среди тогдашних князей он был в любом случае самым ужасным. Неутомимый в своей деятельности, признанный одним из сильнейших политиков своего времени, он, не будучи развратником, направлял все свои способности, включая злопамятность и глубочайшее притворство, на уничтожение своих противников.

Оскорбленный всем, чем только можно оскорбить князя, ибо состоявшие с ним в родстве предводители баронов вступили в сношения со всеми его внешними врагами, он привык считать чрезвычайное повседневным. Средства для борьбы и внешних войн извлекались теми же магометанскими способами, которые применял Фридрих II: зерном и маслом торговало только правительство; всю торговлю вообще Ферранте сконцентрировал в руках крупного купца Франческо Коппола, который делился с ним своими доходами и поставил себе на службу всех судовладельцев; к этому добавились принудительные займы, казни, конфискации, безудержная симония и контрибуции с церковных корпораций. Кроме охоты, которой он безоглядно предавался, Ферранте оставил себе два развлечения: он держал своих живых противников в надежно охраняемых темницах, а бальзамированных мертвых сохранял в той одежде, которую он и носил и при жизни⁶⁴⁶⁰*. Он посмеивался, говоря со своими доверенными лицами о пленниках; из коллекции мумий даже не делалось тайны. Его жертвами были почти исключительно люди, которых он предательски захватил за своим королевским столом. Совершенно дьявольским было отношение к поседевшему на королевской службе больному первому министру Антонелло Петруччи, который постоянно испытывал страх смерти, что неизменно доставляло удовольствие Ферранте, пока, наконец, подозрение в участии в последнем заговоре баронов не послужило поводом для его ареста и казни, одновременно с Копполой. Описание этого уКараччоло⁶¹* и Порцио⁶² *повергает в ужас.

 

К оглавлению

==30

Из сыновей короля старший, герцог Альфонс Калабрийский⁶³*, получил право своего рода соправителя; это был дикий и жестокий развратник, превзошедший отца в откровенности и не стеснявшийся демонстрировать свое презрение к религии и ее обычаям. Лучшие, живые черты тогдашних тиранов у этих князей искать не следует; все, что они взяли от культуры и образования, - лишь роскошь или внешний блеск. Настоящие испанцы появляются в Италии почти всегда уже деградировавшими; но последний представитель этого саранского рода (1494 и 1503 гг.) проявляет бросающиеся в глаза черты вырождения. Ферранте умирает от забот и страданий; Альфонс подозревает своего родного брата Федериго, единственного порядочного человека в семье, в измене и оскорбляет его самым недостойным образом; наконец он, считавшийся до сих пор одним из лучших полководцев Италии, потеряв самообладание, опрометчиво бежит в Сицилию, оставив своего сына, младшего Ферранте⁶⁴*, в жертву французам и всеобщей измене. Династия, правившая подобным образом, должна была бы по крайней мере дороже продать свою жизнь, чтобы ее наследники и потомки могли надеяться на реставрацию. Но жестокий человек никогда не бывает смелым («Jamais homme cruel ne fut hardi»), как по этому поводу несколько односторонне, но в целом совершенно справедливо замечает Коммин.

 

                                               ***

Истинно итальянским, в понимании XV столетия, предстает княжество в правление герцогов Милана, власть которых со времен Джангалеаццо представляет собой полностью сформировавшуюся абсолютную монархию. Последний Висконти, Филиппе Мария (1412-1447 гг.) был в высшей степени странным человеком, к счастью, очень хорошо описанным⁶⁵. Что страх может сделать с человеком, обладающим значительными дарованиями и занимающим высокое положение, выражено в данном случае, можно сказать, математически совершенным образом; все средства и цели государства он концентрирует на единственной задаче - сохранении своей особы, надо только сказать, что его жестокий эгоизм не переходил в кровожадность. Он сидит в Миланской крепости с ее великолепными садами, аллеями и местами для прогулок, в течение многих лет ни разу не выходя в город; выезжает лишь в загородные поселения, где находятся его великолепные замки; флотилия барок, влекомая быстрыми лошадьми, доставляет

 

==31

 его туда, по специально проложенным каналам, оборудованная всем необходимым для дворцового этикета.

Тот, кто попадал в крепость, подвергался многократному досмотру, никто не должен был стоять у окна, дабы не иметь возможности подать сигнал. Изощренной системе проверок подвергались те, кто составлял ближайшее окружение герцога; им он доверял высшие дипломатические и лакейские должности, так как-то и другое было здесь одинаково почетно. И этот человек вел долгие тяжкие войны и вершил постоянно большие политические дела, т. е. он должен был непрестанно направлять с поручениями своих людей, наделяя их широкими полномочиями. Его безопасность держалась только на том, что ни один из них не доверял другому, что кондотьеры при помощи шпионов и посредников, а высшие чиновники путем изощренно подогреваемого раскола в их среде, в частности путем соединения в каждом действии хорошего и дурного, держались в состоянии неведения и раздора. В глубине души Филиппе Мария пытается обрести безопасность между двумя противоположными полюсами мировоззрения: он верит в созвездия и в слепую необходимость и в то же время обращается ко всем, кто мог бы помочь ему в трудную минуту, он читает древних авторов и французские рыцарские романы - и этот человек, не желавший слышать никаких упоминаний о смерти⁶⁶ и даже приказывавший удалять из крепости своих умирающих фаворитов, чтобы никто не омрачал счастливую атмосферу в крепости, намеренно ускорил свою собственную смерть, отказавшись от кровопускания и лечения раны, и умер с достоинством.

Его зять, ставший его наследником, счастливый кондотьер Франческо Сфорца (1450-1466 гг., с. 22 ел.), вероятно, более всех других итальянцев соответствовал духу XV века. Нигде победа гения и индивидуальной силы не была выражена столь блистательно, как в нем, а кто не склонен был это признавать, мог тем не менее почитать в его лице любимца Фортуны. Милан открыто признал честью получить столь знаменитого властителя; при вступлении в город, толпа народа на руках внесла его на коне в собор, и он не смог спешиться⁶⁷. Итог его жизни был в описании знатока подобных вещей, папы Пия II, таков⁶⁸: «В 1459 году, когда герцог прибыл на съезд князей Мантую, ему было 60 (скорее 58) лет; в верховой езде он был подобен молодому человеку, он был высок и очень импозантен, выражение его лица - серьезно, речи спокойны и благосклонны, все его поведение было истинно княжеским, он обладал неповторимым единством духовного и физического совершенства и был

 

==32

 непобедим в бою, - таков был человек, который из низкого сословия поднялся до власти над государством. Его супруга была прекрасна и добродетельна, а дети прелестны, как ангелы небесные, он редко болел, все его главные желания исполнились. Но и с ним случились несчастия, его супруга из ревности убила его любовницу, его старые товарищи по оружию и друзья, Троило и Бруноро, покинули его и перешли к королю Альфонсу, другого своего друга Чарполлоне он вынужден был казнить за измену; ему пришлось пережить, что его брат Алессандро подстрекал французов против него, один из его сыновей интриговал против него и попал в заключение, завоеванную им марку Анкона он вновь потерял в ходе войны. Никому не выпадает столь безмятежное счастье, чтобы не приходилось иногда вести борьбу с грозящей опасностью. Счастлив тот, кому выпадает мало превратностей судьбы». На этом отрицательном определении счастья ученый папа расстается с читателем. Если бы у него была возможность заглянуть в будущее или же он пожелал бы обобщить выводы о полностью неограниченной княжеской власти, то от его взгляда не укрылась бы следующая постоянная черта ненадежность будущего для семьи герцога.

Те самые ангелоподобные и заботливо обучаемые и всесторонне образованные дети, став взрослыми, полностью деградировали из-за неограниченного эгоизма.

Галеаццо Мария (1466-1476 гг.), виртуоз всего внешнего, гордился своим красивым почерком, высокими жалованьями, которые он платил, кредитами, которыми он пользовался, своими сокровищами (2 миллиона золотых монет), знаменитыми людьми в своем окружении, войском и соколиной охотой, которые он содержал. При этом он охотно выступал с речами, так как хорошо говорил, может быть, лучше всего речь его была в тех случаях, когда он мог оскорбить венецианского посла⁶⁹. При этом у него бывали причуды, например, он приказал расписать за ночь комнату фигурами, были и чудовищные жестокости по отношению к приближенным и безоглядное распутство.

Некоторым фантазерам казалось, что он обладает всеми свойствами тирана, они убили его и передали государство его братьям, один из которых, Лодовико Моро, отстранив заключенного в темницу племянника, захватил всю власть. На время этой узурпации приходится вторжение французов и трагическая судьба всей Италии Лодовико Моро был наиболее законченным типом князя того времени, и воспринимается как создание природы, которое не может вызывать гнев.

При глубочайшей аморальности выбираемых им средств Ло­

 

==33

довико Моро в их использовании совершенно наивен; он, вероятно, очень удивился бы, если бы кто-либо пожелал объяснить ему, что не только за цели, но и за средства несут моральную ответственность, и счел бы свое стремление по возможности избегать смертных приговоров исключительной добродетелью. Полумифическое почтительное отношение итальянцев к его политической силе он воспринимал как естественную дань⁷⁰; еще в 1496 году он похвалялся, что папа Александр - его капеллан, император Макс - его кондотьер, Венеция - его казначейство, король Франции - его курьер⁶⁵*, которого он может посылать куда угодно⁷¹.

С достойной удивления осмотрительностью он оценивает возможные выходы из тяжелейшей ситуации 1499 года, надеясь, что делает ему честь, на благость человеческой природы; своего брата, кардинала Асканио, который просит позволения переждать опасную ситуацию в миланской крепости, он отсылает из-за того, что некогда у них был тяжкий спор: «Монсиньор, не сочтите за оскорбление, но я не доверяю Вам, хотя Вы и мой брат», - он уже нашел коменданта крепости, этого «гаранта своего возвращения», человека, которому он делал только добро и не причинил никакого зла⁷². Комендант же сдал крепость.

Внутри герцогства Моро стремился править добродетельно и с пользой для государства, поэтому в Милане и также в Комо, он рассчитывал на свою популярность; однако впоследствии (начиная с 1496 г.) повышая налоги, превысил возможности своего государства; в Кремоне он приказал тайно, только из соображений целесообразности, удушить уважаемого горожанина, возражавшего против новых налогообложении; с тех пор при аудиенциях он установил барьер, чтобы люди находились на значительном расстоянии от него ⁷³, и им приходилось при переговорах говорить очень громко. При его дворе, самом блестящем в Европе, так как бургундский двор уже не существовал, нравы упали чрезвычайно низко; отец торговал дочерью, супруг - супругой, брат – сестрой ⁷⁴. Однако герцог оставался деятельным и считал себя вследствие того, что создал себя своими деяниями, близким к тем, кто также был обязан своим положением собственным духовным возможностям, т. е. к ученым, поэтам, музыкантам и художникам. Академия, основанная им ⁷⁵, существовала в первую очередь для него самого, а не для обучаемых учеников; ему нужна была не слава знаменитостей, а общение с ними и их деяния.

Известно, что Браманте ⁶⁶* сначала оплачивали скудно ⁷⁶; но Леонардо ⁶⁷* до 1496 года получал справедливую плату - да и что вообще могло удерживать его при этом дворе, если он не оставался там добровольно? Мир был открыт ему как, может быть,

==34

 никому из смертных того времени, и если что-либо указывает на то, что в Лодовико Моро было нечто высокое, то именно столь длительное пребывание великого мастера при его дворе. Когда позже Леонардо служил Чезаре Борджа и Франциску⁶⁸*, то и в них он, вероятно, оценил необычные природные дарования.

Из сыновей Моро, которых после его низложения дурно воспитывали чужие люди, старший, Массимилиано, совершенно не похож на отца; младший, Франческо, был, по крайней мере, способен к взлету. Милан, который в те времена столь часто менял правителей и при этом испытывал бесконечные страдания, пытается, по крайней мере, защитить себя от враждебных действий французов, отступающих в 1512 году под натиском испанской армии, и Массимилиано просят предоставить городу подтверждение того, что миланцы не причастны к их изгнанию из Италии и могут без обвинения в мятеже сдаться новому завоевателю⁷⁷. Следует обратить внимание и с политической точки зрения на то, что в такие переходные моменты несчастные города, как, например, Неаполь при бегстве арагонцев, обычно отдаются на разграбление бандам разбойников (подчас и очень знатных).

Во второй половине XV в. следует отметить два особенно хорошо устроенных государства, управляемых деятельными князьями: княжество рода Гонзага⁶⁹* в Мантуе и Монтефельтро в Урбино. Гонзага были, как семейство, достаточно единодушны; с давних времен в их семье не было тайных убийств, и они могли показывать своих умерших людям. Маркиз Франческо Гонзага⁷⁸ и его супруга Изабелла д*Эсте при всех случавшихся иногда разногласиях оставались достойной и дружной супружеской парой и воспитали выдающихся и счастливых сыновей в такое время, когда их малому, но очень важному по своему значению государству часто грозила величайшая опасность. То, что Франческо как правитель и кондотьер будет проводить прямолинейную и честную политику, не могли ни требовать, ни даже ожидать, ни император, ни французские короли, ни Венеция; однако, по крайней мере, со времени битвы при Таро (1495 г.) он ощущал себя, насколько это касалось его воинской чести, патриотом Италии и передал этот же образ мыслей своей супруге. Каждое проявление героической верности, например, при защите Фаэнцы от Чезаре Борджа, она воспринимает как спасение чести всей Италии. Наши суждения о ней не нуждаются, в свидетельствах художников и писателей, которые щедро отблагодарили свою прекрасную правительницу за ее покровительство; собственные письма достаточно характерны.

 

==35

Принцы бегут, но и на чужбине им угрожают подосланные убийцы (последнее убийство было совершено до 1471 г.); при этом еще происходили и непрерывные заговоры извне; незаконнорожденный потомок незаконнорожденного пытается отнять власть у единственного законного наследника престола (Эрколе I); позднее, в 1493 г., Эрколе отравил свою последнюю супругу, узнав, что она хотела отравить его по поручению своего брата Ферранте Неаполитанского. Эту цепь трагедий завершает заговор двух незаконнорожденных против их братьев, правящего герцога Альфонса I и кардинала Ипполита. Однако этот заговор был вовремя раскрыт и закончился для его участников пожизненным заключением.

В дальнейшем фискальная система в этом государстве получила наибольшее развитие, как и должно было произойти, так как из всех больших и средних итальянских государств оно подвергалось наибольшим угрозам и весьма нуждалось в укреплениях и вооружениях. Вместе с ростом налогов должно было улучшиться и благосостояние страны, и маркиз Николо (1441 г.) высказывал пожелание, чтобы его подданные были богаче других народов. Если быстрый рост населения указывает на действительно возросшее благосостояние, то исключительно важным фактом является то, что в 1497 г. в чрезвычайно разросшейся столице уже не было домов, которые сдавались в наем⁸².

Феррара является первым современным европейским городом; здесь впервые по приказу правителей возникли столь крупные равномерно расположенные помещения для квартировки войск; здесь за счет концентрации чиновничества и искусственно насаждаемой промышленности увеличилась плотность населения столицы; богатых беженцев со всей Италии, в частности флорентийцев, приглашали поселиться здесь и строить дворцы. Однако косвенное налогообложение достигло во всяком случае приемлемого уровня. Герцог заботился о своем народе так же, как это делали и другие итальянские государи (например, Галеаццо Мария Сфорца): в голодные годы зерно закупалось за границей ⁸³ и распределялось среди населения, по-видимому, бесплатно; в обычные же времена герцог обеспечивал себя за счет монополии, если не на зерно, то на многие другие продукты питания: солонину, рыбу, фрукты, овощи, причем последние заботливо выращивались на валах Феррары и вблизи от них.

Одним из самых сомнительных источников доходов казны была продажа ежегодно вновь занимаемых должностей, распространенная по всей Италии; применительно к Ферраре мы располагаем в этом вопросе наибольшими сведениями. Например, в 1502 году большинство купило свои должности по очень

 

==36

зуют ее как непоколебимо спокойную, лукавую в своих наблюдениях и любезную женщину. Бембо⁷⁰', Банделло⁷¹', Ариосто⁷²' и Бернардо Тассо посылали свои произведения этому двору, хотя он и был малым, не имел большой власти, а его казна часто бывала пуста, столь тонкого, приятного общества, как это, со времен распада (1508 г.) старого Урбинского двора нигде более не было; даже двор Феррары был здесь превзойден во многих существенных чертах, в частности, например, в свободе передвижения Изабелла была выдающимся знатоком искусства, и один лишь список ее небольшого, в высшей степени изысканного собрания не оставит ценителя равнодушным

В лице великого Федериго (1444-1482 гг.), - был ли он на самом деле настоящим Монтефельтро или нет, - Урбино имел одного из самых выдающихся представителей итальянских правителей Как кондотьер он обладал политической моралью кондотьеров, в чем они виновны лишь наполовину; как властитель своей маленькой страны он проводил политику, целью которой было тратить завоеванное во внешнем мире богатство внутри страны, а ее облагать, насколько это возможно, небольшими налогами

О нем и его знаменитых преемниках Гвидобальдо и Франческо Мария сказано. «Они возводили здания, заботились о возделывании земель, всегда жили в одном и том же месте и содержали множество людей; народ любил их»⁷⁹.

