Основные положения «Левиафана»

Обратимся теперь к доктринам "Левиафана", на которых в основном и покоится слава Гоббса.

Уже в самом начале книги он провозглашает свой радикальный материализм. Жизнь, говорит он, есть не что иное, как движение членов тела, и поэтому автоматы имеют искусственную жизнь. Государство, которое он называет Левиафаном, - это создание искусства и фактически является искусственным человеком. Это больше, чем простая аналогия, и она разрабатывается в деталях. Верховная власть - это искусственная душа. Договоры и соглашения, при помощи которых первоначально был создан Левиафан, заняли место божьего повеления, когда тот сказал: "Да будет человек".

О человеке

Первая часть связана с человеком как индивидуумом и с такой общей философией, какую Гоббс считал необходимой. Ощущения возникают под действием объектов; цвета, звуки и т. д. не имеются в предметах. Качества в предметах, которые соответствуют нашим ощущениям, - это движения. Устанавливается первый закон движения и непосредственно применяется к психологии: воображение - это ослабленное ощущение и оба являются движениями. Воображение спящего - это сны; религии язычников произошли из неумения отличать сны от бодрствования. (Опрометчивый читатель может применить тот же самый аргумент к христианской религии, но Гоббс слишком осторожен, чтобы сделать это самому (12).) Вера в то, что сны являются пророчеством, - это такое же заблуждение, как вера в колдовство и духов.

Последовательность наших мыслей не произвольна, а управляется законами - иногда законами ассоциации, иногда законами, зависящими от цели нашего мышления (это важно как применение детерминизма к психологии).

Гоббс, как и следовало ожидать, является убежденным номиналистом. Нет ничего общего, говорит он, кроме имен, и без слов мы не могли бы воспринимать никаких общих идей. Вне языка не было бы ни истины, ни лжи, так как "истина" и "ложь" - свойства речи.

Он рассматривает геометрию как единственную подлинную науку, созданную до сих пор. Разум является по своей природе исчислением и должен начинать с определений. Но в определениях необходимо избегать внутренне противоречивых понятий, что обычно не делают в философии. Например, "бестелесная субстанция" - это бессмыслица. Когда возражали против этого, утверждая, что бестелесная субстанция - Бог, Гоббс отвечал на эти возражения; во-первых, что Бог не есть объект философии, во-вторых, что многие философы думали, что Бог - телесен. Все ошибки в общих предложениях, говорит он, происходят от абсурдности (то есть от внутренних противоречии); он приводит как пример абсурдности идею свободы воли, и сыра, с примесью хлеба. (Известно, что, согласно католической элементы хлеба могут быть присущими субстанции, которая не является хлебом.)

В этом отрывке у Гоббса проявляется старомодный рационализм. Кеплер пришел к общему высказыванию: "Планеты вращаются вокруг Солнца, по эллипсам", - но и другие взгляды, как, например, взгляд Птолемея, не являются логически абсурдными. Гоббс, вопреки своему восхищению Кеплером и Галилеем, не понял пользы индукции для овладения общими законами.

В противоположность Платону Гоббс считал, что разум не является врожденным, а развит трудолюбием.

Затем он переходит к рассмотрению страстей. "Усилие" может быть определено как малое начало движения, когда усилие направлено в сторону чего-нибудь - это желание, когда же оно идет в противоположную сторону от чего-нибудь - это отвращение. Любовь - то же самое, что и желание, а ненависть - то же, что и отвращение. Мы называем вещь "хорошей", когда она является объектом желания, и плохой, когда она является объектом отвращения. (Нужно заметить, что эти определения не дают объективных оснований "хорошему" и "плохому"; и когда желания людей расходятся, то не имеется теоретического метода, чтобы урегулировать их расхождения.) Определения различных страстей большей частью основаны на сталкивающихся концепциях жизни. Например, смех - это внезапный триумф. Страх перед невидимой силой, если он допущен публично, - это религия, если не допущен - суеверие. Таким образом, решение относительно того, что является религией и что суеверием, остается на усмотрение законодателя. Счастье включает в себя постоянный прогресс; оно состоит в преуспевании, а не в том, что успех уже достигнут; нет такой вещи, как постоянное счастье, за исключением, конечно, небесного блаженства, которое превосходит наше понимание.

Воля - это не что иное, как окончательное желание или отвращение, оставшееся в результате обдумывания. Иными словами, воля не есть нечто отличное от желания и отвращения, а просто сильнейшая сторона в случае противоречия между ними. Очевидно, что это связано с отрицанием свободы воли у Гоббса.

В отличие от большинства защитников деспотического правительства, Гоббс считает, что все люди равны от природы. Но в естественном состоянии, до того как появляется какая-либо власть, каждый человек хочет не только сохранить свою собственную свободу, но и- приобрести господство над другими; оба этих желания диктуются инстинктом самосохранения. Из их противоречий возникает война всех против всех, что делает жизнь "беспросветной, звериной и короткой". В естественном состоянии нет собственности, нет справедливости или несправедливости, есть только война, а "сила и коварство являются на войне двумя кардинальными добродетелями".

О государстве

Вторая часть книги рассказывает о том, как люди избегают этих бед, объединившись в общины с подчинением каждой из них центральной власти. Все это представлено как результат действия общественного договора. Предполагается, что ряд людей собрались и согласились выбрать правителя или верховный орган, который будет пользоваться правами власти над ними и положит конец всеобщей войне. Я не думаю, чтобы этот "завет" (как его обычно называет Гоббс) мыслился как определенное историческое событие; полагание такового вовсе не является существенным для аргумента. Это объясняющий миф, употребленный для объяснения того, почему человек подчиняется и должен подчиняться ограничениям личной свободы, пришедшим вслед за подчинением власти. Целью обуздания, которое люди возложили на себя, говорит Гоббс, является самосохранение от всеобщей войны, проистекающей из нашей любви к свободе для себя и к господству над другими.

Гоббс рассматривает также вопрос о том, почему невозможно сотрудничество, подобное тому, которое есть у муравьев и пчел. Пчелы, находясь в одном и том же улье, не конкурируют между собой, у них нет желания достичь почета, и они не используют разум для того, чтобы критиковать правительство. Их соглашение естественно, но завет людей может быть только искусственным. Договор должен даровать власть одному человеку или собранию лиц, так как иначе он не сможет принуждать к повиновению. "Завет без содействия меча суть лишь слова". (Президент Вильсон, к несчастью, это забыл.) Договор происходит не между гражданами и правящей властью, как впоследствии было у Локка и Руссо, - это договор, заключенный гражданами между собой о том, чтобы повиноваться такой правящей власти, которую изберет большинство. Избранием этой власти их политические полномочия заканчиваются. Меньшинство связано так же крепко повиновением государству, как и большинство, так как договор обязывает повиноваться правительству, избранному большинством. Когда правительство избрано, граждане теряют все права, за исключением тех, которые сочтет целесообразным предоставить им правительство. Отрицается право восстания, потому что правитель не связан никаким договором, тогда как его подданные связаны.

Объединенное таким образом множество людей называется государством. Это - "Левиафан", смертное божество.

Гоббс предпочитает монархию другим формам правления, но все его абстрактные доводы равно применимы и ко всем другим формам правления, в которых есть одна верховная власть, не ограниченная Юридическими правами других органов власти. Он может примириться 'только с парламентом, но не с системой, в которой правительственная власть разделена между королем и парламентом. Это прямой антитезис взглядам Локка и Монтескье. Гоббс говорит, что английская гражданская война произошла потому, что власть была разделена между королем, палатой лордов и палатой общин.

Верховная власть, будь то человек или собрание лиц, называется сувереном. Власть суверена в системе Гоббса - неограниченна. Он имеет право цензуры над всяким выражением общественного мнения.

Полагают, что его главный интерес заключается в сохранении внутреннего мира и что поэтому он не использует право цензуры, чтобы замалчивать правду, так как доктрина, противоречащая миру, не может быть истиной (безусловно прагматистский взгляд!). Законы собственности должны быть полностью подчинены суверену,, так как в естественном состоянии нет собственности и поэтому собственность создана правительством, которое может контролировать свое творение как ему угодно.

Допускается, что суверен может быть деспотичным, но даже худший деспотизм лучше, чем анархия. Кроме того, интересы суверена во многих отношениях совпадают с интересами его подданных. Он богаче, если богаче они, он в большей безопасности, если они послушны законам, и т. д. Восстание неправильно и потому, что оно обычно неудачно, и потому, что, если оно удачно, оно дает плохой пример и учит восставать других. Аристотелевское различие между тиранией и монархией отвергается, "тирания", согласно Гоббсу, это просто монархия, которую употребляющий это слово не любит.

Далее даются различные обоснования того, что правительство монарха предпочтительнее правительства собрания. Допускается, что монарх будет обычно следовать своим личным интересам, когда они сталкиваются с интересами народа, то так же может действовать и собрание. Монарх может иметь фаворитов, но они могут быть и у каждого члена собрания; поэтому общее число фаворитов при монархии, вероятно, должно быть меньше. Монарх может слушать советы от кого-нибудь и секретно, а собрание может слушать только советы от своих собственных членов и публично. Случайное отсутствие некоторых членов в собрании может быть причиной того, что другая партия получит большинство и, таким образом, произведет изменение политики. Кроме того, если собрание разделится на враждебные партии, результатом может быть гражданская война. На основании всего этого Гоббс заключает, что монархия является наилучшей формой правления.

Во всем "Левиафане" Гоббс нигде не рассматривает возможность влияния периодических выборов для обуздании стремлений собрания пожертвовать общественными интересами ради личных интересов своих членов. По-видимому, он в действительности думает не о демократически избираемых парламентах, а об органах, подобных Большому совету в Венеции или палате лордов в Англии. Он представляет демократию наподобие античной, предполагающей непосредственное участие каждого гражданина в законодательной и исполнительной власти; по крайней мере таким был его взгляд.

Участие народа, согласно системе Гоббса, полностью исчерпывается первым избранием монарха. Престолонаследование должно определяться монархом, как это практиковалось в Римской империи, когда этому не мешали мятежи. Допускается, что монарх обычно изберет одного из своих детей или ближайшего родственника, если он не имеет детей, но считается, что не должно существовать таких законов, которые мешали бы ему сделать иной выбор.

Есть глава о свободе подданных, которая начинается исключительно точным определением: свобода - это отсутствие внешних препятствий к движению. В этом смысле свобода совместна с необходимостью, например вода необходимо течет вниз по холму, когда ее движению нет препятствий и когда поэтому, согласно определению, она свободна. Человек свободен делать то, что он хочет, но вынужден делать, что желает Бог. Все наши воления имеют причины и в этом смысле необходимы. Что касается свободы подданных, они свободны там, куда не распространяется действие законов; это не является ограничением верховной власти, так как действие законов могло бы быть распространено, если бы этого захотел суверен. Подданные не имеют прав в отношении монарха, за исключением тех, которые суверен уступит добровольно. Когда Давид присудил Урию к смерти, он не оскорбил его, так как Урия был его подданным, но он оскорбил Бога, потому что он был подданным Бога и не повиновался закону Бога.

Древние авторы своими похвалами свободе привели людей, согласно Гоббсу, к тому, чтобы они стали одобрять бунты и мятежи. Он утверждает, что если их правильно истолковать, то свобода, которую они хвалили, была свободой для суверенов, то есть свободой от иностранного господства. Внутреннее сопротивление правителям он осуждает даже тогда, когда оно кажется возможно наиболее оправданным. Например, он считает, что св. Амвросий не имел права отлучать от церкви императора Феодосия после резни в Фессалониках. И он яростно осуждает папу Захария за его помощь в низложении с престола последнего из Меровингов в пользу Пипина.

Он, однако, в одном отношении ограничивает обязанность подчиняться суверенам. Он рассматривает право самосохранения как абсолютное: подданные имеют право самозащиты даже против монархов. Это логично, так как самосохранение является у него лейтмотивом в учреждении правительства. На этой основе он считает (хотя и с оговорками), что человек имеет право отказаться сражаться, когда к этому призывает правительство. Это то право, которое ни одно современное правительство не признает. Любопытным результатом его эгоистической этики является утверждение, что сопротивление правительству оправдано только в случае самозащиты, сопротивление же с целью защиты другого всегда преступно.

Есть еще другое совершенно логичное исключение: человек не имеет обязанностей перед правителем, у которого нет силы защитить его. Это оправдывало подчинение Гоббса Кромвелю в то время, когда Карл II находился в ссылке.

Конечно, таких органов, как политические партии, или того, что мы назвали бы сегодня тред-юнионами, быть не должно. Все учителя должны быть исполнителями воли суверена и должны учить только тому, что считает полезным суверен. Права собственности имеют силу только в отношении других подданных, но не в отношении суверена. Суверен имеет право регулировать внешнюю торговлю. Он не подчиняется гражданскому праву. Его право наказывать исходит не из 'какой-либо концепции справедливости, но потому, что он сохранил свободу, которой все люди обладали в естественном состоянии, когда ни один человек не мог быть наказан за нанесение обид другим.