И не только государство были рассчитанным и организованным произведением искусства, но также и двор, причем в любом смысле Федериго содержал 500 человек, придворные должности были столь совершенны, как ни при одном дворе крупнейших монархов, но здесь ничего не расточалось, все имело свое предназначение и точный контроль. Здесь не играли в азартные игры, не злословили, не хвастались, так как двор должен был быть одновременно местом воинского воспитания сыновей других властителей, образование которых было делом чести для герцога Дворец, который он себе построил, не был самым великолепным, однако классическим по совершенству архитектурного замысла, в нем Федериго собрал свое главное сокровище - знаменитую библиотеку Так как он чувствовал себя в абсолютной безопасности в стране, где всякий получал от него помощь или заработок и никто не был нищим, он ходил всегда безоружным и без доспехов; никто не мог уподобиться ему - гулять в открытых садах, прини-

 

==37

мать свою скромную трапезу в открытом зале, где ему читали из Ливия (а во время поста - духовную литературу). Затем он слушал лекцию по древней истории и шел в монастырь кларисс, где беседовал с настоятельницей о святых вещах, стоя перед решеткой в отведенном для бесед месте. Вечером он охотно руководил гимнастическими упражнениями молодых людей своего двора на лугу при монастыре св. Франциска, откуда был прекрасный вид, и внимательно следил за тем, чтобы во время игр их движения были совершенны. Он всегда стремился к тому, чтобы быть человечным и доступным для подданных, посещал работавших на него в их мастерских, постоянно давал аудиенции и удовлетворял прошения по возможности в течение одного дня, в который они были поданы. Неудивительно, что люди, встречая его на улицах, преклоняли колени и говорили: «Dioti mantenga, Signore!» («Да поможет тебе Бог, Синьор!»). Мыслящие же люди называли его светочем Италии⁸⁰.

Его сын Гвидобальдо, обладавший высокими достоинствами, но преследуемый несчастьями и болезнями, сумел все же (1508 г.) передать государство в надежные руки своего племянника Франческо Мария, бывшего также непотом папы Юлия II⁷³'; Франческо удалось по крайней мере уберечь страну от длительного чужеземного владычества. Достойна удивления та готовность, с которой эти князья воздерживаются от сопротивления завоевателям: Гвидобальдо - Чезаре Борджа, Франческо Мария - войскам Льва X, - и бегут от них; они убеждены, что их возвращение будет тем легче и желаннее, чем меньше пострадает страна от бесплодной обороны. Когда Лодовико Моро исходил из тех же соображений, он забыл о многих других причинах испытываемой к нему ненависти.

Двор Гвидобальдо усилиями Бальдассаре Кастильоне⁷⁴' стал бессмертным образцом высшей школы тонкой обходительности; его эклога «Тирси» была им исполнена перед этими людьми и для их прославления (1506 г.), а позже, в 1518 году, он перенес разговоры своего «Cortigiano» («Придворного») в общество высокообразованной герцогини (Елизаветы Гонзага).

Правление дома д'Эсте в Ферраре, Модене и Реджо занимает странное промежуточное положение между насилием и популярностью⁸¹. Во дворце происходят ужасные вещи; княгиню обезглавливают по лживому обвинению в связи с ее пасынком (1425 г.); рожденные в браке и вне брака

 

 

==38

 высоким ценам (salati); это были самые различные должности: сборщики таможенных пошлин, управляющие доменом (massari), нотарии, подеста, судьи и даже капитаны, т.е. высшие герцогские чиновники в городах княжества. Одним из так называемых «людоедов», дороже всех заплативших за свою должность и ненавидимых народом «более самого дьявола», назван Тито Строцци - надо надеяться, что это не знаменитый поэт, писавший по-латыни⁷⁵*. В это же время года герцог обычно объезжал Феррару, т. е. совершал так называемое «andar per ventura», принимая дары, во всяком случае от зажиточных горожан. Но дарили ему только продукты, а не деньги.

Делом чести герцога⁸⁴, о чем знала вся Италия, была строго своевременная уплата жалованья солдатам и профессорам университета; строго следили, чтобы солдаты не осмеливались причинять вреда горожанам или крестьянам, чтобы Феррара была неприступной, а в крепости всегда имелась внушительная сумма в золотых монетах.

О разделении касс и речи быть не могло; министр финансов одновременно был и министром двора. Постройки, предпринятые Борсо (1430-1471 гг.), Эрколе I (до 1505 г.) и Альфонсом I (до 1534 г.), были весьма многочисленны, но в большинстве своем невелики: из этого следует, что герцогский дом при всей любви к роскоши, - Борсо появлялся только в шитой золотом одежде, украшенный драгоценностями, - не желал допускать чрезмерных расходов. К тому же Альфонс знал, что его изящные маленькие виллы подвластны грядущим событиям — как Бельведер с его тенистыми садами, так и Монтана с ее прекрасными фресками и фонтанами.

Жизнь в условиях постоянной внешней угрозы без сомнения развила в этих правителях высокие личные способности и деятельный характер; в столь искусственных условиях существования только виртуоз мог достигнуть успеха, и каждый должен был подтверждать и доказывать, что он достоин обладать властью. В характере каждого из них были темные стороны, однако, каждый обладал и чем-то таким, что составляло идеал итальянцев. Кто из государей тогдашней Европы столь заботился о своем образовании, как, например, Альфонс I? Его путешествие во Францию, Англию и Нидерланды было, собственно говоря, предпринято с целью обучения и дало ему точные знания о состоянии торговли и ремесла в этих странах⁸⁵.

Было бы глупо порицать его занятия токарными работами в часы отдыха, так как с этим было связано и его мастерство в литье пушек, и его свободное от каких-либо предрассудков стрем­

 

==39

ление всегда иметь при себе мастеров своего дела. Итальянские князья, в отличие от своих северных современников, не ограничивались в своем общении дворянами, считающими себя единственным достойным классом в мире и внушающими эту сословную спесь также и князю; здесь князь может и должен знать и использовать каждого, и дворянство по рождению представляет собой замкнутый слой, но в своем общении ориентировано на личное, а не кастовое достоинство, о чем еще будет речь ниже.

Отношение жителей Феррары к этому правящему дому являет собой весьма странную смесь из скрытого страха, из того истинно итальянского духа тщательно продуманной демонстрации и вполне современной лояльности подданных; восхищение перед личностью переходит в новое чувство долга. Город Феррара в 1451 г. поставил на главной площади конную статую умершему в 1441 г. маркизу Николо; Борсо не постеснялся в 1454 г. поставить невдалеке собственную сидячую бронзовую статую, и, сверх того, город в самом начале его правления постановил воздвигнуть в его честь «мраморную триумфальную колонну».

На жителя Феррары, который, находясь в Венеции, публично плохо отзывался о Борсо, по возвращении донесли, и суд приговорил его к изгнанию и конфискации имущества, а один из лояльных граждан чуть не убил его во время суда; тогда он с веревкой на шее отправился к герцогу и вымолил себе полное прощение.

Вообще это княжество было достаточно насыщено шпионами, и герцог лично проверял ежедневные списки иностранцев, подавать которые было строго предписано владельцам гостиниц. У Борсо⁸⁶ это еще было связано с его гостеприимством, не позволявшим не оказать внимание сколь-нибудь значительному путешественнику; для Эрколе I⁸⁷ - это только мера безопасности. В Болонье также в правление Джованни II Бентивольо проезжающий должен был получать записку у одних ворот, чтобы выехать через другие⁸⁸. Популярность герцога весьма возрастала, когда он внезапно низлагал чиновников-угнетателей; так произошло, когда Борсо арестовал своих первых и тайных советников, когда Эрколе I с позором сместил сборщика податей, который в течение долгих лет обогащался, используя свою должность; тогда народ зажег праздничные огни и звонил в колокола. В одном случае, однако, Эрколе зашел слишком далеко в мерах, предпринятых в отношении начальника полиции (или, как его еще можно назвать, capitaneo di giustizia) - Грегорио Дзампанте из Лукки (на эту и подобные должности уроженец родного города не годился). Даже сыновья и братья герцога трепетали перед ним; штрафы, налагаемые им, исчислялись

 

К оглавлению

==40

 всегда в сотнях и тысячах дукатов, а пытать арестованных начинали еще до допроса. Крупнейшие преступники подкупали его, а он ложью добивался для них у герцога помилования. С какой радостью подданные заплатили бы герцогу 10 000 дукатов и больше, только бы он избавил их от этого врага Бога и рода человеческого; но Эрколе сделал его крестным отцом своих детей и кавалером, и Дзампанте откладывал ежегодно 2 000 дукатов; правда, он питался только голубями, вскормленными у него в доме, и не выходил на улицу без окружающей его толпы телохранителей и сбиров. Его надо было устранить, и в 1496 г. два студента и крещеный еврей, смертельно оскорбленные им, убили Дзампанте в его собственном доме во время сиесты и поскакали на заранее приготовленных лошадях по городу, распевая: «Люди, выходите! Бегите к нам! Мы убили Дзампанте!».

Посланная погоня опоздала, и они, благополучно переправившись через ближайшую границу, оказались в безопасности. Конечно, тут же во множестве появились пасквили, одни в форме сонетов, другие в форме канцон.

С другой стороны, целиком в духе этого княжества суверен диктует двору и народу почтительное отношение к своим наиболее полезным слугам. Когда в 1469 г. умер тайный советник Борсо Лодовико Казелла, то в день похорон ни одному судебному трибуналу, ни одной лавке в городе, ни одной университетской аудитории не было дозволено быть открытыми; каждый должен был сопровождать тело в церковь Сан Доменико, так как и сам герцог участвовал в похоронной процессии. Он шел за гробом в трауре и со слезами на глазах - «первый из рода д’Эсте, провожавший в последний путь подданного», за ним шли родственницы Казеллы, каждая в сопровождении придворного; дворяне вынесли тело горожанина из церкви в галерею вокруг монастырского двора, где его и похоронили. Вообще официальное сопереживание чувствам князя впервые появилось в этих итальянских государствах⁸⁹. В своей сущности это может иметь и прекрасную человеческую ценность, но выражение этого чувства, особенно у поэтов, как правило, двусмысленно. В одном из ранних стихотворений Ариосто⁹⁰, написанном на смерть Лианоры Арагонской, супруги Эрколе I, наряду с неизбежными траурными строками, которые повторяются из столетия в столетие, есть и вполне современные черты: «Эта смерть нанесла Ферраре рану, которая не скоро заживет; покровительница города стала теперь его заступницей перед Богом, так как Земля была недостойна ее; правда, богиня смерти не пришла к ней, как к нам, простым смертным, с окровавлен­

 

==41

ной косой, а приблизилась, как подобало (onesta), с таким дружеским взглядом, что исчез всякий страх».

Но мы можем встретить и другие формы сочувствия; поэты и писатели, целиком зависевшие от милости правящего дома и рассчитывавшие на нее, рассказывают нам о любовных похождениях князей, иногда при их жизни⁹¹, в манере, которая столетия спустя показалась бы верхом нескромности, тогда - всего лишь невинной любезностью Лирические поэты воспевали случайные страсти своих высоких, притом состоявших в законном браке господ Анджело Полициано⁷⁶* - любовные увлечения Лоренцо Великолепного, Джовиано Понтано⁷⁷* (с особым тщанием) - любовницу Альфонса Калабрийского. Это стихотворение⁹² против воли автора свидетельствует о гнусной душе Арагонца; он и в любви должен быть счастливейшим, и горе тому, кто может стать счастливее его. То, что великие художники, например Леонардо, писали портреты любовниц своих повелителей, было само собой разумеющимся.

В герцогстве Эсте не ожидали прославления от другого, а прославляли себя сами. Борсо приказал написать свой портрет в галерее регентов в Палаццо Скифанойя (Schifanoja), а Эрколе праздновал (впервые в 1472 г) годовщину своего восшествия на престол, устраивая процессии, которые открыто сравнивали с процессией в праздник Тела Христова, все лавки были заперты, как в воскресенье, в центре процессии шли все, принадлежавшие к дому Эсте, в том числе незаконнорожденные, в шитых золотом одеждах. То, что вся власть и достоинство исходит от князя, является предоставляемым им отличием, издавна символизировалось при этом дворе⁹³ орденом Золотой Шпоры, утратившим то значение, которое он имел для средневекового рыцарства Эрколе I к шпоре прилагал еще и шпагу, платье, шитое золотом, и деньги, за что без сомнения требовалась регулярная служба.

Меценатство, сделавшее этот двор известным всему миру, частично распространялось на университет, бывший одним из самых лучших в Италии, частично - на службу при дворе и в государстве, особенно большие затраты на это не производились Боярдо⁷⁸* как богатый дворянин и высший государственный чиновник целиком принадлежал только к этой сфере, когда Ариосто начал что-то представлять собой (как поэт) то не было, по крайней мере, в подлинном своем значении ни миланского, ни флорентийского, ни урбинского ни, тем более, неаполитанского двора, и он удовлетворился местом среди шутов и музыкантов кардинала Ипполита, до тех пор пока Альфонс не взял его к себе на службу. Иначе обстояло

 

==42

 дело позже с Торквато Тассо, обладания которым двор добивался с подлинным рвением.

 

                                    ***

Любое сопротивление внутри государства этой концентрированной княжеской власти было безуспешным. Элементы создания городской республики были навсегда уничтожены, все было ориентировано лишь на власть и силу. Политически бесправное дворянство и там, где у него были феодальные владения, могло делить себя и своих вооруженных брави на гвельфов и гибеллинов, приказывая им носить перо на берете или же буфы на штанах так⁹⁴, а не иначе – мыслящие же люди, как, например, Макиавелли⁹⁵, прекрасно понимали, что Милан или Неаполь слишком «коррумпированы», чтобы стать республикой. Над каждой из двух мнимых партий совершался удивительный суд, который давно уже в действительности являлся лишь проявлением старой фамильной ненависти, скрытой в тени силы. Итальянский князь, которому Агриппа Неттесгеймский⁹⁶⁷⁹* посоветовал отменить эти партии, воскликнул* «Ведь их столкновения приносят мне штрафами до 12000 дукатов в год!» - И, например, когда в 1500 г во время кратковременного возвращения Моро в свои владения гвельфы из числа жителей Тортоны призвали часть французского войска в свой город, чтобы они покончили с гибеллинами, французы действительно сначала разграбили и разрушили дома гибеллинов, а потом поступили также и с гвельфами, и Тортона была полностью опустошена⁹⁷ - И в Романье, где любая страсть и любая месть становились бессмертными, названия «гибеллины» и «гвельфы» полностью лишились политического смысла Политическим заблуждением народа было представление, что гвельфы были якобы профранцузской, а гибеллины – происпанской партией. Я не вижу, чтобы те, кто эксплуатировал это заблуждение, добились очень многого Французам приходилось после каждого вторжения оставлять Италию, а что произошло с Испанией после того как она погубила Италию, для нас очевидно.

Вернемся, однако, к княжествам эпохи Возрождения. Возможно, что кристально чистые души и тогда могли считать любую власть исходящей от Бога и верить, что эти князья, если бы каждый поддерживал их добровольно и от чистого сердца, со временем стали бы добродетельными и забыли о своем насильственном приходе к власти Но от страстных, щедро одаренных фантазией умов этого требовать невозможно. Как пло­

 

==43

хие врачи, они считали, что болезнь можно победить, устранив ее симптомы, и думали, что достаточно убить князей, и свобода придет сама собой. Или же они не заходили столь далеко в своих мыслях и хотели только дать выход общей ненависти или отомстить за несчастье своей семьи, или за личные оскорбления. Власть не считала себя связанной какими-либо законодательными ограничениями, и ее противники также ничем не ограничивали себя в выборе средств. Уже Боккаччо открыто говорит⁹⁸: «Должен ли я называть властителя королем или князем и хранить ему верность, как стоящему надо мной? Нет! Ибо он враг всего сущего. Против него я могу употребить оружие, заговоры, шпионов, засаду, хитрость; это святое, необходимое дело. Нет лучшей жертвы, чем кровь тирана». Здесь мы не можем разбирать каждый отдельный случай; Макиавелли в общеизвестной главе своих «Discorsi» подробно рассматривает заговоры, античные и современные ему, начиная с греческих тиранов, и совершенно хладнокровно судит о них в зависимости от их целей и шансов на успех. Здесь достаточно ограничиться двумя замечаниями об убийствах во время богослужения и о влиянии древности.

Было почти невозможно добраться до хорошо охраняемого властителя иначе, чем во время торжественных церковных процессий; к тому же семейство князя никогда нельзя было встретить собравшимся вместе по иному поводу. Так, жители Фабриано⁹⁹ (1435 г.) убили правящее семейство тиранов Кьявелли во время богослужения и по уговору при словах молитвы «Credo» «Et incarnatus est»⁸⁰*. В Милане (1412 г.) герцог Джован Мария Висконти был убит при входе в церковь Сан Готтардо, герцог Галеаццо Мария Сфорца (1476 г.) - в церкви Сан Стефано, а Лодовико Моро (1484 г.) избежал кинжалов приверженцев овдовевшей герцогини Боны только потому, что вошел в церковь не через тот вход, у которого его ждали заговорщики. И это не было проявлением какого-либо особого безбожия, неуважения к святыням; убийцы Галеаццо молились перед тем, как совершить свое дело, святым, в чью честь была названа церковь, и прослушали там первую мессу. Однако это явилось причиной частичной неудачи заговора Пацци против Лоренцо и Джулиано Медичи (1478 г.), так как бандит Монтесекко, нанятый для совершения убийства на званом ужине, отказался убивать во Флорентийском соборе; вместо него нашлись два духовных лица, которые «привыкли к святым местам и поэтому не испытывали страха»¹⁰⁰.

Что же касается древности, влияние которой на нравствен­

 

==44

ные и особенно на политические вопросы будет нами чаев затрагиваться, то пример подавали сами властители, ибо образцом их государственной идеи и поведения служили нрава Римской империи. Тому же следовали и их противники, которые, как только они от теоретического осмысления переходил к действиям, уподобляли себя античным тираноубийцам. Трудно доказать, что в главном, в принятии решения о переходе к самим действиям, они ориентировались именно на этот пример, но обращение к древности все же не оставалось только лишь фразой или вопросом стиля поведения. Самые удивительные сведения мы имеем об убийцах Галеаццо Сфорца–Лампунья ни, Ольджати и Висконти¹⁰¹. Все трое руководствовались чисто личными мотивами, и все-таки в основе их решения была, может быть, общая причина. Гуманист и учитель ораторского искусства, Кола де* Монтани возбудил в множестве очень молодых миланских дворян смутное желание славы и подвигов во имя отчизны, а с двумя из названных выше он поделился своими мыслями об освобождении Милана. Скоро он оказался под подозрением, был выслан из города и вынужден был предоставить молодых людей их собственному пламенному фанатизму.

Примерно за десять дней до убийства они дали торжественную клятву в монастыре Сан Амброджо; «потом, - говорит Ольджати, - в отдаленном помещении я поднял взор к святому Амвросию и молил его о помощи нам и всему его народу. Небесный покровитель города призывался помочь задуманному так же как затем св. Стефан, в чьей церкви все и произошло. Они втянули в заговор многих других, устроили в доме Лампу ньяни свою постоянную ночную штаб-квартиру и упражнялись в умении владеть кинжалом. Убийство удалось им, но Лампу ньяни был убит на месте людьми герцога, а остальные схвачены. Висконти проявил раскаяние, но Ольджати, несмотря на все пытки, продолжал утверждать, что содеянное ими - богоугодное дело, и в тот момент, когда палач пронзал ему грудь, сказал: «Крепись, Джироламо! О тебе будут еще долго вспоминать; смерть горька, но слава вечна!».

Но сколь ни идеальными были эти намерения, в способе осуществления заговора проглядывает образ одного из самых гнусных заговорщиков, ничего общего не имевшего со свободой, -Катилины⁸¹*. В хрониках Сиены ясно сказано, что заговорщики изучали Саллюстия, и это очевидно и из признания Ольджати¹⁰².

И в других случаях нам будет встречаться это ужасное имя. Дело в том, что для тайных заговоров, если отвлечься от ихцелей, не было более вдохновляющего примера, чем этот.

 

==45

Как только флорентийцы освобождались или желали освободиться от Медичи, убийство тирана становилось открыто признанным идеалом. После бегства Медичи в 1494 г.⁸²* из их дворца вынесли бронзовую группу Донателло¹⁰³ - Юдифь с мертвым Олоферном, и поставили ее перед дворцом правителей на то место, где теперь стоит Давид Микеланджело, написав на постаменте: Exemplum salutis publicae cives posuere⁸³*, 1495. Но особенно часто стали теперь ссылаться на Брута Младшего, которого еще Данте¹⁰⁴ поместил в последний круг ада вместе с Кассием и Иудой Искариотом, так как он предал Империю. Пьетро Паоло Босколи⁸⁴*, заговор которого против Джулиано, Джованни и Джулио Медичи не удался (1513 г.), горячо восторгался Брутом, утверждая, что готов подражать ему, если найдет своего Кассия⁸⁵*; в качестве такового к нему присоединился Агостино Каппони. Его последние слова в тюрьме¹⁰⁵ - один из важнейших документов, свидетельствующих о состоянии религии в то время, — показывают, с какими усилиями он освобождался от римских фантазий, чтобы умереть христианином. Его друг и его исповедник подтвердили ему по его требованию, что св. Фома Аквинский проклял все заговоры вообще; но тот же духовник впоследствии втайне признался этому же другу, что св. Фома делал различие и разрешал заговор против тирана, который силой навязал себя народу против его воли.

Когда Лоренцино Медичи⁸⁶* убил герцога Алессандро (1537 г.) и бежал, появилась его собственная или, во всяком случае, сочиненная по его поручению апология¹⁰⁶ содеянного, где убийство тирана оценивается как величайшая заслуга; он сравнивает себя, ничуть не стесняясь, с Тимолеоном⁸⁷*, убившим брата из патриотических побуждений, - на тот случай, если Алессандро был действительно Медичи и, значит, его родственником, хотя и дальним. Другие же сравнивали его с Брутом; что даже значительно позже у самого Микеланджело были мысли подобного рода, доказывает его бюст Брута в Уффици. Он оставил его незавершенным, как и большинство своих произведений, но, конечно, не потому, что принимал близко к сердцу убийство Цезаря, как это утверждается в двустишии, начертанном на постаменте.

В итальянских княжествах эпохи Возрождения было бы тщетно искать радикализм масс, такой, какой обнаруживается в монархиях Нового времени. Каждый внутренне протестовал против княжеской власти, но скорее стремился приспособиться к ее условиям терпимым, выгодным для себя образом, а не выступать против нее, объединившись с другими. Дело должно было дойти

 

==46

 до крайности, как это было в Камерино, Фабриано, Римини (с. 28), чтобы народ уничтожил или изгнал правящее семейство. К тому же все, как правило, знали, что это приведет лишь к смене властелина. Звезда республик, несомненно, закатилась.

 

                                        ***

Некогда итальянские города в высшей степени владели той силой, которая позволяет городу стать государством. И требовалось только одно - чтобы эти города объединились в крупную федерацию; эта идея, в той или иной форме постоянно возникала в Италии. В результате вооруженной борьбы XII-XIII вв. действительно возникали крупные, могущественные в военном отношении союзы городов, и Сисмонди (II, 174) полагает, что время последних вооруженных выступлений Ломбардской лиги против Фридриха Барбароссы (с 1168 г.) было тем моментом, когда могла бы сложиться всеобщая итальянская федерация.

Но более могущественные города уже приобрели характерные черты, которые сделали федерацию невозможной: как конкуренты в торговле, они позволяли себе использование крайних средств друг против друга и принуждали слабейшие соседние города к бесправному, зависимому от них положению, т.е. полагали, что придут к победному финалу в одиночку и что целое им не нужно, подготовляя тем самым почву для любой другой диктатуры. И она возникла, когда внутренние раздоры дворянских партий между собой и с горожанами стали вызывать жажду твердой власти, а уже имевшиеся отряды наемников поддерживали за деньги любое дело, после того как однопартийное правительство привыкло считать ненужным всеобщее ополчение горожан¹⁰⁷. Тирания поглотила свободу большинства городов; кое-где тиранов изгоняли, но не навсегда, а лишь ненадолго; тирания снова восстанавливалась, так как для нее были в наличии внутренние условия, а противостоящие ей силы были исчерпаны.

Среди городов, сохранивших свою независимость, два города имеют огромное значение для всей истории человечества: Флоренция - город постоянного движения, который оставил нам сведения о всех мыслях и намерениях и отдельных людей, и общества в целом, в течение трех столетий принимавших участие в этом движении; затем Венеция - город видимого спокойствия и политического молчания.

Это - две величайшие противоположности, которые только можно себе представить, и обе несравнимы ни с чем во всем мире.

 

==47

Венеция считала себя чудесным таинственным творением, в котором с давних пор действовало еще нечто отличное от человеческого разумения.

Существовал миф о торжественном основании города: в полдень 25 марта 413 года переселенцы из Падуи заложили первый камень у Риальто, чтобы в истерзанной варварами Италии было одно священное, неподверженное нападениям убежище.

Последующие поколения приписали этим основателям свои представления о будущем величии; М. Антонио Сабеллико⁸⁸*, торжественно описавший это событие в прекрасных льющихся гекзаметрах, влагает в уста священника, который совершает обряд освящения города, обращение к небу: «Если мы когда-либо отважимся на великое дело, то пошли нам успех! Теперь мы преклоняем колени перед бедным алтарем, но если наши обеты не напрасны, то однажды Тебе, Господи, здесь будут воздвигнуты сотни храмов из мрамора и золота!»¹⁰⁸.

Сам островной город казался к концу XV в. тогдашнему миру как бы ларцом с драгоценностями. Тот же Сабеллико описывает Венецию¹⁰⁹ с ее древними церквами с куполами, с косо срезанными башнями, инкрустированными мраморными фасадами с их особенным великолепием, где позолота потолков сочетается со сдачей в наем каждого угла.

Он приводит нас на заполненную народом площадь перед Сан Джакометто у Риальто, где совершение сделок обнаруживает себя не громкой речью или криком, а многоголосым гулом, где в портиках¹¹⁰ и прилегающих улицах сидят менялы и сотни ювелиров, а над ними расположено бесконечное множество лавок и складов; по другую сторону моста он описывает большой фондако⁸⁹* немцев, в залах которого сложены их товары и живут их люди и перед которым в канале вплотную друг к другу стоят их корабли, за ними - флот, груженный вином и растительным маслом, а вдоль берега, заваленного фашинами кладовые торговцев. Затем от Риальто до площади св. Марка парфюмерные лавки и трактиры. Так он ведет читателя от дома к дому вплоть до обоих лазаретов, являвших собой пример высокой целесообразности, которую можно было обнаружить только здесь. Забота о людях вообще была отличительной чертой венецианцев и в мирное время, и на войне; их уход за ранеными, в том числе и за врагами, был предметом удивления всего мира¹¹¹.

Все государственные учреждения Венеции могли вообще служить образцом; пенсионная система применялась систематически, распространяясь даже на наследников. Богатство, уверенность и жизненный опыт способствовали пониманию таких

 

==48

 вопросов. Эти стройные, белокурые люди⁹⁰* с их мягкой осторожной походкой и рассудительной речью мало отличались друг от друга своей одеждой и поведением; украшения, особенно жемчуг, носили женщины. В то время общее процветание, несмотря на убытки, нанесенные войной с турками, было еще поистине блестящим; накопленная энергия и общие предрассудки Европы и позже еще позволили Венеции вынести тяжелейшие удары, такие, как открытие морского пути в Ост-Индию⁹¹*, падение господства мамелюков в Египте⁹²* и война с Камбрейской лигой⁹³*.

Сабеллико, уроженец Тиволи, привыкший к непринужденным речам тогдашних филологов, с удивлением замечает¹¹², что молодые нобили, слушающие его утренние лекции, никоим образом не желают обсуждать с ним вопросы политики: «Когда я спрашивал их, что думают, говорят, чего ждут люди от того или другого движения в Италии, они все в один голос отвечали, что не знают этого». Однако от деморализованной части аристократии можно было, несмотря на государственную инквизицию, узнать многое, но не такой ценой.

В последнюю четверть XV в. изменники были и в высших учреждениях¹¹³; папы, итальянские князья, даже совершенно незначительные кондотьеры, состоявшие на службе республики, имели доносчиков, частично постоянно оплачиваемых. Дошло до того, что Совет десяти счел целесообразным скрывать важные политические сведения от Совета Прегади⁹⁴*; предполагали даже, что Лодовико Моро располагает там определенным количеством голосов. Дали ли какие-нибудь результаты ночные казни отдельных виновных и высокая оплата доносчиков (например, 60 дукатов пожизненной пенсии), сказать трудно; но главную причину, бедность многих нобилей, нельзя было сразу устранить. В 1402 г. два нобиля внесли предложение, чтобы государство ежегодно предоставляло 70 000 дукатов на помощь бедным аристократам, не занимающим какой-либо должности. Это предложение должно было поступить в Большой совет, где оно могло бы получить большинство голосов, но Совет десяти вовремя вмешался, и инициаторы проекта были сосланы в Никозию на Кипр¹¹⁴. Около этого времени один представитель семейства Соранцо был повешен за ограбление церкви, а другой, из Контарини, закован в цепи за кражу со взломом; другой член этой семьи предстал в 1499 г. перед Синьорией с жалобой, что уже много лет не состоит ни в какой должности, доход его составляет лишь 16, а долги - 60 дукатов, у него 9 детей, он ничего не умеет и недавно был выброшен на улицу. Неудивительно, что некоторые богатые нобили строили

 

==49

 дома, разрешая бедным жить в них бесплатно. Упоминание о строительстве даже целых рядов таких домов как о богоугодном деле часто встречается в завещаниях¹¹⁶.

Но если враги Венеции основывали свои надежды на недостатках такого рода, они заблуждались Можно предположить, что размах торговли, обеспечивавшей и самым незначительным людям щедрое вознаграждение за их труд, и колонии в восточном Средиземноморье отвлекали опасные силы от политики. Но разве Генуя, несмотря на сходные преимущества, не пережила бурные политические события? Причина незыблемости Венеции состоит скорее во взаимодействии обстоятельств, нигде больше в своей совокупности не существовавших. Неприступный город Венеция с давних времен принимал участие во внешних отношениях лишь после холодного размышления; деятельность итальянских партий вне своих границ она почти полностью игнорировала, а союзы заключала лишь ради быстродостижимых целей и на самых выгодных условиях. Основной чертой венецианцев было поэтому стремление к гордой, даже полной презрения, изоляции, и как следствие этого внутри города складывалась большая солидарность, на что наложила свой отпечаток и ненависть к венецианцам жителей остальной Италии. Население самого города было связано общими интересами, как в колониях, так и во владениях на континенте, жителям которых (т. е. городов до Бергамо) дозволялось покупать и продавать свои товары только в Венеции. Столь искусственное преимущество могло быть сохранено лишь при спокойствии и согласии внутри города, - подавляющее большинство это понимало и для заговоров почва была поэтому неподходящей. Если же недовольные и были, то объединения их удавалось избежать разделением на аристократию и бюргерство, что очень затрудняло сближение. В жизни наиболее опасных аристократов и богатых - главном источнике всех заговоров - посредством крупных торговых сделок и путешествий, а также участия в непрекращающейся войне с турками, устранялась праздность. При этом военачальники щадили этих людей, подчас даже более, чем было дозволено, и некий венецианский Катон⁹⁶* предсказал падение Венеции, если это опасение нобилей причинить друг другу неприятность будет продолжаться за счет справедливости¹¹⁶. В общем постоянная свободная деятельность дала венецианской аристократии здоровую направленность.