Интересен перечень причин (не считая иностранного завоевания), вызывающих распад государства. Это - предоставление суверену слишком малой власти; разрешение личных суждений подданным; теория о том, что все, что против совести, является грехом; вера во вдохновение; доктрина о том, чтя суверен должен подчиняться гражданским законам; признание абсолютного права частной собственности; разделение верховной власти; подражание грекам и римлянам; отделение светской власти от духовной; отказ суверену в праве на налогообложение; популярность могущественных подданных и свобода спора с сувереном. Всему этому было множество примеров в тогдашней истории Англии и Франции.

Гоббс считает, что не должно быть большой трудности в том, чтобы научить людей верить в права суверена, так как не были ли они обучены верить в христианство и даже в пресуществление, что является противоречащим разуму? Нужно выделить дни для изучения обязанностей подчинения. Обучение народа зависит от права обучения в университетах, за которыми поэтому должен быть тщательный надзор. Должно быть единообразие вероисповедания: религия устанавливается сувереном.

Вторая часть заканчивается надеждой, что какой-нибудь суверен прочтет книгу и сделает себя абсолютным монархом, - надежда менее химерическая, чем надежда Платона, что короли превратятся в философов. Монархов уверяют, что книга легко читается и очень интересна.

О церкви

Третья часть, "О христианском государстве", объясняет, что не существует никакой общей церкви, потому что церковь должна зависеть от гражданского правительства. В каждой стране король должен быть главой церкви. Господство и непогрешимость папы не могут быть допущены. Она, как можно было ожидать, допускает, что христианин, который является подданным нехристианского правителя, внешне должен подчиниться: разве не подчинялся Нееман, когда поклонялся капищу Риммона?

Четвертая часть, "О царстве тьмы", связана главным образом с критикой римской церкви, которую Гоббс ненавидел потому, что она ставит духовную власть над светской. Остальная часть этого раздела представляет собой нападки на "пустую философию", под которой обычно подразумевается Аристотель.

61.

О мнимом праве лгать из человеколюбия (1797)

В журнале «Франция в 1797 году», шестой выпуск, № 1, в статье Бенжамена Констана о политических столкновениях на стр. 123 сказано следующее:

«Нравственное правило, будто говорить правду есть наш долг – если его взять безусловно и в отдельности, – делало бы невозможным никакое общество. Доказательство этого мы имеем в тех непосредственных выводах из этого положения, которые сделал один немецкий философ; он дошел до того, что утверждает, будто солгать в ответ на вопрос злоумышленника, не скрылся ли в нашем доме преследуемый им наш друг, – было бы преступлением» (1).

Французский философ на стр. 124 опровергает это положение следующим образом: «Существует обязанность говорить правду. Понятие обязанности неотделимо от понятия права. Обязанность есть то, что у каждого отдельного существа соответствует правам другого. Там, где нет права, нет и обязанности. Таким образом, говорить правду есть обязанность, но только в отношении того, кто имеет право на такую правду, которая вредит другим».

Proton pseydos заключается здесь в следующем положении: Говорить правду есть обязанность, но только в отношении того, кто имеет право на правду.

Прежде всего следует заметить, что выражение: иметь право на правду – лишено смысла. Скорее надо бы сказать, что человек имеет право на свою собственнуюправдивость (veracitas), т. е. на субъективную правду в нем самом. Ибо объективно иметь право на какую-нибудь правду – это значило бы допустить, что здесь, как вообще при различении «моего» и «твоего», от нашей воли зависит, чтобы известное положение было истинно или ложно; это была бы очень странная логика.

Первый вопрос: имеет ли человек право быть неправдивым в тех случаях, когда он не может уклониться от определенного «да» или «нет»? Второй вопрос: не обязан ли человек в показании, к которому его несправедливо принуждают, сказать неправду, с тем чтобы спасти себя или кого другого от угрожающего ему злодеяния?

Правдивость в показаниях, которых никак нельзя избежать, есть формальный долг человека по отношению ко всякому (2), как бы ни был велик вред, который произойдет отсюда для него или для кого другого; и хотя тому, кто принуждает меня к показанию, не имея на это права, я не делаю несправедливости, если искажаю истину, но все-таки таким искажением, которое поэтому должно быть названо ложью (пусть не в юридическом смысле), я нарушаю долг вообще в самых существенных его частях: т.е. поскольку это от меня зависит, я содействую тому, чтобы никаким показаниям (свидетельствам) вообще не давалось никакой веры и чтобы, следовательно, все права, основанные на договорах, разрушались и теряли свою силу; а это есть несправедливость по отношению ко всему человечеству вообще.

Таким образом, определение лжи, как умышленно неверного показания против другого человека, не нуждается в дополнительной мысли, будто ложь должна еще непременно вредить другому, как этого требуют юристы для полного ее определения (mendacium est falsiloquium in praejudicium alterius). Ложь всегда вредна кому-нибудь, если не отдельному лицу, то человечеству вообще, ибо она делает негодным к употреблению самый источник права.

Но и эта добродушная ложь вследствие какой-нибудь случайности (casus) может подлежать наказанию и по гражданским законам; а то, что только в силу случайности избегает наказания, может быть рассматриваемо и публичными законами как правонарушение. Например, если ты своею ложью помешал замышляющему убийство исполнить его намерение, то ты несешь юридическую ответственность за все могущие произойти последствии. Но если ты остался в пределах строгой истины, публичное правосудие ни к чему не может придраться, каковы бы ни были непредвиденные последствия твоего поступка. Ведь возможно, что на вопрос злоумышленника, дома ли тот, кого он задумал убить, ты честным образом ответишь утвердительно, а тот между тем незаметно для тебя вышел и, таким образом, не попадется убийце, и злодеяние не будет совершено; если же ты солгал и сказал, что его нет дома, и он действительно (хотя и незаметно для тебя) вышел, а убийца встретил его на дороге и совершил преступление, то ты с полным правом можешь быть привлечен к ответственности как виновник его смерти. Ибо, если бы ты сказал правду, насколько ты ее знал, возможно, что, пока убийца отыскивал бы своего врага в его доме, его схватили бы сбежавшиеся соседи и злодеяние не было бы совершено. Итак тот, кто лжет, какие бы добрые намерения он при этом ни имел, должен отвечать даже и перед гражданским судом и поплатиться за все последствия, как бы они ни были непредвидимы; потому что правдивость есть долг, который надо рассматривать как основание всех опирающихся на договор обязанностей, и стоит только допустить малейшее исключение в исполнении этого закона, чтобы он стал шатким и ни на что не годным.