Если зависть и честолюбие требовали удовлетворения, то для этого существовали официальная жертва, учреждение и легальные средства Моральные пытки, которые в течение многих лет претерпевал на глазах всей Венеции дож Франческо

 

К оглавлению

==50

 Фоскари⁹⁶* (1457 г), может, вероятно, служить страшным примером такой, возможной лишь в аристократических государствах, мести Совет десяти, который проникал во все, располагал безусловным правом решать вопросы жизни и смерти, ведал кассами и отдавал военные приказы, включал в свой состав инквизиторов; этот совет, который предрешил падение Фоскари и ряда других могущественных лиц, ежегодно переизбирался всей правящей кастой, Gran Consiglio⁹⁷* и тем самым служил непосредственным его представителем. На эти выборы вряд ли серьезно влияли интриги, так как небольшая продолжительность пребывания в должности и связанная с ней ответственность не делала ее особенно привлекательной. Настоящий венецианец не скрывался от этих и других учреждений, сколь тайной и насильственной ни была их деятельность; он всегда являлся по требованию, и не только потому, что у республики были длинные руки и она могла вместо него привлечь к ответственности его семью, а потому, что в большинстве случаев расследование выявляло причины, а не руководствовалось жаждой крови¹¹⁷. Вообще, вероятно, ни одно государство не обладало большей моральной властью над своими подданными, чем Венеция, даже на расстоянии. Если, например, в Совете Прегади и были изменники, то это полностью возмещалось тем, что каждый венецианец в другом государстве был прирожденным разведчиком для своего правительства. Разумелось само собой, что венецианские кардиналы в Риме извещали свое правительство обо всех тайных делах папской консистории. Кардинал Доменико Гримани перехватывал близ Рима (1500 г) депеши, которые Асканио Сфорца посылал своему брату Лодовико Моро и переправлял их в Венецию, его отец, обвиненный в тяжелых преступлениях, публично сослался перед Gran Consiglio, другими словами, перед всем светом, на эту заслугу своего сына¹¹⁸.

Об отношении Венеции к ее кондотьерам мы уже говорили выше (с 21). Особую гарантию их верности она находила в их большом числе, что настолько же затрудняло измену, настолько облегчало ее разоблачение. При чтении армейских списков Венеции возникает недоуменный вопрос - как при таком пестром по своему составу войске удавалось обеспечивать общие действия? В списках, относящихся к периоду войны 1495 г., приводятся¹¹⁹15 526 лошадей, распределенных по небольшим отрядам. 1 200 из них у Гонзага Мантуанского, 740 - у Джоффредо Борджа; затем следуют шесть предводителей с 600-700, десять - с 400, двенадцать - с 200-400, около четырнадцати –

 

==51

с 100-200, девять - с 80, шесть - с 50-60 и т. д. Это – отчасти старые венецианские войска, отчасти отряды, возглавляемые городскими аристократами и землевладельцами Венеции; однако большинство военных предводителей были князьями или правителями города либо их родственниками. К коннице добавлялось 24 000 пехотинцев, о составе и начальниках которых ничего не известно, а также еще 3 300 человек, вероятно, особых по характеру оружия подразделений. В мирное время в городах континента гарнизоны вообще отсутствовали или их было очень мало Венеция полагалась не столько на верность, сколько на разумность подчиненных ей городов.

В войне с Камбрейской лигой (1509 г.) Венеция, как известно, вообще освободила эти города от присяги и предпочла, чтобы они просто сравнили прелести вражеской оккупации с мягким правлением метрополии. Поскольку городам, находившимся в подданстве Венеции, не пришлось прибегать к измене, чтобы отложиться от св. Марка, и они, следовательно, могли не бояться наказания, они с полной готовностью вернулись в подчинение привычной власти. Кстати сказать, эта война была результатом раздававшихся в течение столетия жалоб о жажде Венеции к увеличению своей территории. Она же иногда совершала ошибку умных людей, которые и от своих противников не ожидают, по их мнению, нелепых, нерасчетливых поступков¹²⁰. В таком же оптимистическом настроении, быть может, наиболее свойственном некогда аристократам, совершенно игнорировали вооружение Мухаммеда II⁹⁸*, служившее подготовкой к взятию Константинополя, и подготовку к походу Карла VIII до тех пор, пока неожиданное все-таки произошло¹²¹. Событием такого рода была и Камбрейская лига, которая, как казалось, противоречила прямому интересу главных ее основателей, Людовика XII и Юлия II. Но в папе концентрировалась старая ненависть всей Италии к венецианцам, и он закрыл глаза на вторжение чужой армии в страну, а что касается политики кардинала Амбуаза⁹⁹* и его короля, то Венеции уже давно следовало разглядеть их злобствующую тупость и опасаться ее. Большинство других участников Лиги руководствовались завистью, которая противостоит как полезная кара богатству и власти, но сама по себе является жалким свойством. Венеция вышла из этой войны с честью, хотя и не без ощутимого ущерба.

Власть, основы которой столь сложны, деятельность и интересы которой распространялись на столь большую арену, немыслима без полного обзора всего, без постоянного подведения баланса сил и обязательств, прибыли и убытка. Вене­

 

==52

цию можно считать родиной современной статистики, наряду с ней, пожалуй, Флоренцию, а затем развитые итальянские княжества Ленное государство средневековья дает в лучшем случае общие перечни княжеских прав и доходов (урбары), производство воспринимается в них как неизменное, каковым оно, в общем, и является, пока речь идет о земле. В противоположность этому, города всего Запада, вероятно, уже очень рано, воспринимали свое производство в области промышленности и торговли как постоянно меняющееся и действовали соответственно этому, однако торговый баланс - даже в период расцвета Ганзы - оставался односторонним. Флот, войска, политическое давление и влияние просто вписывались в приход и расход торговой книги. Только в итальянских государствах соединение следствий полного политического сознания, пример мусульманской администрации и давние занятия производством и торговлей привели к созданию подлинной статистики¹²². Основанное на насилии южноитальянское государство императора Фридриха II (с 10) поставило свою организацию на службу концентрации власти для борьбы за существование. В Венеции, напротив, последняя цель - наслаждение силой и жизнью, дальнейшее развитие унаследованного от предков, расширение выгодной промышленности и открытие новых рынков сбыта.

Ряд авторов говорят об этом очень определенно¹²³ Мы узнаем, что население города составляло в 1422 г. 190 000, возможно, что в Италии раньше всех стали считать не по очагам, по способным носить оружие, по тем, кто мог самостоятельно передвигаться и т п , но по душам населения - по amme, исходить из этого как из нейтральной основы всех исчислений. Когда флорентийцы примерно в то же время хотели заключить союз с Венецией против Филиппе Мария Висконти, им в данный момент в этом отказали, исходя из ясного, подтвержденного выведением точного баланса убеждения, что война между Миланом и Венецией, т. е. между покупателем и продавцом, нелепость. Уже вследствие одного того, что герцог увеличит свое войско, герцогство станет из-за роста налогов плохим потребителем. «Лучше пусть будут побеждены флорентийцы, тогда они, привыкнув к жизни в свободном городе, переселятся к нам и переведут к нам свои шелковые и шерстяные ткацкие фабрики, как это сделали притесняемые жители Лукки». Удивительна предсмертная речь дожа Мочениго¹⁰⁰* (1423 г), обращенная к ряду сенаторов, которых он призвал к своему ложу¹²⁴. В этой речи даны важнейшие элементы статистического обзора всех сил и имуществ Венеции Мне неизвестно, существует ли – а

 

==53

если существует, то где - основательный анализ этого трудного акта; лишь в качестве курьеза приведу из него следующее: После выплаты военного займа в 4 миллиона дукатов государственный долг (il monte) составлял к тому моменту еще 6 миллионов дукатов. Общий торговый оборот, по-видимому, составлял 10 миллионов за вычетом 4 миллионов (так сказано в тексте). На 3000 navigli, 300 navi и 45 галерах находились соответственно 17000, 8000 и 11000 моряков (более 200 на галере). К ним следует добавить 16000 корабельных плотников. Дома в Венеции оцениваются в 7 миллионов и приносят доход со съемщиков в полмиллиона¹²⁶. В городе есть аристократы, имеющие доход от 70 до 4000 дукатов. В другом источнике государственный доход оценивается в том же году в 1 100 000 дукатов; из-за нарушения торговых связей в военное время доход снизился к середине столетия до 800 000 дукатов¹²⁶.

Если Венеция в подобных расчетах в их практическом применении раньше других полностью выразила важную сторону современного государственного устройства, то в достижении той культуры, которая тогда выше всего ценилась в Италии, она несколько отстала. Здесь отсутствует влечение к литературе вообще и увлечение классической древностью в особенности¹²⁷. Способности к философии и красноречию, полагает Сабеллико, столь же велики, как к торговле и к государственному устройству; уже в 1459 г. Георгий Трапезундский¹⁰¹* положил к ногам дожа латинский перевод книги Платона «Законы» и был назначен учителем философии с ежегодным доходом в 150 дукатов, свою риторику он посвятил Синьории¹²⁸. Однако обозревая историю венецианской литературы, которую Франческо Сансовино¹⁰²* дал в виде приложения к своей известной книге¹²⁹, мы обнаруживаем там в XVI веке почти только теологические, юридические и медицинские специальные работы, а также истории, а в XV веке гуманизм представлен, вплоть до появления Эрмолао Барбаро¹⁰³* и Альдо Мануччи¹⁰⁴*, очень скудно в сопоставлении со значением города. Библиотека, переданная по завещанию кардинала Виссариона¹⁰⁵* государству, почти не была защищена от разорения и расхищения. Для решения научных вопросов ведь существовала Падуя, где медики и юристы в качестве составителей государственно-правовых заключений получали самую высокую оплату. Участие Венеции в итальянской поэзии было долгое время очень небольшим, но в начале XVI в. все упущенное было наверстано. Даже изобразительное искусство Возрождения пришло в Венецию извне и лишь к концу XV в. развилось здесь в полную силу. Есть здесь и другие, еще более приметные духовные отставания.

 

==54

Но это государство, которое полностью держало в своей власти клир, замещало все важные церковные должности и не раз противостояло курии, отличалось благочестием особого рода¹³⁰. Для того чтобы получить мощи святых и другие реликвии из завоеванной турками Греции, приносятся большие жертвы, и дож принимает их в торжественной процессии¹³¹. На «не сшитый хитон»¹⁰⁶* решено было (1455 г.) истратить 10 000 дукатов, но его не удалось получить. Дело здесь не в народном одушевлении, а в тайном решении высшего правительственного учреждения, от которого можно было, не возбуждая волнения, воздержаться, и во Флоренции при подобных обстоятельствах несомненно бы воздержались. Благочестие масс и их твердую веру в отпущение грехов каким-либо Александром VI мы оставляем вне нашего рассмотрения. Но самый город, который подчинил себе церковь больше, чем где бы то ни было, таил в себе на самом деле своего рода духовный элемент, и символизирующий государство дож выполнял в двенадцати важнейших процессиях¹³² (andate) функцию, близкую к духовной Большая часть этих праздников была учреждена в честь политических событий; они соревновались с большими церковными праздниками, главным из этих торжеств было знаменитое обручение с морем, которое всегда происходило в день Вознесения Христова.

Высшее политическое сознание, наибольшее богатство форм развития обнаруживаются во Флоренции, в этом смысле безусловно заслуживающей наименования первого современного государства мира. Здесь весь народ совершает то, что в княжеских государствах является делом одной семьи Удивительный дух Флоренции, остро рассуждающий и одновременно художественно творящий, беспрерывно меняет политическое и социальное состояние общества и столь же беспрерывно описывает и судит его. Так Флоренция стала родиной политических доктрин и теорий, экспериментов и интриг, но также, наряду с Венецией, и родиной статистики и, прежде всего, первой - ранее всех государств мира - родиной исторического изображения в современном смысле слова. К этому присоединилось впечатление от Древнего Рима и знание его историков; Джованни Виллани признается¹³³, что импульс к своему большому труду он получил в 1300 г. в связи с юбилеем¹⁰⁷* и сразу после возвращения приступил к работе над ним. Однако ведь многие из 200 тысяч пилигримов, которые были в тот год в Риме, вероятно, не уступали ему по таланту и направленности интересов, но они же не написали историю своих городов! Ибо не каждый мог столь уверенно сказать: «Рим находится в упадке,

==55

 но мой родной город - на подъеме; поэтому я решил написать о его прошлом вплоть до настоящего момента и предполагаю продолжать описывать события, пока я буду их свидетелем». И кроме свидетельств о ходе своего развития Флоренция достигла благодаря своим историкам и большей славы, чем любой другой город Италии¹³⁴.

Наша задача здесь дать не историю этого замечательного государства, а указать на некоторые признаки свободы и объективности, которые появились у флорентийцев.

Около 1300 г. Дино Компаньи^108* описывал борьбу, происходившую в его дни в городе. Политическое положение города, внутренние движущие силы партий, характер вождей, короче говоря, вся совокупность непосредственных причин и действий описаны здесь так, что все превосходство флорентийцев в вынесении суждений и в описаниях не вызывает сомнения. А величайшая жертва этих кризисов - Данте Алигьери, политик, достигший зрелости благодаря родине и изгнанию! Свой сарказм по поводу беспрерывных изменений и экспериментов над государственным строем он излил в несокрушимых терцинах¹³⁵, которые останутся пословицами и будут применяться повсюду в сходных условиях; он взывал к родине с таким упорством и с такой тоской, что сердца флорентийцев должны были содрогнуться.

Его мысли распространились по всей Италии и всему миру, и если его агитация в пользу Империи, как он ее понимал, не что иное, как заблуждение, то нельзя не признать, что молодые грезы только что зародившегося политического мышления обладают у него поэтическим величием. Он гордится, что первым вступил на этот путь¹³⁶, правда, руководимый Аристотелем, но по-своему вполне самостоятельно. Его идеальный император - справедливый, человеколюбивый, только от Бога зависящий верховный судья, наследник римского мирового господства, которое было санкционировано правом, природой и волей Божьей. Завоевание мира было правомерным, божественным решением об отношении Рима к другим народам; Бог признал эту Империю тем, что именно тогда воплотился в человека, покорившись при рождении переписи, введенной Августом, перед смертью - суду Понтия Пилата и т.д. Если нам и трудно принять эти и другие аргументы такого рода, то страстное чувство Данте всегда захватывает. В своих письмах¹³⁷ он выступает как самый ранний публицист, быть может, самый первый неспециалист, выпустивший на свою ответственность тенденциозные сочинения в форме писем. Он приступил к этому рано; уже пос­

 

==56

ле смерти Беатриче¹⁰⁹* он выпустил памфлет о состоянии Флоренции, адресованный «властителям мира», и его более поздние открытые письма, времени изгнания, также обращены к императорам, князьям и кардиналам. В этих письмах и в книге «О народном языке» в различных формах повторяется выражение связанного со столькими страданиями чувства, что изгнанник может и вне родного города обрести новую духовную родину в языке и культуре, которую отнять у него уже никто не может. К этому мы еще вернемся.

Обоим Виллани, Джованни и Маттео, мы обязаны не столько глубокими мыслями, сколько свежими практическими суждениями и основанием флорентийской статистики наряду с важными данными о других государствах. Торговля и промышленность пробудили здесь наряду с политическим мышлением и мышление в области государственной экономики. О финансовых условиях в целом такими знаниями не обладал никто в мире, начиная со сведений о кассе папской курии в Авиньоне, в огромную денежную наличность которой (25 миллионов ко времени смерти Иоанна XXII¹¹⁰*) можно поверить только на основании столь достоверных источников¹³⁸. Только здесь мы узнаем о колоссальных займах, например займах английского короля у флорентийских домов Барди и Перуцци, потерпевших убыток в 1 355 тыс. золотых гульденов своих денег и денег компании (1338 г.) и все-таки сумевших опять подняться¹³⁹. Но важнее всего данные, касающиеся государства того времени¹⁴⁰, о государственных доходах (свыше 300 000 золотых гульденов) и расходах; о населении города (здесь еще очень несовершенно исчисленном по потреблению хлеба in bocche, т. е. по ртам, как равное 30 тыс.), и о населении государства; о преобладании мальчиков на 300-500 среди 5800-6000 ежегодно крещеных детей в баптистерии (battistero)¹⁴¹, о школьниках, из них 8000-10000 в шести школах учатся читать, 1000-1200 учатся считать; затем 600 учеников в четырех школах обучают латинской грамматике и логике. За этим следует статистическое исчисление церквей и монастырей, больниц (с более чем 1000 кроватей в целом); очень ценные данные о шерстяной промышленности; о чеканке монеты, снабжении продовольствием городов, составе чиновничества и т. д.¹⁴². Попутно узнаем, например, как при учреждении новых государственных налогов (monte) в 1353 г. и в последующие годы произносились проповеди - у францисканцев в их поддержку, у доминиканцев и августинцев против них¹⁴³.

Нигде в Европе экономические последствия Черной смерти не обрели и не могли обрести такого

 

==57

 внимания и такого изображения, как здесь¹⁴⁴. Лишь флорентиец мог нам сообщить о неоправдавшихся ожиданиях, что при малочисленности людей все станет дешевым; напротив, удовлетворение жизненных потребностей и оплата труда выросли вдвое; простой народ вначале вообще не хотел работать, а стремился только хорошо жить; в частности, работников и служанок можно было найти в городе только за очень высокую оплату; крестьяне соглашались обрабатывать лишь самую лучшую землю, а малоплодородную не засевали; завещания огромных средств в пользу бедных впоследствии оказались бессмысленными, так как бедняки либо умерли, либо не были больше бедными. И, наконец, в связи с завещанием бездетного благодетеля, который завещал всем нищим города по шесть динариев, делается попытка произвести большое статистическое исчисление нищенствующих¹⁴⁵.