Таким образом, это – священная, безусловно повелевающая и никакими внешними требованиями не ограничиваемая заповедь разума: во всех показаниях быть правдивым(честным).

Здесь представляется благонамеренным и вместе с тем правильным следующее замечание г. Констана о преувеличенном восхвалении таких строгих, будто бы теряющихся в ряде невыполнимых идей, а значит – и негодных положений: «Каждый раз (говорит он на 123 стр., внизу), когда положение, истинность которого доказана, кажется неприменимым, это происходит оттого, что мы не знаем некоторого посредствующего положения, которое заключает в себе способ к применению первого положения». Он приводит при этом (на стр. 121) учение о равенстве, как первом из тех звеньев, из которых составляется цепь общественной жизни, «будто (стр. 122) человек не может быть связан никакими другими законами, кроме тех, в установлении которых он сам принимал участие. В небольшом, тесно сплоченном обществе, это положение может быть применяемо непосредственным образом и не нуждается ни в каком посредствующем положении для того, чтобы стать привычным. Но в очень многолюдном обществе к нему нужно присоединить новое положение, которое мы здесь и приведем. Это посредствующее положение говорит, что отдельные лица могут принимать участие в установлении законов или лично, или через своих представителей. Тот, кто захотел бы первое положение применить к многолюдному обществу, не принимая во внимание посредствующего положения, несомненно, привел бы общество к погибели. Однако это обстоятельство, которое свидетельствовало бы только о невежестве или неловкости законодателя, отнюдь не опровергало бы первого положения». На стр. 125 он заключает следующими словами: «Таким образом, от положения, признанного истинным, никогда не следует отступать, какая бы видимая опасность при этом ни угрожала». (И однако, этот прекрасный человек сам отказался от безусловного требования правдивости из-за той опасности, которой оно будто бы угрожает обществу, потому что он не мог найти никакого посредствующего положения, которое защищало бы от этой опасности; да здесь и в самом деле никакого такого положения нельзя указать.)

Сохраняя те же имена, которые приводятся в статье, скажу, что «французский философ» смешивает то действие, которым человек вредит (nocet) другому, говоря истину, признания которой он не может избегнуть, и то, которым он причиняет другому несправедливость (laedit). Это была только чистая случайность (casus), что правдивость показания повредила обитателю дома, это не было свободным действием (в юридическом смысле). Ибо из права требовать от другого, чтобы он лгал для нашей выгоды, вытекало бы притязание, противоречащее всякой закономерности. Напротив, каждый человек имеет не только право, но даже строжайшую обязанность быть правдивым в высказываниях, которых он не может избежать, хотя бы ее исполнение и приносило вред ему самому или кому другому. Собственно, не он сам причиняет этим вред тому, кто страдает от его показания, но случай. Ибо сам человек при этом вовсе не свободен в выборе, так как правдивость (если уж oн должен высказаться) есть его безусловная обязанность. – Таким образом, «немецкий философ» не примет за основное следующее положение (стр. 124): «говорить правду есть обязанность, но только по отношению к тому, кто имеет право на правду», – во-первых, вследствие его неточной формулировки, ибо истина не есть владение, право на которое предоставляется одному и отнимается у другого, а во-вторых, в особенности потому, что обязанность говорить правду (о которой здесь только и идет речь) не делает никакого различия между теми лицами, по отношению к которым нужно ее исполнять, и теми, относительно которых можно и не исполнять; напротив, это безусловная обязанность, которая имеет силу во всяких отношениях.

Для того, чтобы перейти теперь от метафизики права (совершенно отвлеченной от всяких условий опыта) к основному положению политики (которая прилагает понятия к фактам опыта) и с его помощью достигнуть разрешения задач политики сообразно с общим принципом права, философ должен: 1) найти аксиому, т.е. аподиктически достоверное положение, которое вытекало бы непосредственно из определения публичного права (согласование свободы каждого со свободой всех остальных по общему закону); 2) выставить требование (постулат) внешнего публичного закона, как объединенной по принципу равенства воли всех, без которой свобода невозможна ни для кого; 3) поставить проблему о том, как устроить, чтобы даже и в большом обществе поддерживалось согласно на основе свободы и равенства (именно посредством представительной системы); это и будет основным положением политики, и ее осуществление и применение будет содержать в себе постановления, которые, вытекая из опытного познания человека, будут иметь в виду только механизм правового управления и его целесообразное устройство. Не право к политике, но, напротив, политика всегда должна применяться к праву.

Автор статьи говорит: «Положение, признанное истинным (прибавлю, признанное a priori, значит, аподиктическое) никогда не должно быть отвергаемо, какая бы мнимая опасность при этом ни встречалась». Только здесь следует понимать не опасность повредить кому-нибудь (случайно), а опасность вообще совершить несправедливость,что и случится, если я обязанность говорить правду, которая совершенно безусловна и в свидетельских показаниях сама является высшим правовым условием, стану считать условной и подчиненной другим точкам зрения. И хотя бы я той или другой ложью в действительности никому не причинял несправедливости, однако я все-такивообще нарушаю правовой принцип относительно необходимых и неизбежных показаний (значит, formaliter, хотя и не materialiter, делаю несправедливость), а это гораздо хуже, чем совершить по отношению к кому-нибудь несправедливость, потому что такой поступок не всегда предполагает в субъекте соответственный этому принцип.

Тот, кто обращенный к нему вопрос: желает ли он или нет быть правдивым в предстоящем ему показании? не примет с негодованием на высказываемое в этих словах подозрение, будто он может быть лжецом, а напротив, – попросит позволения сначала подумать о возможных исключениях, тот уже лжец (in potentia), ибо он этим показывает, что он не признает, что правдивость сама по себе есть долг, но оставляет за собой право на исключения из такого правила, которое по самому существу своему не допускает никаких исключений, потому что исключениями-то как раз оно себе и противоречит.

Все практически-правовые основоположения должны заключать в себе строгие истины, а те, которые здесь названы посредствующими, могут содержать в себе только ближайшее определение приложения этих истин к представляющимся случаям (по правилам политики), а никак не исключения из них, ибо исключения уничтожили бы тот характер всеобщности, ради которого только эти истины и получили название основоположений.

62.

Роман “Преступление и наказание” написан в 1866 году. Но он не потерял своей актуальности и сегодня. Изменилось только время действия и формы общения между людьми. Мысли и чувства людей не изменились. Их стремления почти такие же, как и в XIX веке. Сейчас многих людей волнуют те же вопросы, какие задавал себе Родион Раскольников, главный герой романа “Преступление и наказание”. В своем произведении Достоевский подробно описывает вопросы, которые мучили Раскольникова. В романе Достоевского видны условия, из-за которых Раскольников попал в такое ужасное положение. Его унижали, оскорбляли; он был “тварью дрожащей”. Но человек не может жить в таком состоянии. Достоевский показывает весь ужас положения таких людей. Они очень измучены, им тяжело жить. И каждый стремится выбраться из такого состояния. Это стремление человека к свободе естественно. И Достоевский показывает попытку вырваться из такого состояния на конкретном примере. Роман “Преступление и наказание” — это произведение, посвященное истории о том, как мятущаяся человеческая душа шла через страдания и ошибки к постижению истины. Для Достоевского, человека глубоко религиозного, смысл жизни заключается в постижении христианских идеалов любви к ближнему. В этом романе Достоевский рассматривает преступление Раскольникова с этой точки зрения. Для Достоевского преступление Раскольникова — это игнорирование христианских заповедей. Сам Раскольников является грешным человеком. Под этим Достоевский подразумевал не только грех убийства, но и гордыню, мысль о том, что все — “твари дрожащие”, а он, возможно, “право имеющий”. Раскольников решил подняться “над этим муравейником”. Он решил убить старуху, ограбить ее и получить достаточно средств для достижения своих целей. Но его мучает один вопрос: имеет ли он право преступить юридические законы? Если обратиться к его теории, то можно увидеть, что Раскольников имеет право перешагнуть через любые препятствия, если это необходимо для достижения его целей. Убив старуху, Раскольников отнес себя к разряду людей, к которому не принадлежат ни “квартальные поручики”, ни сестра, ни мать, ни Разуми-хин, ни Соня. Раскольников “отрезал” себя от людей “как будто ножницами”. И для него это стало трагедией. Раскрыв поступок Раскольникова, Достоевский показывает результат. Человек не может жить без общения с людьми. Поэтому у Раскольникова начинается раздвоение личности. Раскольников верит в непогрешимость своей теории. Но в то же время он страдает от невозможности общаться с матерью и сестрой. Раскольников старается не думать о них. По логике его теории они должны попасть в разряд “низших людей”. Это значит, что топор другого Раскольникова может в любую минуту опуститься на их головы. И Раскольников должен отступиться от тех, за кого страдает. Он должен презирать, ненавидеть, убивать тех, кого любит. Раскольников не может этого перенести. Он очень страдает от всего этого: “Мать, сестра, как я люблю их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить...” В этом монологе выявляется весь ужас его положения. Достоевский не показывает нравственного воскрешения Раскольникова. Но он показывает ему путь для возрождения к новой жизни. Необходимость, неизбежность страдания на пути постижения смысла жизни — вот краеугольный камень философии Достоевского. Философские вопросы, над разрешением которых мучился Родион Раскольников, занимали умы многих мыслителей, например Наполеона, Шопенгауэра. Ницше создал теорию “белокурых бестий”, “суперчеловека”, которому все разрешается. Позднее она послужила основой для создания фашистской идеологии, которая, став господствующей идеологией третьего рейха, принесла многочисленные бедствия всему человечеству. Поэтому гуманистическая позиция Достоевского имела и имеет огромное общественное значение. Мне кажется, что роман Достоевского “Преступление и наказание” должен прочитать каждый человек. Его действие происходит в XIX веке, но и сейчас многие люди пытаются разрешить проблему, которую поставил перед собой Родион Раскольников. Этот роман полезен всем людям. Те, кто еще не столкнулся с такой проблемой, увидят последствия поступка главного героя романа и постараются не совершить подобной ошибки. А те люди, которые попали в похожую ситуацию, найдут в романе выход из создавшегося положения. Мне этот роман очень помог. Когда я его прочитал, то смог глубже понять смысл жизни. Этот роман предостерег меня от ошибок, которые я мог бы совершить. Я думаю, что это очень интересная, полезная книга, которую должен прочитать каждый человек, не просто прочитать, а задуматься над теми проблемами и вопросами, о которых хотел предупредить человечество Достоевский.

В романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы» центральное место занимает Легенда о Великом Инквизиторе. Это — пространный пересказ Иваном Карамазовым брату Алеше содержания своей уничтоженной поэмы. Здесь — один из кульминационных пунктов композиции романа, средоточие ведущихся его героями идейных споров. Сам Достоевский определял значение Легенды о Великом Инквизиторе как примат необходимости «вселить в души идеал красоты» над призывами социалистов: «Накорми, тогда и спрашивай добродетели!» Великий Инквизитор духовным ценностям противопоставляет первобытную силу инстинктов, идеалу героической личности — суровую стихию человеческих масс, внутренней свободе — потребность каждодневно добывать хлеб насущный, идеалу красоты — кровавый ужас исторической действительности. Писатель ставил своей целью «изображение крайнего богохульства и зерна идеи разрушения нашего времени в России, в среде оторвавшейся от действительности молодежи», которую представляет в романе Иван Карамазов. Достоевский считал, что природа человеческая не может быть сведена к сумме рациональных оснований. Великий Инквизитор убеждает вновь пришедшего в мир Христа: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они, в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся они и страшатся, — ибо никогда и ничего не было для человека и для человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни в этой нагой и раскаленной пустыне? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество, как стадо, благодарное и послушное, хотя и вечно трепещущее, что Ты отымешь руку Свою и прекратятся им хлебы Твои. Но ты не захотел лишить человека свободы и отверг предложение: ибо какая же свобода, рассудил Ты, если послушание куплено хлебами. Ты возразил, что человек жив не единым хлебом: но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на Тебя Дух Земли, и сразится с Тобою, и победит Тебя, и все пойдут за ним, восклицая: «Кто подобен Зверю сему, — он дал нам огонь с небеси!» Образ Инквизитора помогает Достоевскому развенчать два важнейших тезиса сторонников преобладания материального над духовным. Первый — что люди — невольники, «хотя созданы бунтовщиками», что они слабее и ниже Божественного Промысла, что им не нужна и даже вредна свобода. Второй — будто подавляющее большинство людей слабы и не могут претерпеть страдание во имя Божье ради искупления грехов, и, следовательно, Христос в первый раз приходил в мир не для всех, а «лишь к избранным и для избранных». Писатель опровергает эти по виду очень складные рассуждения Инквизитора. Еще за четверть века до создания Легенды о Великом Инквизиторе Федор Михайлович утверждал в одном из писем: «Если бы математически доказали вам, что истина вне Христа, то вы бы согласились лучше остаться со Христом, нежели с истиной». И в Легенде финал, помимо воли автора поэмы, Ивана Карамазова, свидетельствует о торжестве идей Христа, а не Великого Инквизитора. Как вспоминает Иван Федорович: «Я хотел ее кончить так: когда Инквизитор умолк, то некоторое время ждет, что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стегна града». Пленник уходит... Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней идее». А ведь целует Христос своего тюремщика после страстного обещания Инквизитора, что люди с радостью сожгут неузнанного Спасителя: «Знай, что я не боюсь тебя. Знай, что и я был в пустыне, что и я питался акридами и кореньями, что и я благословлял свободу, которою ты благословил людей, и я готовился стать в число избранников твоих, в число могучих и сильных с жаждой «восполнить число». Но я очнулся и не захотел служить безумию. Я воротился и примкнул к сонму тех, которые исправили подвиг твой. Я ушел от гордых и воротился к смиренным для счастья этих смиренных. То, что я говорю тебе, сбудется, и царство наше созиждется. Повторяю тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению моему бросится подгребать горячие угли к костру твоему, на котором сожгу тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был, кто всех более заслужил наш костер, то это ты. Завтра сожгу тебя». Однако доброта Иисуса поколебала даже каменное сердце старого Инквизитора. Поцелуй оказывается самым сильным возражением против всех хитроумных и вроде бы логичных теорий строителей царства Божьего на земле. Чистая любовь к человечеству начинается лишь тогда, когда любят не телесную, внешнюю красоту, а душу. К душе же Великий Инквизитор в конечном счете остается безразличен. Как понимает слушающий Ивана брат Алеша, оппонент Христа на самом деле в Бога не верит, и Иван Карамазов с этим охотно соглашается: «Хотя бы и так! Наконец-то ты догадался. И действительно так, действительно только в этом и весь секрет, но разве это не страдание, хотя бы и для такого, как он, человека, который всю жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не излечился от любви к человечеству? На закате дней своих он убеждается ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных бунтовщиков, «недоделанные пробные существа, созданные в насмешку». И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа», страшною духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести людей уже сознательно к смерти и разрушению и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми. И заметь себе, обман во имя того, в идеал которого столь страстно веровал старик во всю свою жизнь! Разве это не несчастье?» Достоевский рисует нам картину борьбы добра и зла в душе человеческой. При этом носитель злого начала наделен многими привлекательными чертами, общими с самим Христом: любовью к людям, стремлением к всеобщему, а не личному счастью. Однако все благие намерения сразу рушатся, как только оказывается, что Великий Инквизитор вынужден прибегать к обману. Писатель был убежден, что ложь и обман недопустимы на пути к счастью. И не случайно в романе автор Легенды о Великом Инквизиторе тоже отвергает Бога и приходит к выводу, что «все дозволено», а кончает безумием и встречей с чертом. А Инквизитору как бы отвечает в своих предсмертных поучениях наставник Алеши Карамазова старец Зосима: «О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв Бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, Бога, зовущего их, проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было Бога жизни, чтоб уничтожил себя Бог и все создание свое. И будут гореть в огне гнева своего вечно жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти...» Гордыня Великого Инквизитора, мечтающего заместить собою Бога, прямиком ведет его душу в ад. Христос же, которому, как показывает писатель, при втором пришествии был бы уготован застенок инквизиции и костер, остается победителем в споре. Палачу-инквизитору нечего противопоставить его молчанию и последнему всепрощающему поцелую. Сам образ Великого Инквизитора восходит к одному из образов баллады близкого друга Достоевского поэта Аполлона Майкова «Приговор». Кстати сказать, именно в одном из писем к Майкову в 1870 г. Достоевский впервые упомянул о замысле будущих «Братьев Карамазовых» (тогда роман назывался «Житие великого грешника», позднее великий грешник превратился в Великого Инквизитора). В «Приговоре» описывается осуждение знаменитого чешского проповедника XV века Яна Гуса на Констанцском соборе. Когда собравшиеся там князья католической церкви осудили еретика на мучительную казнь, внезапно человеческие чувства, Божье милосердие пробудило в них пение простого соловья: всем пришли на память  Золотые сердца годы,  Золотые грёзы счастья,  Золотые дни свободы.. Но: Был в собраньи этом старец;  Из пустыни вызван папой  И почтен за строгость жизни  Кардинальской красной шляпой, —  Вспомнил он,как там,в пустыне,  Мир природы,птичек пенье  Укрепляли в сердце силу  Примиренья и прощенья; И как шепот раздается  По пустой огромной зале, Так в душе его два слова. «Жалко Гуса» — прозвучали Машинально,безотчетно  Поднялся он — и,объятья  Всем присущим открывая,  Со слезами молвил: «Братья!»  Но,как будто перепуган Звуком собственного слова,  Костычем ударил об пол И упал на место снова;  «Пробудитесь! — возопил он, Бледный,ужасом объятый: —  Дьявол,дьявол обошел нас! Это глас его,проклятый!..  Каюсь вам,отцы святые!  Льстивой песнью обаянный,  Позабыл я пребыванье На молитве неустанной —  И вошел в меня нечистый! —  К вам простер мои объятья,  Из меня хотел воскликнуть: «Гус невинен». — Горе,братья!ч.» Ужаснулося собранье, Встало с мест своих,и хором «Да воскреснет Бог» запело Духовенство всем собором, — И,очистив дух от беса Покаяньем и проклятьем, Все упали на колени Пред серебряным распятьем, — И,восстав,Иогана Гуса, Церкви Божьей во спасенье, Вназиданье христианам, Осудили — на сожженье... Так святая ревность к вере Победила ковы ада! От соборного проклятья Дьявол вылетел из сада. Стихотворение Майкова имеет подзаголовок «Легенда о Констанцском соборе». Отсюда, вероятно, явилась у Достоевского идея Легенды о Великом Инквизиторе. Святые отцы на Констанцском соборе, не исключая и кардинала-пустынника, глас Божий приняли за зов дьявола, и своим жестоким приговором Гусу служат не Богу, как думают, а дьяволу, отказываясь от подлинной духовной свободы. Великий Инквизитор в прошлом — тоже старец-пустынник, а сама легенда, по замыслу Достоевского, — это поэма, как и у Майкова, только пересказанная прозой. Великий Инквизитор на самом деле отверг дарованную Богом свободу, хотя в пустыне чуть не принял ее, чуть не сделался одним из «могучих и сильных». Он служит дьяволу, а не Богу, и не избежать ему «ков ада».