Статистический подход получил впоследствии, особенно у флорентийцев, большое развитие; прекрасно, что в нем, как правило, проявляется связь с историческим в высоком смысле, с общей культурой и искусством. В записи 1422 г.¹⁴⁶ одним росчерком пера сообщается о 72 меняльных лавках вокруг нового рынка (mercato nuovo) с наличным оборотом в 2 миллиона золотых гульденов, о новой тогда выделке расшитых золотом тканей, о шелковых материях, о Филиппе Брунеллески¹¹¹*, откапывающем памятники древней архитектуры, о Леонардо Аретино¹¹²*, секретаре республики, возродившем античную литературу и красноречие; наконец, об общем благополучии спокойного тогда в политическом отношении города и о счастье Италии, освободившейся от чужеземных наемных войск. См. выше (с. 54) приведенные статистические данные, относящиеся к Венеции почти того же времени, свидетельствующие, правда, о значительно больших владениях, доходах и арене действий; корабли Венеции уже давно господствуют на морях, тогда как Флоренция в 1422 г. посылает свою первую собственную галеру в Александрию. Между тем, кто не усмотрит в флорентийской записи более высокий дух? Подобные и сходные заметки обнаруживаются во Флоренции каждое десятилетие, причем объединенные в обзоры, тогда как в других местах встречаются в лучшем случае отдельные высказывания.

Мы приближенно узнаем об имуществе и делах первых Медичи; они тратили на подаяния, публичные постройки и налоги в период от 1434 до 1471 гг. не менее 663 755 золотых гульденов, из которых на одного Козимо падает сверх 400 ООО¹⁴⁷, а Лоренцо Великолепный радуется, что деньги так хорошо потрачены. В 1478 г. вновь создается чрезвычайно важный и в

 

==58

 своем роде полный обзор¹⁴⁸ торговли и ремесел города, а также частично или полностью посвященный искусству; в нем речь идет о золотой и серебряной парче и камчатной ткани, о резьбе и инкрустации по дереву (intarsia), об арабесках на мраморе и песчанике, о портретах из воска, об искусстве золотых дел мастеров и ювелиров. Более того, врожденные способности флорентийцев к исчислению всего внешнего бытия проявляются также в их домовых, деловых и сельскохозяйственных книгах, которые значительно превосходят такого рода подсчеты, обнаруживаемые у остальных жителей Европы XV века. Теперь стали с полным основанием издавать избранные места из этих документов¹⁴⁹, однако понадобится еще большая работа, чтобы извлечь из них ясные результаты общего характера. Во всяком случае здесь перед нами государство, в котором отцы, умирая, требовали в завещании¹⁵⁰, чтобы государство взимало с их сыновей штраф в 1000 гульденов, если они не будут регулярно заниматься ремеслом.

Быть может, ни один город мира не имеет для первой половины XVI в. такого документа, как прекрасное описание Флоренции у Варки¹⁵¹. В описательной статистике, как и в ряде других отношений, здесь вновь даются образцы - пока еще не погибли свобода и величие этого города¹⁵².

Наряду с этими исчислениями внешнего бытия продолжается описание политической жизни, о чем речь шла выше. Флоренция не только переживает больше политических форм и оттенков, чем другие свободные государства Италии и Запада, но и несравненно чаще описывает их. Они дают полное отражение отношения классов и отдельных людей к меняющемуся общему облику города. Картины великих бюргерских демагогии во Франции и Фландрии, нарисованные Фруассаром¹¹³*, сообщения наших немецких хроник XIV века поистине значительны, однако по духовной полноте, по многостороннему обоснованию хода событий флорентийцы бесконечно превосходят всех. Господство аристократии, тирания, борьба среднего сословия с пролетариатом, полная, половинчатая и мнимая демократия, главенство одного дома, теократия при Савонароле, даже смешанные формы, подготовившие власть Медичи, все это так описано, что открываются все внутренние побуждения¹⁵³.

И наконец, Макиавелли рисует в «Истории Флоренции» (до 1492 г.) свой родной город как совершенно живое существо с индивидуальным природным развитием. В наши задачи не входит исследовать, произвольно ли и в каких пунктах произвольно действовал Макиавелли, подобно тому как он, - что нам из­

 

==59

вестно, - поступал в жизнеописании Каструччо Кастракани¹¹⁴*, произвольно трактованного им типа тирана. На каждую строчку «Истории Флоренции» можно найти возражение, и все-таки это не затронуло бы ее высокую исключительную ценность. А какое созвездие знаменитых имен образуют его современники и последователи - Джакопо Питти¹¹⁵*, Гвиччардини¹¹⁶*, Сеньи¹¹⁷*, Варки, Веттори¹¹⁸*! А какую историю описывают эти мастера! В их работах нам полностью представлены последние десятилетия Флорентийской республики - незабываемое, величественное зрелище. В этих сообщениях об упадке высокой своеобразной жизни тогдашнего мира одни могут увидеть лишь собрание поразительных странностей, другие - с дьявольской радостью констатировать банкротство благородного и возвышенного, третьи - объяснять эти события как важный судебный процесс, но независимо от их оценок она останется до конца дней предметом серьезных размышлений.

Главным злом, все время ухудшавшим положение дел, было господство Флоренции над подчиненными, некогда могущественными врагами, такими, например, как пизанцы, что постоянно требовало применения насильственных мер Единственным, правда, героическим средством, применить которое мог только Савонарола и то лишь в особенно благоприятных обстоятельствах, было превращение Тосканы в федерацию свободных городов - эта идея в виде запоздалой грезы привела патриота из Лукки¹⁶⁴ на эшафот (1548 р). От этой беды и несчастной склонности флорентийских гвельфов к чужеземному правителю и связанной с этим привычкой к интервенциям чужеземцев все и произошло Однако кто может не восхищаться этим народом, который под водительством святого монаха, в состоянии подъема дает в Италии первый пример милосердия к побежденным врагам, тогда как вся предшествующая история говорит лишь о мщении и уничтожении? Пламя, которое здесь возгорается от патриотизма и нравственно-религиозного преобразования, вскоре покажется издалека как бы погасшим, но его лучшие результаты вновь проявляются в памятной осаде 1529-1530 гг. Конечно, эту грозу на Флоренцию навлекли «глупцы», как писал в то время Гвиччардини, но и он признает, что они совершили то, что казалось невозможным, и если он полагает, что мудрые люди избежали бы беды, то это имеет только тот смысл, что Флоренция должна была безропотно и бесславно предаться в руки врагов. Она сохранила бы тогда свои великолепные пригороды и сады, обеспечила бы бесчисленному числу своих граждан спокойную жизнь и благополучие и была

 

К оглавлению

==60

 бы бедней на одно из своих великих воспоминаний нравственного характера.

Флорентийцы во многом служат великим образцом и являются самым ранним выражением характера итальянцев и современных европейцев вообще, и таковы они также в своих отрицательных чертах. Если Данте сравнивал все время улучшающую свой государственный строй Флоренцию с больным, беспрестанно меняющим свое положение, чтобы избавиться от страданий, то этим он определил основную черту жизни этого государства. Большое заблуждение Нового времени заключается в представлении, будто можно создать государственный строй, произвести его посредством исчисления наличных сил и направлений¹⁵⁵, - это всегда происходит во Флоренции в бурные времена ее истории, и даже Макиавелли не был свободен от этого. Появляются государственные деятели, которые посредством искусного распределения и разделения власти, значительно контролируемых выборов, мнимых учреждений и т. п. пытаются создать определенное прочное состояние, удовлетворить сильных и слабых или обмануть их. При этом они наивно пользуются примерами древности и официально заимствуют оттуда наименования партий - оптиматы, аристократия (ottimati, anstocrazia)¹⁵⁶. Лишь с того времени мир привык к этим терминам и придал им конвенциональный европейский смысл, тогда как прежние названия партий применялись лишь в каждой отдельной стране и либо обозначали непосредственно явление местного характера, либо были делом случая. А как сильно окрашивает факт и как стирает его окраску данное ему название!

Из всех, кто считал себя способным построить государство¹⁵⁷, Макиавелли был бесспорно самым великим. Он всегда воспринимает наличные силы как живые, активные, правильно и великодушно толкует альтернативы и не пытается обманывать себя или других. В нем нет и тени тщеславия или стяжательства, и пишет он не для публики, а либо для властей и правителей, либо для друзей. Он опасен не ложной гениальностью, не превратным толкованием понятий, а пылкой фантазией, которую он с трудом сдерживает. Его политическая объективность порой ужасает своей откровенностью, но она возникла во время крайних бедствий и опасностей, в такое время, когда люди уже с трудом верили в право или не предполагали возможность справедливости. Добродетельное возмущение такой откровенностью не производит на нас, видевших, как действуют правые и левые силы, особого впечатления. Макиавелли

 

==61

 был по крайней мере способен забывать о себе, видя развитие событий. Вообще он - патриот в высшем смысле слова, хотя в его сочинениях нет (за исключением нескольких слов) прямого энтузиазма, и несмотря на то, что сами флорентийцы стали, в конце концов, считать его преступником¹⁵⁸. Но как ни далеко он, по примеру многих других, ни заходил в поступках и речах, благо государства было его первой и последней мыслью.

Его полная программа устройства нового флорентийского государства изложена в докладной записке Льву X¹⁶⁹, составленной после смерти младшего Лоренцо Медичи, герцога Урбинского (1519 г.), которому он посвятил свою книгу «Государь». Положение вещей уже иное и полностью искаженное, предложенные средства и пути часто далеко не моральны; но очень интересно видеть, как он надеется на то, что наследницей Медичи будет республика, причем умеренно демократическая по своему характеру. Трудно представить себе более искусное сочетание уступок папе, его сторонникам, с одной стороны, и защиты различных интересов Флоренции - с другой; мы как бы видим часовой механизм. В «Рассуждениях» («Discorsi») высказаны многочисленные принципы, отдельные замечания, параллели, политические перспективы и т. п. для Флоренции, и среди них встречаются изумительной красоты озарения.

Макиавелли признает закон прогрессирующего и совершающегося толчками развития государств и требует, чтобы государственный строй был гибким и способным к изменению, ибо лишь таким образом можно избежать внезапных смертных приговоров и изгнаний. По такой же причине, чтобы исключить насильственные меры частного характера и интервенции («смерть всякой свободы»), он предлагает ввести против вызвавших негодование граждан судебное обвинение (accusa), тогда как во Флоренции удовлетворялись лишь поношениями в их адрес. Он мастерски характеризует вынужденные запоздалые решения, играющие такую большую роль в критические периоды. Вместе с тем иногда фантазия и обстоятельства времени заставляют его прибегнуть к неумеренной похвале народа, который способен лучше, чем какой-либо правитель, выбрать нужных ему деятелей и которого можно «уговорами» побудить отказаться от заблуждений¹⁶⁰. Что касается господства в Тоскане, то у него нет сомнений, что оно должно принадлежать его родному городу, а необходимость вновь покорить Пизу (в особом Discorso) считает жизненно важной; он сожалеет, что Ареццо после мятежа 1502 г. не был уничтожен, и в общем даже допускает, что итальянские республики должны продвигаться

 

==62

 вовне и увеличиваться, чтобы обезопасить себя от нападений и установить мир в своих границах. Флоренция всегда действовала неправильно и вызвала смертельную вражду Пизы, Сиены и Лукки, тогда как Пистойя, с которой «обращались по-братски», добровольно подчинилась ей.

Сравнивать с единственной в своем роде Флоренцией немногие, еще существовавшие в XV в. республики, совершенно неоправданно: Флоренция была местом формирования итальянского, более того, современного духа Европы вообще. Сиена страдала от тяжелейших органических недостатков, и относительное процветание ее ремесел и искусств не должно вводить в заблуждение. Эней Сильвий¹⁶¹ с тоской взирает на «веселые» имперские города Германии, где жизнь не омрачают конфискации имущества и наследства, деспотические власти и партии¹⁶².

Генуя, собственно, не относится к сфере нашего рассмотрения, ибо до Андреа Дориа¹¹⁹* не была связана с Возрождением, вследствие чего житель Ривьеры считался в Италии презирающим всякое высшее образование¹⁶³. Борьба партий носила здесь такой дикий характер и сопровождалась такими потрясениями всех основ существования, что трудно даже понять, каким образом генуэзцам после всех революций и оккупации удавалось возвращаться к терпимому состоянию. Быть может, удавалось это потому, что почти без исключения все, участвующие в управлении государством, одновременно занимались торговлей¹⁶⁴. И Генуя служит удивительным примером того, какую степень неуверенности может вынести предпринимательство в целом, и в частности богатство, с каким внутренним состоянием совместимо обладание колониями.

Лукка не имеет в XV в. большого значения. От первых десятилетий этого столетия, когда город жил в условиях полутиранического правления семейства Гвинджи, мы располагаем свидетельством луккского историка Джованни ди Сер Камбио, которое можно считать красноречивым памятником, характеризующим положение таких правящих домов в республиках вообще¹⁶⁵. Автор сообщает нам: о величине наемных войск в городе и его окрестностях и их распределении там; о раздаче всех должностей своим избранным приверженцам; о составлении описи всего оружия, находящегося в личном владении, и о разоружении всех подозрительных лиц; о надзоре над отправленными в изгнание, которые под страхом угрозы полной конфискации имущества вынуждаются к тому, чтобы не покидать предписанные им места обитания; об устранении опасных возмутителей посредством совершаемых втайне убийств; о принужде­

 

==63

нии выехавших купцов и ремесленников к возвращению назад; об устранении по мере возможности представительного собрания граждан (consiglio generate) посредством его замены состоящей лишь из собственных приверженцев комиссией из 12 либо 18 человек; о сокращении всех статей расходов в интересах неизбежных наемников, без которых пришлось бы жить в сознании постоянной опасности, но которым приходилось теперь всячески потакать (i soldati si faccino amid, confidanti e savT¹²⁰*). Наконец, здесь делается признание в том, что хозяйство в настоящий момент находится в бедственном положении, особенный спад постиг производство шелка, но также и другие ремесла, а также виноделие, для исправления же положения предлагается повысить пошлины на привозные вина и полностью принудить сельскую местность (contado) покупать все, за исключением продуктов питания, в городе. Замечательное место, и мы считали бы вовсе нелишним, если бы кто-то сопроводил его даже и для нас подробным комментарием; в настоящий же момент мы можем на него только указать как на одно из многих доказательств того факта, что в Италии последовательное политическое мышление.

 

 

                                           ***

 

 

Так же, как государства Италии в большинстве своем были по своему внутреннему строю художественными произведениями, т.е. осознанными, зависящими от рефлексии, покоящимися на зримых основах творениями, их отношение друг к другу и к внешнему миру также должно было быть произведением искусства. То, что почти все они основаны на сравнительно недавних узурпациях, таит в себе такую же опасность для их внешних, как и для их внутренних отношений. Никто не признает безоговорочно другого; тот же самый счастливый случай, который привел к основанию и утверждению собственного господства, должен действовать и в отношениях с соседним государством. Ведь отнюдь не всегда зависит от властелина, будет ли он спокойно занимать свой престол или нет. Потребность увеличивать свою территорию, вообще действовать, свойственна всякой нелегитимной власти. Так, Италия становится родиной «внешней политики», которая постепенно и в других странах стала признанным правовым состоянием. Совершенно объективное, свободное как от предрассудков, так и от нравственных сомнений, отношение к вопросам международной политики достигает подчас совершенства, в котором оно представляется изящным и величественным, хотя в целом создается впечатление разверзающейся бездонной

 

==64

 пропасти. Интриги, лиги, вооружения, подкупы и предательства составляют в своей совокупности историю внешних отношений Италии того времени.

Долгое время предметом общих обвинений была прежде всего Венеция; ее обвиняли в том, что она стремится завоевать всю Италию или привести ее к такому упадку, что все государства этой страны, впав в бессилие, подпадут под ее власть¹⁶⁶. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что эти жалобы исходят не от народа, а от окружения князей и правительств, которых подданные в большинстве случаев ненавидят, тогда как правительство Венеции вследствие своего мягкого управления пользуется общим доверием¹⁶⁷. И Флоренция с бешено ненавидящими ее подвластными ей городами очень проигрывала в сравнении с Венецией, даже если оставить в стороне зависть, вызываемую успехами Венеции в торговле и ее продвижением в Романье. В конце концов, Камбрейской лиге удалось (с. 52) ослабить государство, которое должна была бы защищать объединенными силами вся Италия.

Но и по отношению друг к другу все они полны ожиданий худшего по внушению собственной нечистой совести и всегда готовы к крайним мерам. Лодовико Моро, арагонцы в Неаполе и Сикст IV, не говоря уже о более слабых властителях, поддерживали в Италии опасное беспокойство. Если бы эта ужасная игра ограничивалась хотя бы Италией! Но по логике вещей она приводила к тому, что обращались к постороннему вмешательству и помощи, главным образом, французов и турок.

Прежде всего, расположено к французам было само население. С ужасающей наивностью Флоренция признается в своей давней, связанной с партией гвельфов симпатии к французам¹⁶⁸. И когда Карл VIII действительно появился на юге альпийских отрогов, вся Италия подчинилась ему с таким восторгом, который удивил даже его людей¹⁶⁹. В представлении итальянцев (достаточно вспомнить Савонаролу) жил идеальный образ великого, мудрого и справедливого спасителя и правителя, только это был уже не император, как у Данте, а французский король династии Капетингов. С его уходом иллюзия исчезла, но прошло еще долгое время, пока стало понятно, насколько Карл VIII, Людовик XII и Франциск I не понимали, в чем состоит их подлинное отношение к Италии и какими второстепенными основаниями они руководствовались. Иначе, чем народ, пытались использовать французов князья. Когда закончились войны между Францией и Англией, когда Людовик XI стал плести свои дипломатические сети и забрасывать их во все стороны, когда, наконец, Карл Бургундский начал

 

==65

 лелеять свои авантюристические планы, кабинеты итальянских государств шли им навстречу и интервенция французов должна была рано или поздно неизбежно произойти, даже независимо от притязаний на Неаполь и Милан, с той же неизбежностью, как она давно уже произошла, например, в Генуе и Пьемонте. Венецианцы ждали этого уже в 1462 г¹⁷⁰ Какой смертельный страх испытывал герцог Милана Галеаццо Мария во время войны Людовика XI с Карлом Бургундским, ибо, являясь как будто союзником того и другого, он должен был опасаться вторжения обоих, ясно показывает его переписка¹⁷¹.

Система равновесия четырех главных итальянских государств, как ее понимал Лоренцо Великолепный, была всего лишь постулатом светлого оптимистического духа, далекого как от политики преступного экспериментирования, так и от пристрастия флорентийцев к гвельфам, и надеждой на лучшее. Когда Людовик XI предложил ему в войне против Ферранте Неаполитанского и Сикста IV вспомогательные войска, он сказал: «Я не могу предпочитать личную пользу, когда грозит опасность всей Италии; дай Бог, чтобы французским королям никогда не захотелось испытать свои силы в этой стране*. Если это случится, Италия погибла»¹⁷². Для других же правителей Италии французский король был то средством, то предметом устрашения, они угрожают его вмешательством, как только не находят выхода в каком-либо трудном положении. Наконец, папы полагали, что могут совершенно безопасно использовать Францию в своих интересах, и Иннокентий VIII считал, что может, рассердясь, отправиться на север и вернуться в Италию с французским войском в качестве завоевателя^{173 121}*.

Следовательно, мыслящие люди предвидели чужеземное завоевание задолго до похода Карла VIII в Италию¹⁷⁴. И когда он вновь перешел через Альпы, всем стало ясно, что началась эра интервенций. С этого момента одна беда сменяет другую. В Италии слишком поздно поняли, что Франция и Испания, грозящие Италии вторжением, стали крупными державами, которые уже не удовлетворяются поверхностными выражениями приверженности, а готовы к смертельной борьбе за влияние и владения. Они стали уподобляться централизованным итальянским государствам, даже подражать им, но в колоссальном масштабе. Намерения грабить земли и обменивать их в течение некоторого времени кажутся бесконечными. Закончилось же все, как известно, полным перевесом Испании, которая в качестве меча и щита контрреформации на длительное время подчинила себе также папство.

Грустные размышления философов свелись тогда только к тому, чтобы показать, как все, обращавшиеся за помощью к

 

==66

 варварам, кончали плохо. В XV в. открыто и без всяких опасений устанавливали связь и с турками; это представлялось таким же политическим средством, как любое другое. Понятие общего «христианства Запада» подчас значительно колебалось уже в период крестовых походов; Фридрих II вообще отказался от него, однако новое продвижение Востока, тяжкое положение и гибель греческой (византийской) империи возродили прежнее настроение христиан Запада (хотя и не прежнее рвение). Италия является в этом отношении исключением.

Сколь ни велики страх перед турками и действительная опасность, почти нет сколько-нибудь значительного итальянского государства, которое бы не объединялось кощунственно с Мухаммедом II и его преемниками против других итальянских государств. А там, где это не происходило, каждое допускало такую возможность для другого - и это было еще не худшим; так, например, венецианцы обвиняли наследника неаполитанского престола Альфонса в том, что он послал людей, которым предписал отравить цистерны Венеции¹⁷⁶. Что такой преступник, как Сиджизмондо Малатеста может позвать турок в Италию, считали вполне возможным¹⁷⁶. Но и неаполитанские арагонцы, у которых Мухаммед, как будто подстрекаемый другими итальянскими правительствами¹⁷⁷, в один прекрасный день отнял Отранто, натравили вслед за тем султана Баязета II¹²²* на Венецию¹⁷⁸. То же совершил Лодовико Моро. «Кровь убитых и стенания плененных турками взывают к Богу об отмщении!» - пишет государственный летописец. В Венеции, где все становилось известным, было также известно и то, что Джованни Сфорца, князь Песаро, двоюродный брат Моро, предоставил приют едущим в Милан турецким послам¹⁷⁹.

Наиболее достойные папы XV в., Николай V¹²³* и Пий II, умерли в состоянии глубокой скорби из-за сближения итальянских государств с турками; Пий II скончался во время приготовлений к крестовому походу, который он даже предполагал возглавить; их преемники же растратили собранные всем христианским миром «турецкие деньги» и осквернили основанное на этом отпущение грехов ради денежной спекуляции в своих интересах¹⁸⁰. Иннокентий VIII соглашается стать тюремщиком бежавшего принца Джема за обещанную ежегодную плату его брата Баязета II, а Александр VI поддерживает в Константинополе мероприятия Лодовико Моро, направленные на подготовку турецкого вторжения в Венецию (1498 г.), в ответ на что она грозит ему созывом собора¹⁸¹. Таким образом, очевидно, что пресловутый союз Франциска I с Сулейманом II¹²⁴* не был чем-то новым и неслыханным.

 

==67

Впрочем, в ряде случаев и население не видело в переходе под власть турок чего-то особенно страшного. Даже если подданные только угрожали этим угнетающим их правительствам, это служит признаком привычности этой мысли. Уже в 1480 г. Баттиста Мантовано¹²⁵* дает ясно понять, что большинство жителей Адриатического побережья имеют в виду нечто подобное и что в частности Анкона этого желает¹⁸². Когда Лев Х очень угнетал Романью, делегат Равенны сказал в лицо его легату, кардиналу Джулио Медичи следующее «Ваше преосвященство, светлейшая республика Венеция не хочет нас принять, чтобы не ссориться с церковью, но, если в Рагузу придут турки, мы подчинимся им».¹⁸³

При начавшемся уже тогда подчинении Италии испанцам то, что страна была защищена, по крайней мере, от варварства, которое явилось бы следствием господства турок, может служить сомнительным, хотя и не лишенным основания утешением¹⁸⁴. Своими силами Италия не могла бы избежать такой судьбы Если после всего допустимо сказать что-либо хорошее о тогдашнем государственном управлении в Италии, то это может относиться лишь к объективному, непредубежденному отношению к таким вопросам, которые еще не были омрачены страхом, страстью или злобой.

Здесь не было ленной системы в понимании северных народов с искусственно обоснованными правами, и власть, которой каждый обладал, он обладал (как правило), по крайней мере, фактически, полностью. Здесь нет дворянской свиты, которая поддерживает в правителе абстрактное понятие чести со всеми его странными следствиями, правители и советники Италии едины в том, что действовать надлежит только исходя из положения вещей и поставленной цели. По отношению к используемым людям, по отношению к союзникам, каково бы ни было их происхождение, не проявляется кастовое высокомерие, которое могло бы отвратить кого-нибудь, и в завершение всего сословие кондотьеров, где происхождение вообще не имеет никакого значения, достаточно свидетельствует о характере фактической силы. И, наконец, правители в качестве образованных деспотов знают собственную страну и страны соседей несравненно лучше, чем их современники на севере, и вычисляют до мельчайших деталей способность к действиям друзей и врагов, как в экономическом, так и в моральном отношении, они проявляют себя, несмотря на серьезные ошибки, как прирожденные статистики.

 

==68

                                          ***

С

 

 такими людьми можно было вести переговоры, можно было надеяться определить их поведение посредством действительных оснований. Когда великий Альфонс Неаполитанский был взят в плен Филиппе Мария Висконти (1434 г.), он сумел убедить того, что господство над Неаполем дома Анжу вместо его господства сделает французов господами Италии, и Филиппе отпустил его без выкупа, заключив с ним союз¹⁸⁵. Вряд ли так поступил бы какой-либо правитель северных стран, и уж, конечно, никто из тех, чья моральность в целом была бы тождественна моральности Висконти. Полное доверие к силе фактических оснований доказывает и знаменитое посещение Лоренцо Великолепным - к полному недоумению флорентийцев - вероломного Ферранте в Неаполе, который не мог не испытывать искушения захватить его в плен; этому не препятствовали и его моральные качества¹⁸⁶. Все дело было в том, что захватить в плен могущественного правителя, а затем его освободить живым после получения от него ряда подписей и нанесения ему других оскорблений, как и поступил Карл Смелый с Людовиком XI в Перонне, представлялось итальянцам просто глупостью¹⁸⁷; поэтому возвращения Лоренцо надо было либо вообще не ждать, либо ждать его, увенчанного славой. В это время применялось, особенно венецианскими послами, такое искусство политического убеждения, о котором по ту сторону Альп получили понятие лишь благодаря итальянцам; о нем не следует судить по официальным речам, ибо они относятся к гуманистической школьной риторике. Конечно, в дипломатической практике не было также недостатка в грубости и наивности¹⁸⁸, несмотря на очень развитый в общем этикет. Едва ли не трогательным предстает нам Макиавелли в своих «Legazioni» («Посольства»). Недостаточно осведомленный, не обладающий необходимыми полномочиями, воспринимаемый как подчиненный агент, он не теряет своего свободного высокого дара наблюдения и удовольствия от сообщений, основанных на непосредственных данных. - Да и вообще Италия была и остается преимущественно страной политических «Инструкций» и «Донесений». Разумеется, ловко вести переговоры умели и в других державах, однако только здесь мы обладаем многочисленными историческими памятниками, относящимися уже к столь ранней эпохе. Уже большое донесение, относящееся к последним неделям жизни напуганного Ферранте Неаполитанского (17 января 1494 г.), написанное рукой Понтано в адрес кабине­

 

==69

та Александра VI, дает живейшее представление об этом роде государственных документов, а ведь оно доводится до нашего сведения лишь мимоходом, как одно из целого ряда донесений Понтано¹⁸⁹. Как же много равных ему по значению и живости документов завершавшегося XV и начинавшегося XVI в. может быть еще скрыто от нас, - уж не говоря о более поздних эпохах дипломатии! Об изучении людей как народа и как индивидуальностей, которое шло у итальянцев параллельно с изучением обстоятельств, речь пойдет в особом разделе.

Здесь мы лишь вкратце остановимся на том, каким образом и война принимала характер произведения искусства. На Западе в средние века подготовка воина была вполне соответствующей господствующей системе обороны и вооружения, существовали также всегда гениальные изобретатели в области искусства укреплений и осады, однако развитию стратегии и тактики мешали многочисленные фактические и временные ограничения военной обязанности и честолюбие дворянства, представители которого могли, например, спорить перед лицом врага о первенстве в военных действиях и своим неистовством приводили к поражению именно в важнейших сражениях, таких, как при Креси и Мопертюи¹²⁶*.

В Италии, напротив, действовало иначе организованное наемное войско, а раннее появление огнестрельного оружия способствовало как бы демократизации в этой области, не только потому, что самые крепкие замки сотрясались от бомбард, но и потому, что обретенная бюргерами способность в качестве инженеров, литейщиков и артиллеристов имела первостепенное значение. При этом с известной болью ощущалось, что значению индивида - душе маленького, прекрасно подготовленного итальянского наемного войска - наносился ущерб действующим издали средством разрушения, и существовали отдельные кондотьеры, которые всячески избегали применять недавно изобретенную в Германии¹⁹⁰ ручную бомбарду; так, Паоло Вителли¹²⁷*¹⁹¹ приказал выколоть глаза и отрубить руки взятому в плен вражескому стрелку (schioppettieri), тогда как применение пушек он считал оправданным и сам использовал их. В целом, однако, изобретения по возможности использовались, и итальянцы стали в области применения средств нападения, а также строительства крепостей учителями всей Европы. Ряд правителей - Федериго Урбинский, Альфонс Феррарский - обрели такие специальные знания в этой области, по сравнению с которыми знание Максимилиана I кажется поверхностным.

В Италии впервые возникли наука и искусство ведения вой­

 

К оглавлению

==70

ны в целом; здесь мы впервые встречаемся с удовольствием от правильного ведения войны как такового, что было вполне совместимо с частой сменой господства партий и определяемыми чисто фактическими условиями действиями кондотьеров. Во время войны между Миланом и Венецией 1451-1452 гг., между Франческо Сфорца и Джакопо Пиччинино, в штабе последнего находился литератор Порчеллио¹²⁸*, который по поручению неаполитанского короля Альфонса должен был составить реляцию¹⁹² о происходивших событиях. Она написана по-латыни, не очень чисто, но свободно, в духе тогдашней гуманистической напыщенности, в целом по образцу Цезаря со вставленными в изложение речами, чудесами и т. п., а так как в течение ста лет совершенно серьезно спорили о том, кто более велик, Сципион Африканский Старший или Ганнибал¹⁹³, то Пиччинино пришлось согласиться на то, что он на протяжении всего произведения именуется Сципионом, а Сфорца - Ганнибалом. Однако о миланском войске также необходимо было дать объективную информацию; и софист велел доложить о себе Сфорца, его провели вдоль рядов войска, он все хвалил и обещал передать все увиденное в назидание потомству¹⁹⁴. Литература Италии того времени богата также описаниями военных действий и записей стратагем для использования знатоками и вообще образованными людьми, реляции того же времени на севере, например описание Дибольдом Шиллингом¹²⁹* войн в Бургундии, напротив, подобны по своей бесформенности и протокольной точности хроникам. Величайший дилетант, выступавший когда-либо в качестве такового¹⁹⁵ в области военных действий, Макиавелли, написал тогда свое «Искусство войны» («Arte della guerra»). Субъективная подготовка воина находила свое полное выражение в той торжественной борьбе одной или нескольких пар, известной уже задолго до знаменитого поединка близ Барлетты (1503 г.)¹³⁰*¹⁹⁶. Победитель мог быть уверен в ожидающем его прославлении, не известном на севере: его воспевали поэты и гуманисты. Исход такой борьбы уже рассматривается не как суд Божий, а как победа личности; для зрителей же это - завершение волнующего пари и удовлетворение чести войска или нации.

Само собой разумеется, что такое рациональное отношение к проблемам войны при известных обстоятельствах сменялось ужасными злодеяниями, не связанными даже с политической ненавистью, а представляющими собой просто реализацию обещанного разграбления. После сорокадневного разорения Пьяченцы (1447 г.), которое Сфорца вынужден был разрешить своим солдатам, город был длительное время пуст и

 

==71

 его пришлось заселять насильственно¹⁹⁷. Однако все это не идет ни в какое сравнение с теми бедствиями, которые претерпела Италия от чужеземных войск, особенно от испанцев, в них, может быть, из-за примеси не западной крови или привычки к исполнению приговоров инквизиции пробудилась дьявольская сторона природы. Тому, кто познакомился с их ужасными злодеяниями в Прато, Риме и т. д., трудно впоследствии проявлять интерес к Фердинанду Католику¹³¹* и Карлу V, как к явлениям духовного порядка. Они знали, что представляют собой их орды, и все-таки дали им волю. Акты их кабинетов, постепенно появляющиеся на свет, могут представлять собой важнейшие документы, но живую политическую мысль никто не станет искать в бумагах таких правителей.