63.

Удивительное дело — в обширной (исчисляемой тысячами наименований) критической литературе, посвященной третьему (и последнему) роману Л. Н. Толстого ”Воскресение”, нельзя найти отчетливого ответа на вопрос: как сам писатель оценивал свое произведение? Приходится повиниться перед читателями: много лет изучая наследие Л. Н. Толстого, мы только теперь делаем первую попытку ответить на этот вопрос. И делаем ее не потому, что ”лучше поздно, чем никогда”, а, прежде всего, потому, что находим необходимым, чтобы первый научный труд о романе ”Воскресение” в историко-функциональном освещении открывался статьей, знакомящей читателей с тем, когда у Толстого возник замысел романа, каким он был в самом начале и как видоизменялся на протяжении тех десяти лет, в течение которых (правда, с двумя перерывами) шла работа над этим произведением. Основным источником материалов для исследования интересующей нас темы служат документы: рукописи шести редакций романа, письма и дневники Толстого. Они же служат главным материалом для изучения творческой истории этого произведения¹.

В данной книге мы не можем не касаться — хотя бы кратко — истории создания ”Воскресения”. Именно в те годы, когда шла интенсивная работа над ним, устанавливалось, корректировалось и оформлялось отношение писателя к его произведению.

Крайне важно также напомнить, что создание ”Воскресения” совпало по времени с работой Толстого над циклом статей об искусстве и эстетическим трактатом ”Что такое искусство?”. И этот знаменитый трактат, и роман ”Воскресение” были завершены и опубликованы в один год — 1899-й — последний год XIX в. И если ”Что такое искусство?” воспринималось современниками как толстовское ”Не могу молчать” в области эстетики, то и ”Воскресение” наиболее проницательные из его первых читателей оценили как выдающийся ”социально-гениальный” роман², а его противники

9

определили жанр ”Воскресения” как ”социально-моральный памфлет”³ и увидели в нем вовсе не роман, но, так сказать, ”обвинительный акт”⁴.

Мнения читателей и критиков о романе резко разделились. Со времени появления ”Воскресения” в печати и до наших дней продолжается этот международный, а по сути дела — всемирный референдум о романе, участники которого ведут давний спор о нем. Современники Толстого прислали ему множество писем, в которых высказывали свое отношение к роману и нередко стремились втянуть его в дискуссии о ”Воскресении”, чтобы получить от него ответы на волновавшие их вопросы. Те из них, кому посчастливилось повстречаться с Толстым, просили его дать эти ответы в личной беседе.

Один из вопросов, возникших у многих читателей, дал название вышедшему в свет в 1901 г. реферату критика Н. Н. Соколова «Кто воскрес в романе графа Л. Н. Толстого “Воскресение”». Автор реферата находит, что ”ни Маслова, ни князь Нехлюдов не воскресли” под пером писателя, а что воскрес он сам, ”оставя пока в стороне мистические попытки учительства, воскрес сам прежний Л. Н. Толстой”, ”воскрес прежний художник”⁵.

”Открытия” автора цитируемого реферата содержали по меньшей мере две ошибки: во-первых, ”Воскресение” написано не ”прежним” Толстым, а художником, пережившим переворот в своем мировоззрении, описанный им в ”Исповеди”, и, во-вторых, черезпроцесс воскресения, духовного возрождения проходят не только оба главных героя романа, но в нем показано, что в этот процесс начинает вступать трудовой народ России. Именно раннюю стадию его ”воскресения” и стремился запечатлеть в своем произведении великий писатель, называвший себя ”адвокатом 100-миллионного земледельческого народа”⁶.

Не только главный герой романа Нехлюдов, встретившись по пути в Сибирь в вагоне третьего класса с рабочим людом, почувствовал себя ”со всех сторон окруженным новыми людьми с их серьезными интересами, радостями и страданиями настоящей трудовой и человеческой жизни”. Не только ”он испытывал чувство радости путешественника, открывшего новый, неизвестный и прекрасный мир” (32, 361). Это чувство с еще большей силой испытывал автор романа.

Все позднее творчество Толстого (от ”Исповеди” (1879—1881) до рассказов о деревне, написанных в конце 900-х годов) проникнуто убеждением, что жизнь общества ”в старых формах” продолжаться не может, что неостановимо приближается время ”развязки”, что ”существующий строй подлежит разрушению” (68, 64). Вместе с тем писатель не скрывал, что он не знает, ”какая будет развязка”. ”Но что дело подходит к ней и что так продолжаться, в таких формах, жизнь не может, — я уверен”, — писал Толстой в 1892 г. (66, 224).

Через год он сделал такое признание в письме художнику Н. Н. Ге: ”Мне все кажется, что время конца века сего близится и наступает новый, все хочется поторопить это наступление, сделать, по крайней мере, все от меня зависящее для этого наступления. И всем нам, всем людям на земле только это и есть настоящее дело. И утешительно и ободрительно

10

это делать: делаешь что можешь, и никто не знает, ты ли или кто делает то, что движется” (66, 452).

Такими вот идеями и настроениями было вызвано к жизни произведение, ставшее центральным не только в позднем творчестве Толстого, но и крупнейшим в русской и мировой литературе на рубеже XIX и XX вв. В свете этих идей и упований Толстого его ”Воскресение” воспринимается не романом-утопией, как это казалось некоторым из его современников, а романом-предвидением, романом-предвестием. В нем, как и в публицистических работах 90-х годов, Толстой возвестил о неизбежности народной революции в России, полагая, что она будет крестьянской по преимущественному составу ее участников (36, 258).

Когда в стране развернулись революционные события 1905 г., В. В. Стасов — давний друг писателя — радостно сообщил в Ясную Поляну, что в России началась ”толстовская революция”. Любопытно, что и Толстому казалось какое-то время, что она пойдет мирным путем. Но когда она приобрела характер вооруженной борьбы, писатель отстранился от нее и призвал противоборствующие стороны найти мирное решение вызвавших ее противоречий.