 

                                 ***

 

 

Папства и Папской области¹⁹⁸ как совершенно исключительного образования мы до сих пор при установлении характера итальянских государств вообще касались лишь попутно. Именно того, что представляет интерес в итальянских государствах, сознательного увеличения и концентрации средств власти, в Папской области было меньше всего, ибо здесь духовная сила беспрерывно помогает и заменяет недостаточное развитие светской. Какие испытания выдержало конституированное таким образом государство в XIV – начале XV веков! Когда резиденция папы была переведена на юг Франции (Авиньонское пленение¹³²*), сначала все вышло из колеи, но у Авиньона были деньги, войска и крупный государственный и военный деятель, который вновь подчинил папское государство, испанец Альборнос¹³³*. Еще большей была опасность полного распада, когда к этому добавилась схизма, и ни римский, ни авиньонский папа не были достаточно богаты, чтобы вновь подчинить себе потерянное государство, однако, после восстановления церковного единства это удалось совершить в понтификат Мартина V¹³⁴*, и еще раз, после того как в понтификат Евгения IV¹³⁵* опасность возобновилась. Однако папское государство было и оставалось полной аномалией среди государств Италии, в Риме и в окрестностях Рима против папы выступали знатные семьи Колонна, Савелли, Орсини, Ангвиллара и другие, в Умбрии, в Марке¹³⁶* и в Романье теперь почти не было тех городских республик, которым папство некогда было столь мало благодарно за их преданность, зато существовало множество крупных и мелких княжеских домов, послушание и вассальная

 

==72

 верность которых не многого стоили. В качестве особых, основанных на собственной силе династий они имели собственные интересы; о важнейших из них было уже сказано выше (с. 24 ел., 35 ел.).

Нам надлежит все-таки уделить некоторое внимание и Папскому государству как некоему целому. Начиная с середины XV в., его ждут новые кризисы и опасности, поскольку политика итальянских государств с разных сторон направлена на то, чтобы овладеть им и перевести в сферу своих интересов. Меньшие опасности такого рода приходят извне или от народа, источником больших являются сами папы.

Заальпийские страны могут сначала остаться вне нашего рассмотрения. Когда папству грозила смертельная опасность, ни Франция в правление Людовика XI, ни Англия в период начала войны Алой и Белой розы, ни тогда полностью расшатанная Испания, ни обманутая в своих надеждах на Базельский собор Германия не оказали и не могли оказать ему никакой помощи. В самой Италии же было известное число образованных, впрочем, и необразованных, людей, для которых предметом своего рода национальной гордости было то, что папство принадлежит Италии, очень многие были заинтересованы в том, чтобы это осталось без изменения, многие еще верили в силу папского рукоположения и благословения¹⁹⁹, в том числе и преступники, подобные Вителлоццо Вителли, молившего Александра VI об отпущении грехов, когда сын папы¹³⁷* приказал его удавить²⁰⁰. Однако все это не спасло бы папство перед лицом действительно решительных противников, которые сумели бы использовать существовавшие ненависть и зависть.

При столь незначительной надежде на помощь извне самые страшные опасности возникают в самом папстве. Уже по одному тому, что папы жили и действовали в духе светских правителей итальянских княжеств, они должны были познакомиться и с их мрачными сторонами; но их своеобразная природа еще дополнила это особыми темными моментами.

Что касается города Рима, то с давних пор было принято делать вид, что происходящих в нем волнений не нужно опасаться, так как ряд изгнанных народным мятежом пап возвращался, и римляне в собственных интересах должны были желать присутствия курии. Однако в Риме не только время от времени возникал специфический антипапский радикализм²⁰¹, но в самых опасных мятежах заметны были и тайные действия внешних сил. Так случилось и при заговоре Стефано Поркари против того папы, который предоставил городу Риму наибольшие

 

==73

 преимущества, против Николая V (1453 г.). Целью Поркари было уничтожение папской власти вообще; у него было много сообщников, которые, правда, не называются²⁰², но их несомненно следует искать в итальянских правительствах. В тот же понтификат Лоренцо Валла закончил свою знаменитую декларацию против дара Константина¹³⁸* пожеланием скорой секуляризации Папского государства²⁰³.

Банда последователей Катилины, с которой приходилось бороться Пию II (1459 г.)²⁰⁴, также не скрывала, что ее целью является падение господства священства в целом, и их главный предводитель Тибурцио обвинял прорицателей в том, что они неправильно предсказали ему выполнение его желания именно в этом году. Об их планах знали и их поддерживали некоторые римские аристократы, герцог Тарентский и кондотьер Джаколо Пиччинино. А если принять во внимание, какая добыча ждала их во дворцах богатых прелатов (они прежде всего имели в виду кардинала Аквилеи), то приходится скорее удивляться тому, что в почти не охраняемом городе такие попытки не совершались чаще и успешнее. Не случайно Пий II предпочитал, чтобы его резиденция была где угодно, только не в Риме, и еще Павел II¹³⁹* испытал (1468 г.) сильный страх из-за действительного или мнимого мятежа такого рода²⁰⁶. Перед папами стоял выбор: либо быть побежденными в результате подобного нападения, либо силой усмирить партии аристократов, под защитой которых формировались такие банды разбойников.

Эту задачу поставил перед собой ужасный Сикст IV. Впервые в его почти полной власти был Рим и окрестности, особенно после преследования дома Колонна, что и позволяло ему действовать столь независимо в решении вопросов понтификата и всей политики Италии, презирая жалобы и угрозы собора и всего Запада. Необходимые денежные средства он извлекал из переходящей все мыслимые границы симонии, которая распространялась на возведение в сан кардиналов и на предоставление мельчайших милостей и пожалований²⁰⁶. Сам Сикст обрел папское достоинство не без подкупа.

Такая всеобщая продажность могла иметь дурные последствия для римского престола, но до этого было еще далеко. Иначе обстояло дело с непотизмом, который одно время угрожал самому понтификату. Из всех непотов наибольшим расположением Сикста пользовался сначала кардинал Пьетро Риарио¹⁴⁰*, человек, который с недавнего времени занимал воображение всей Италии²⁰⁷, отчасти вследствие своей невероятной роскоши, отчасти благодаря слухам о его безбожии и его

 

==74

 политических планах. В 1473 г. он заключил союз с миланским герцогом Галеаццо Мария, по которому тот должен был стать королем Ломбардии, а его, непота, снабдить деньгами и войском, чтобы он, вернувшись в Рим, мог занять папский престол. Сикст будто бы добровольно готов был ему его уступить²⁰⁸. Этот план, который привел бы к секуляризации Папской области и к наследованию папского престола, не был осуществлен из-за внезапной смерти Пьетро. Второй непот, Джироламо Риарио, сохранил принадлежность к светскому сословию и не покушался на понтификат, но с его времени папские непоты усилили беспорядки в Италии, так как стремились стать во главе большого княжества. Раньше случалось, что папы пытались использовать свое верховное господство (над Неаполем) в пользу своих родственников²⁰⁹, но со времен Каликста III¹⁴¹* это уже было нелегко, и Джироламо Риарио после неудачной попытки подчинить Флоренцию (и кто знает, сколько у него было еще других планов) пришлось удовлетвориться созданием подвластной ему территории в пределах Папского государства. Оправдывалось это тем, что если Рим не предпримет соответствующих мер, Романья с ее князьями и городскими тиранами либо совсем перестанет подчиняться верховному господству папы, либо станет добычей Сфорца и венецианцев. Однако кто мог в те времена и в тех условиях гарантировать, что ставшие суверенными непоты и их преемники будут сохранять послушание папам, когда те перестанут их интересовать? Папа подчас не был уверен даже в собственном сыне или племяннике и у него часто возникало искушение заменить непота своего предшественника собственным. Обратное воздействие всех этих отношений на папство было весьма сомнительного свойства: все средства принуждения, в том числе и духовные, применялись без всякого стеснения для достижения сомнительной цели, которой подчиняли другие цели св. Престола, а когда эта цель после сильных потрясений и при общей ненависти достигалась, то возникала династия, которая была в высшей степени заинтересована в уничтожении папства.

После смерти Сикста Джироламо мог только с большими усилиями и с помощью дома Сфорца (к которому принадлежала его жена) удержать власть над своим полученным посредством интриг княжеством (Форли и Имола). На следующем конклаве (1484 г), на котором был избран Иннокентий VIII, произошло нечто подобное новой внешней гарантии папства: два кардинала, князья владетельных домов, Джованни д*Арагона, сын короля Ферранте, и Асканио Сфорца, брат Моро, бесстыдно продали обещание по­

 

==75

мочь за деньги и сан²¹⁰. Таким образом, владетельные дома Неаполя и Милана теперь были вследствие участия в доходах заинтересованы в сохранении папства. На следующем конклаве, на котором все кардиналы, кроме пяти, были подкуплены, Асканио получил огромные взятки и сохранил надежду²¹¹, что на следующем конклаве будет избран папой.

Лоренцо Великолепный также хотел, чтобы дом Медичи не остался ни с чем. Он выдал свою дочь Маддалену за сына нового папы, Франческетто Чибо, и ждал не только всевозможных милостей для своего сына кардинала Джованни (будущего Льва X), но и быстрого возвышения своего зятя²¹². Однако в последнем случае он требовал невозможного. Для Иннокентия VIII не могло быть и речи о дерзком, стремящемся создать государство непотизме, потому что Франческетто был ничтожным человеком, которого, как и его отца, интересовало только наслаждение властью в самом примитивном смысле, а именно приобретение больших денег²¹³. То, как отец и сын добивались этого, должно было, в конце концов, привести к полной катастрофе, к распаду государства.

Если Сикст доставал деньги продажей индульгенций и санов, то Иннокентий и его сын создали банк светских прощений, где за высокие таксы можно было получить отпущение грехов, таких, как грабеж и убийство. С каждого покаяния 150 дукатов шли в папскую казну, а все сверх этого - Франческетто. В последние годы этого понтификата Рим был полон протежируемыми и непротежируемыми убийцами; партии, подчинения которых начал добиваться Сикст, теперь вновь прочно утвердились. Папе в хорошо охраняемом Ватикане достаточно было расставлять кое-где западни, в которые должны были попасть способные внести выкуп преступники. Для Франческетто же существовала только одна проблема: как ему после смерти папы бежать с достаточно большой суммой денег. Однажды при ложном сообщении о смерти папы (1490 г.) он выдал себя: он пытался захватить все наличные деньги и сокровища церкви, а когда ему в этом воспрепятствовали, потребовал, чтобы с ним отпустили по крайней мере турецкого принца Джема, живой капитал, ибо его можно было передать за высокую цену Ферранте Неаполитанскому²¹⁴.

Трудно, конечно, предвидеть политические возможности давно прошедших времен; однако невольно напрашивается вопрос, выдержал бы Рим еще два, три таких понтификата? Также и перед лицом богобоязненной Европы неразумно было давать ситуации заходить настолько далеко, что не только пу­

 

==76

тешественники и пилигримы, но даже посольство короля Германии Максимилиана было недалеко от Рима ограблено до нитки, и некоторые послы возвращались, так и не доехав до Рима.

Подобное положение не соответствовало понятию обладания властью, присущему высокоталантливому Александру VI (1492-1503 гг.), и он, прежде всего, восстановил общественную безопасность и точную выплату всех причитающихся наемникам денег.

Строго говоря, здесь, где речь идет об итальянских формах культуры, этот понтификат можно было бы не рассматривать, ибо Борджа столь же не являются итальянцами, как и неаполитанский дом. Александр публично говорит с Чезаре по-испански, Лукрецию¹⁴²* в испанском наряде во время приема в Ферраре воспевают испанские буффоны, доверенные слуги - испанцы, так же, как и пресловутое воинство Чезаре в войне 1500 г., и даже палач - испанец Дон Микелетто и отравитель Себастиан Пинсон, по-видимому, испанцы. При всех своих многочисленных занятиях Чезаре как-то убивает в закрытом помещении шесть диких быков по всем правилам испанской корриды. Однако коррупцию, которую возглавляет эта семья, она нашла в Риме уже очень развитой.

Каковы были ее представители и что они сделали, часто и подробно описывалось. Их ближайшей целью, которой они и достигли, было полное подчинение Папского государства - все²¹⁵ мелкие правители, преимущественно более или менее строптивые вассалы церкви, были изгнаны или уничтожены, а в самом Риме повергнуты в прах обе большие партии, мнимые гвельфы Орсини и мнимые гибеллины Колонна. Но применяемые средства были настолько страшны, что последствия их неминуемо уничтожили бы папство, если бы неожиданное событие (одновременное отравление отца и сына) внезапно не изменило положение вещей.

Александр мог не обращать особого внимания на моральное возмущение Запада; находящихся вблизи он заставлял испытывать отрах и оказывать ему почтение; правителей других стран он сумел привлечь на свою сторону, Людовик XII даже всемерно помогал ему; что же касается населения, то оно вообще не знало, что происходило в Центральной Италии. Единственный действительно опасный момент, когда Карл VIII находился вблизи, неожиданно благополучно миновал; впрочем, и тогда речь шла не о папстве как таковом²¹⁶, а о замене Александра лучшим папой. Наибольшую постоянную и увеличивающуюся опасность для понтификата представляли собой самАлександр и прежде всего его сын Чезаре Борджа.

 

==77

В отце жажда власти, алчность и сладострастие соединялись с сильной и талантливой натурой. Он полностью с первых дней наслаждался властью и роскошью. В средствах для этого он был совершенно неразборчив; не вызывало сомнения, что принесенные им для избрания в папы жертвы он возместит с лихвой²¹⁷ и что симония при покупке должностей будет значительно превзойдена симонией при их продаже. К этому добавлялось, что Александр вследствие занимаемых им раньше должностей вице-канцлера¹⁴³* и других был лучше осведомлен о возможных источниках денежных поступлений и умел их использовать лучше, чем любой другой член курии. Уже в 1494 г. кармелит Адамо из Генуи, читавший в Риме проповеди против симонии, был найден убитым тридцатью ударами ножа в своей кровати. Александр не возводил в сан ни одного кардинала, не уплатившего ему крупных сумм.

Когда же папа со временем подчинился власти сына, средства насилия приняли подлинно сатанинский характер, который неизбежно оказывал обратное действие и на цели. То, что совершалось по отношению к римским аристократам и династам Романьи, превзошло по вероломству и жестокости даже то, к чему, например, арагонцы Неаполя уже приучили мир, превзошло оно все известное до сих пор и по способности обманывать. Ужасен способ, посредством которого Чезаре изолирует отца, убив брата, зятя, других родных и придворных, как только ему становится неудобным расположение к ним папы или вообще их поведение. Александру пришлось дать согласие²¹⁸ на убийство своего любимого сына, герцога Кандийского, так как сам он дрожал перед Чезаре.

Но, каковы же были сокровенные планы Чезаре? Еще в последние месяцы его господства, после того как он только что убил кондотьеров в Синигалье и фактически стал властелином папского государства (1503 г.), в его присутствии скромно говорили: герцог хочет лишь подчинить партии и тиранов, и все это для пользы церкви; сам он удовлетворится только Романьей, при этом он может быть уверен в благодарности всех последующих пап, поскольку он убрал с их пути Орсини и Колонна²¹⁹. Но никто не считал это его последним желанием.

Папа Александр пошел несколько дальше в разговоре с венецианским послом, поручая своего сына покровительству Венеции: «Я позабочусь, - сказал он, - о том, чтобы когда-нибудь папский престол перешел либо к нему, либо к вашей республике»²²⁰. Чезаре же к этому добавил: пусть папой станет тот, кого

 

==78

 хочет видеть таковым Венеция, а для этого венецианские кардиналы только должны действовать единодушно.

Имел ли он при этом в виду себя, сказать трудно. Во всяком случае, слова отца достаточно свидетельствуют о желании Чезаре занять папский престол Несколько больше мы узнаем косвенным путем от Лукреции Борджа, ибо ряд мест в стихах Эрколе Строцци¹⁴⁴* можно считать отзвуком ее высказываний, которые она в качестве герцогини Феррары могла себе позволить. Сначала и она говорит о надежде Чезаре занять папский престол²²¹, однако вместе с тем в ее словах сквозит намек на его надежду получить власть над всей Италией²²², в конце содержится намек и на величественные планы Чезаре в качестве светского властителя - именно поэтому некогда он отказался от шапки кардинала²²³.

В самом деле, не может быть сомнения в том, что Чезаре, независимо от того, изберут ли его папой или нет после смерти Александра, намеревался любой ценой сохранить власть над папским государством, но после всех его деяний он вряд ли мог бы в качестве папы длительное время эту власть сохранять. Именно он секуляризировал бы папское государство²²⁴ - он вынужден был бы это сделать, чтобы продолжать господствовать над ним. Если мы не ошибаемся, то это является существенной причиной тайной симпатии, испытываемой Макиавелли к великому преступнику; только Чезаре и никто другой сможет, как он надеялся, «выдернуть железо из раны», т. е. уничтожить папство, источник всех нашествий и раздробления Италии - Интриганов, которые думали, что понимают замыслы Чезаре и указывали ему на возможность овладеть Тосканским королевством, он с презрением удалил²²⁵.

Однако делать выводы из его посылок - тщетное занятие не вследствие его особой демонической гениальности, которой он так же не обладал, как, например, герцог Фридландский, потому что применяемые им средства вообще не свидетельствуют о последовательных действиях Быть может, в чрезмерности зла для папства снова могла открыться возможность спасения и без той случайности, которая положила конец его господству.

Даже если считать, что уничтожение всех мелких властителей в папском государстве вызвало сочувствие к Чезаре, даже если исходить из того, что следовавшее в 1503 г. за ним войско - лучшие солдаты и офицеры Италии с Леонардо да Винчи в качестве главного инженера - является доказательством его великих планов, то другие его действия явно относятся к области иррационального, и мы впадаем в своем суждении в такое

 

==79

 же недоумение, как его современники К этому относятся прежде всего разорение и жестокости в захваченных государствах²²⁶, которые Чезаре хотел сохранить за собой и над которыми он хотел господствовать.

Таково было состояние Рима и курии в последние годы понтификата Александра. Составляли ли отец и сын подлинные проскрипционные списки²²⁷ или решения об убийстве принимались в каждом данном случае, - несомненно, что Борджа ставили своей целью тайное уничтожение всех, кто так или иначе стоял на их пути или владения которых их привлекали. Капиталы и движимое имущество были наименьшими приобретениями; значительно доходнее для папы было прекращение выплаты рент духовным лицам и получение доходов с освободившихся кафедр, а также плата за их замещение. Венецианский посол Паоло Капелло²²⁸ в 1500 г. сообщает. «В Риме каждую ночь находят четверых-пятерых убитых, епископов, прелатов и других, так что все жители Рима дрожат, опасаясь быть убитыми герцогом (Чезаре)». Сам он по ночам проходит со своей стражей по улицам запуганного города²²⁹, и есть все основания считать, - не только потому, что он, подобно Тиберию, не хотел показывать при свете дня свое ставшее ужасным лицо, а чтобы удовлетворить свою бешеную страсть к убийству, пусть даже совершенно незнакомых ему людей. Уже в 1499 г отчаяние, вызванное этим, было столь велико и всеобще, что народ нападал на многих папских гвардейцев и убивал их²³⁰. Те же, кто оказывался недоступным открытому насилию Борджа, погибали от яда.

В случаях, требовавших осторожности, употребляли белоснежный, приятный на вкус порошок²³¹, который действовал не молниеносно, а постепенно, и мог быть подмешан к любой еде или питью. Уже принцу Джему он был подмешан в сладком напитке, до того как Александр передал его Карлу VIII (1495 г), в конце же своего жизненного пути этим ядом отравились отец и сын, выпив по ошибке вино, предназначенное для богатого кардинала. Официальный составитель эпитом в Ватикане, Онуфрио Панвинио¹⁴⁶*²³², называет трех кардиналов, отравленных по приказанию Александра (Орсинц, Феррерио и Микиэль), и указывает на четвертого, ответственность за смерть которого несет Чезаре (Джованни Борджа), впрочем, в те годы смерть богатых прелатов в Риме почти всегда вызывала подобные подозрения. Даже мирных ученых, удалявшихся в провинциальный город, настигал безжалостный яд. Вокруг папы начали происходить пугающие явления удары молнии, ураганы, сотрясавшие

 

К оглавлению

==80

 стены и жилища, случались и раньше и ввергали жителей Рима в ужас, но когда в 1500 г²³³ они стали повторяться часто, в них увидели вмешательство дьявола («cosa diabolica»).

Слух об этих событиях стал, наконец, распространяться в разных странах вследствие пребывания в Риме многих посетителей во время юбилея²³⁴ 1500 года, бесстыдная эксплуатация отпущения грехов без сомнения оказала свое действие, приведя к тому, что все взоры обратились на Рим²³⁵. Кроме возвращающихся пилигримов на Севере появились странные, одетые в белое грешники из Италии и среди них беженцы из папского государства, которые не умолчали о происходившем в Риме. Но как можно определить, какой силы должно было достигнуть негодование Запада, чтобы стать действительно опасным для Александра «Он уничтожил бы, - говорит Панвинио²³⁶, - и еще оставшихся богатых кардиналов и прелатов, чтобы унаследовать их владения, если бы он в разгар своих планов о возвеличении сына не умер». А что только не совершил бы Чезаре, если бы сам не оказался смертельно болен, когда смерть настигла его отца? Каким был бы конклав, если бы Чезаре заставил сокращенную с помощью яда коллегию кардиналов, пользуясь имеющимися у него средствами, выбрать его папой, к тому же тогда, когда вблизи не было французской армии? Воображения не хватает, чтобы проследить возможные гипотезы такого рода.

Вместо этого выбрали Пия III, а после вскоре наступившей его смерти, под влиянием общей реакции - Юлия II.

Каковы бы ни были личные черты Юлия II, он в ряде существенных отношений явился спасителем папства. Знание о ходе вещей при всех понтификатах, начиная с понтификата его дяди Сикста, позволило ему глубоко проникнуть в подлинные основы и условия папской власти; в соответствии с этим он и построил свою деятельность, посвятив ей всю силу и страстность своей непоколебимой души. Не обращаясь к симонии, он с общего одобрения занял престол св. Петра, и с этого момента полностью прекратилась, по крайней мере, явная, торговля высшими церковными должностями.

У Юлия были фавориты, среди них и очень недостойные, однако в непотизме он был неповинен, благодаря особому везению: его брат, Джованни делла Ровере¹⁴⁶*, был мужем наследницы Урбино, сестры последнего Монтефельтро, Гвидобальдо, и от этого брака произошел родившийся в 1491 г. Франческо Мария делла Ровере, который был одновременно законным наследником герцогства Урбино и папским непотом. Все осталь­

 

==81

ное, приобретенное Юлием лично или в походах, он с высокой гордостью подчинял церкви, а не своему дому; Папское государство, которое он нашел в полном распаде, он оставил, полностью подчинив и увеличив его за счет Пармы и Пьяченцы. Не его вина, что и Феррара не отошла к церкви. 700 000 дукатов, которые он постоянно хранил в церкви св. Ангела, после его смерти кастелян должен был передать будущему папе. Он наследовал кардиналам, даже всем духовным лицам, умершим в Риме, причем с достаточным постоянством²³⁷, но он никого не отравлял и не убивал. То, что он сам участвовал в военных действиях, было для него неизбежным и скорее приносило ему пользу в Италии в то время, когда человек должен был быть либо молотом, либо наковальней и личность оказывала большее воздействие, чем обретенное право.

Если он, несмотря на свои громогласные заявления: «Вон, варвары!», тем не менее больше всех способствовал тому, что испанцы утвердились в Италии, то для папства это было безразлично, даже отчасти выгодно. И разве от испанского престола не следовало ждать наибольшего уважения к церкви²³⁸, тогда как итальянские правители, быть может, лелеяли лишь кощунственные мысли о ней?

Как бы то ни было, но этот оригинальный человек, неспособный подавить гнев и не скрывавший действительного расположения, производил в высшей степени желаемое впечатление грозного папы («pontifice terribile»)¹⁴⁷*. Он мог даже с относительно чистой совестью решиться созвать собор в Риме, противопоставив это выступлению всей европейской оппозиции против соборов. Подобный властитель нуждался и в величественном внешнем символе его правления. Юлий нашел его в создании храма св. Петра. Его план, задуманный Браманте, может, пожалуй, служить величайшим выражением единовластия вообще. Но и в других областях искусства продолжает жить память об этом папе и его образ, и не случайно латинская поэзия того времени с большей пылкостью воспевала Юлия, нежели его предшественников. Описание вступления в Болонью в конце сочинения кардинала Адриано да Корнето¹⁴⁸* «Iter Julii secundi» («Путь Юлия II») отличается особенно торжественным тоном, а Джован Антонио Фламинио¹⁴⁹* воззвал в одной из своих лучших элегий²³⁹ к папе-патриоту с просьбой о защите Италии.

На Латеранском соборе Юлий строжайшим постановлением²⁴⁰ запретил симонию при избрании папы. После его смерти (1513 г.) жадные кардиналы пытались обойти это запрещение, предложив,

==82

 чтобы приходы и должности избираемого были бы равномерно распределены между ними; в этом случае они избрали бы наиболее богатого кардинала (совершенно непригодного Рафаэле Риарио)²⁴¹. Однако противодействие преимущественно более молодых членов св. Коллегии, желавших избрать либерального папу, помешало осуществить эту недостойную комбинацию, и избран был Джованни Медичи, знаменитый Лев X.

Мы еще не раз вернемся к нему, когда речь будет идти о Высоком Возрождении: здесь следует лишь указать на то, что в его понтификат папство вновь подверглось серьезным внутренним и внешним опасностям. К ним не следует относить заговор кардиналов Петруччи, Саули, Риарио и Корнето, ибо последствием его могла быть только смена лиц, занимающих определенные должности; к тому же Лев удачно применил противодействующее этому средство, назначив неслыханное число – 31150 - новых кардиналов, причем эта мера произвела хорошее впечатление, потому что в ряде случаев вознаграждала за подлинные заслуги²⁴².

Очень опасны были, однако, те пути, на которые Лев вступил в первые два года своего понтификата. Посредством вполне серьезных переговоров он пытался предоставить своему брату Джулиано Неаполитанское королевство, а своему племяннику Лоренцо - большие владения в Северной Италии, в которые входили бы Милан, Тоскана, Урбино и Феррара²⁴³. Совершенно ясно, что Папское государство стало бы в таком обрамлении апанажем дома Медичи и его даже незачем было бы секуляризировать. Различные политические причины помешали осуществлению этого плана: Джулиано вовремя умер; чтобы предоставить что-либо Лоренцо, Лев решился на изгнание урбинского герцога Франческо Мария делла Ровере, и эта война принесла ему безграничную ненависть и бедность, а когда Лоренцо в 1519г. умер²⁴⁴, все добытое с таким трудом перешло церкви. Бесславно и вынужденно он совершил, таким образом, то, что, будучи совершено добровольно, принесло бы ему вечную славу. Его попытки, направленные против Альфонса Феррарского, и осуществление некоторых планов, затрагивавших ряд мелких тиранов и кондотьеров, отнюдь не подняли его репутацию.

И все это в то время, когда правители Запада год за годом привыкали к колоссальной политической игре, ставкой и выигрышем, в которой всегда была та или иная область Италии²⁴⁵. Кто мог бы поручиться, что вслед за огромным увеличением их могущества за последние десятилетия они не распространят свои вож­

 

==83

деления и на Папское государство? Еще при жизни Льва произошел пролог того, что было затем осуществлено в 1527 г. В конце 1520 г. несколько отрядов испанской пехоты появились - как будто по собственному побуждению - на границах Папского государства, просто чтобы получить с папы выкуп²⁴⁶; однако они были отогнаны отрядами папы. Общественное мнение против коррупции церковной иерархии приняло в последнее время более определенное выражение, и проницательные люди, как, например, младший Пико делла Мирандола²⁴⁷, настойчиво призывали к реформам. Тем временем выступил Лютер.

В понтификат Адриана VI¹⁵¹* (1521-1523 гг.) немногие робкие реформы уже запоздали перед лицом мощного движения в Германии. Адриан мог лишь высказывать свое отвращение к предыдущим привычкам, к симонии, непотизму, расточительству, бандитизму и безнравственности. Опасность лютеранства даже не воспринималась здесь как самая страшная опасность; лишь проницательный венецианский наблюдатель, Джироламо Негро, высказывает предвидение близкой, страшной беды для Рима²⁴⁸.

В понтификат Климента VII¹⁵²* весь горизонт Рима затянуло туманом, подобным той серо-желтой завесе сирокко, который иногда делает там такими вредоносными поздние месяцы лета. Папу ненавидят как в непосредственной близи, так и в отдалении; в то время как недовольство мыслящих людей растет²⁴⁹, на улицах и площадях появляются проповедующие отшельники, которые предсказывают гибель Италии, даже мира, и называют папу Климента Антихристом²⁵⁰; партия дома Колонна вновь поднимает голову; неукротимый кардинал Помпео Колонна¹⁶³*, одно существование²⁶¹ которого уже является постоянным мучением для папы, решается напасть на Рим (1526 г.), надеясь с помощью Карла V стать папой, как только Климент умрет или будет взят в плен. Для Рима не было удачей, что Клименту удалось бежать в замок св. Ангела; но судьба, которая его ждала, была хуже смерти.

Посредством ряда обманов того типа, которые позволительны только сильным и губительны для слабых, Климент способствовал походу в Италию испанско-немецкого войска под водительством Бурбона¹⁵⁴" и Фрундсберга¹⁵⁵* (1527 г.). Несомненно²⁵², что Карл V замыслил серьезно покарать Рим, но не мог заранее предположить, до чего дойдут в своем рвении его не получившие оплаты орды. Собрать армию почти что без денег было бы в Германии невозможно, если бы не было известно, что она идет в поход на Рим. Быть может, где-нибудь будут обнаруже­

 

==84

ны поручения Бурбону на случай того или иного развития событий, причем написанные в достаточно мягкой форме но историки не дадут обмануть себя этим. Католический император обязан только счастливой случайности, что его люди не убили папу и кардиналов. Случись это, никакая софистская церковь не смогла бы объявить его невиновным в этом. Убийства мелких людей и вымогательства с помощью пыток и работорговли показывают достаточно убедительно, что было вообще возможно при «sacco di Roma»¹⁵⁶*.

Возможно, что, как утверждает один венецианец, его мучила совесть при мысли о разграблении Рима²⁶⁷, что ускорило искупление, подкрепленное подчинением флорентийцев папскому дому, дому Медичи. Непот и новый герцог, Алессандро Медичи, вступил в брак с незаконной дочерью императора¹⁶⁰*.

Впоследствии Карл благодаря идее собора сохранил в значительной степени власть над папством и мог его одновременно притеснять и защищать. Но страшная опасность, секуляризация, в частности грозящая изнутри как следствие действий пап и их непотов, была устранена на века благодаря немецкой Реформации.

Так же, как именно Реформация обусловила возможность и успех похода на Рим (1527 г.), она вынудила папство стать выражением духовной мировой мощи, возглавить всех ее противников и подняться из «состояния упадка к пониманию фактических отношений». Во времена Климента VII, Павла III, Павла IV¹⁶¹* и их преемников вместе с отпадением от католической церкви половины Европы постепенно складывается совершенно новая возрожденная иерархия, устраняющая все опасности в собственном доме, особенно непотизм, как средство основания государства²⁵⁸, и в союзе с католическими князьями, преисполненная новым духовным импульсом, она видит свое главное дело в восстановлении утраченного. Она может быть понята только в противоположении к отпавшим от нее. В этом смысле можно с полным основанием сказать, что папство в моральном отношении было спасено своими смертельными врагами. Упрочилось и его политическое положение, став неприкосновенным, правда, под надзором Испании; почти без усилий оно наследовало после смерти своих вассалов (легитимной линии дома д*Эсте и делла Ровере) герцогства Феррару и Урбино¹⁶²*. Не будь Реформации, - если это вообще можно себе представить, - все Папское государство, вероятно, давно уже перешло бы к светским властителям.

 

==85

 

==86

 

В

                                           ***

заключение остановимся вкратце на воздействии сложившейся         политической ситуации на дух итальянской нации в целом.

Совершенно очевидно, что общая политическая неустойчивость в Италии XIV и XV вв. должна была вызвать у людей более благородных по своему складу патриотическое недовольство и противостояние. Уже Данте и Петрарка²⁵⁹ провозглашают идею единой Италии, на реализацию которой должны быть направлены все высокие стремления. Можно, конечно, возразить, что это лишь энтузиазм отдельных высокообразованных людей, о котором нация в своей массе ничего не ведала, но и в Германии тогда дело вряд ли обстояло иначе, несмотря на то что она, по крайней мере, по своему имени, обладала единством и признанным верховным властителем, императором. Первое громкое прославление Германии в литературе (за исключением нескольких стихов миннезингеров) принадлежит гуманистам времени Максимилиана I²⁶⁰ и кажется иногда эхом итальянских декламации. И все-таки Германия фактически стала единым народом раньше, причем в совершенно иной степени, чем жители Италии когда-либо со времен римлян.

Франция обязана сознанием единства своего народа борьбе с англичанами, а Испания не смогла даже присоединить родственную ей Португалию. Для Италии существование Папского государства и условия жизни в нем были препятствием для установления единства страны, на устранение которого едва ли можно было надеяться. Если кое-где в политических сношениях эмфатически и упоминается об общем отечестве, то большей частью лишь с целью задеть другое, также итальянское государство²⁶¹. Действительно серьезные, глубоко горестные призывы к национальному чувству раздаются только в XVI в., когда уже было поздно, когда французы и испанцы заняли страну. О местном патриотизме можно сказать, что он выступает вместо этого чувства национального единства, но не заменяет его.

 

==87  

00.htm - glava02