Свою оценку первой народной революции в России Толстой выразил словами: ”Революция состоит в замене худшего порядка лучшим. И замена эта не может совершиться без внутреннего потрясения, но потрясения временного. Замена же дурного порядка лучшим есть неизбежный и благородный шаг вперед человечества” (36, 488).

Толстой надеялся, что такими произведениями, как роман ”Воскресение”, он сможет послужить наступлению нового века, в котором произойдет обновление, возрождение жизни всех угнетенных, обманутых, обиженных людей.

Таков был главный социально-этический ”заряд”, вложенный писателем в замысел большого художественного произведения о современности. Каким же был ”заряд” эстетический, вложенный в этот замысел?

Можно привести из писем и дневников Толстого конца 80-х и 90-х годов немало признаний о том, что он хочет ”писать роман longue haleine” (продолжительный — фр.) иначе, чем предшествовавшие ему романы, и, — когда уже началась над ним работа, — что он пишет ”новое Воскресение” (53, 69).

Творческая история романа, начавшаяся в 1889 г., прошла несколько этапов. Она была сосредоточена на решении нескольких художественных задач. Первая из них состояла в том, чтобы, до конца разработав сюжет ”Коневской повести”⁷, выйти за его узкие рамки. Вторая задача, стоявшая перед автором, была еще более сложной: построить такую композицию произведения ”большого дыхания”, чтобы она позволила включить в нее картины русской пореформенной и предреволюционной жизни, осуществляя способ, который был использован Толстым при работе над ”Войной и миром” и раскрыт им в двух словах: ”захватить все” (13, 53). В ”Воскресении” шире, чем в любом другом предшествующем произведении, Толстой использовал принцип художественного сопоставления, задачу которого он видел в том, чтобы обнажать ”контраст между роскошью роскошествующих и нищетой бедствующих” (84, 160).

11

Выше уже говорилось о том, что работу над ”Воскресением” Толстой вел одновременно с работой над циклом статей об искусстве и трактатом ”Что такое искусство?”. Создавая свою теорию искусства, писатель во многом опирался на личный творческий опыт. Но при этом работала и ”обратная связь”, о которой Толстой говорит в дневнике 1897 г.: «Моя работа над “Искусством” многое уяснила мне. Если Бог велит мне писать художественные вещи — они будут совсем другие. И писать их будет и легче и труднее. Посмотрим» (53, 169).

Занимаясь одновременно и практикой, и теорией искусства, Толстой не отделял своих занятий от участия в реальной жизни. На шестом десятке писательской деятельности он это подчеркивает в письмах: ”Я очень занят современностью” (73, 57). Нет необходимости напоминать, что ”Воскресение” — это роман о российской современности последних десятилетий XIX в. Нет сомнений, что самые широкие и тесные связи с современностью во всей ее сложной противоречивости позволили Толстому осуществить его замысел третьего ”всезахватного” произведения о русской жизни, какой она была в ”эпоху Л. Н. Толстого” (термин В. И. Ленина).

Толстой создавал ”Воскресение” как, по его словам, ”совокупное письмо”, обращенное к миллионам читателей. И писатель не ошибся, полагая, что с романом познакомится еще при его жизни великое множество людей, живших в России и в зарубежных странах.

После того как ”Воскресение” впервые было напечатано в ”Ниве”, его опубликовали многие русские издательства. За недолгий срок на родине писателя появилось около 40 изданий ”Воскресения”. Во Франции за один 1900-й год увидели свет 15 изданий романа. В Германии за два года ”Воскресение” было издано 12 раз. Много раз роман Толстого был тогда же переиздан в Англии, Соединенных Штатах Америки и других странах.

В России ”Воскресение” печаталось с громадными цензорскими купюрами: из 129 глав романа лишь 25 ”пощадили” светская и духовная цензура. Во французской газете ”Юманите”, когда она редактировалась Жаном Жоресом, текст ”Воскресения” был напечатан полностью. Бесцензурное издание романа впервые появилось в зарубежном издательстве ”Свободное слово”, руководителем которого был единомышленник Толстого В. Г. Чертков. За 1899—1900 гг. оно выпустило пять изданий полного, освобожденного от цезурных купюр ”Воскресения”.

В статье ”Нелегальный и конфискованный Толстой” В. Д. Бонч-Бруевич писал о том, что в дореволюционной России ”некоторые нелегальные издания писаний Л. Н. Толстого достигали огромного распространения”. В качестве примера он называет полный текст ”Воскресения”, напечатанный за границей огромным тиражом, который ”целиком разошелся среди русских читателей”⁸.

В начале января 1900 г. газета ”Россия” сообщала о том, что ”роман Л. Толстого читали разом, вместо десятков тысяч, сотни тысяч людей. Он проникал в массы небогатых читателей, до которых нередко вести о выдающихся явлениях литературы доходят из вторых рук”⁹.

Эта газетная справка подтвердила то, о чем говорил Толстой в беседе с гостями, посетившими его в 1892 г.: ”В народе теперь замечается бóльшее

12

сознание неравенства, чем прежде <...> появился особый тип — толкового мужика, судящего о многом здраво, с социалистическим оттенком, с более рационалистическим отношением к правительству, церкви и т.д. И это, несомненно, — тип будущего”¹⁰.

Интерес писателя к ”типу будущего”, к ”человеку из народа” (так он назвал главную героиню ”Воскресения”) возрастал по объективным и субъективным причинам. Первые из них порождала русская действительность, какой она складывалась в последние десятилетия XIX в. А вторые порождались логикой духовного развития писателя, нашедшего в себе силы взглянуть на развитие событий в стране и в мире, как он говорил, ”снизу, от ста миллионов”¹¹.

Через год после первых публикаций ”Воскресения”, беседуя с одним из московских журналистов, Толстой заметил, что его последний роман доставил ему чувство глубокого удовлетворения. Чем оно было вызвано? ”Я доволен этим романом, — говорил писатель, — так как высказал в нем то, что занимало меня давно”. Это, во-первых. А вторая причина состояла в том, что, как подчеркнул Толстой, ”круг читателей [”Воскресения”. — К. Л.] оказался огромным”¹².

Такова была оценка Толстым третьего из его великих романов, в которой есть две стороны — субъективная и объективная. Из их ”сопряжения” возникает представление о том, что значило это ”совокупное письмо” для его автора и для тех, кому оно адресовано.

64.

Николай Александрович Бердяев – один из самых глубоких и значимых русских мыслителей середины XX века, имя которого известно как в России, так и за рубежом. Бердяева по праву причисляют к крупнейшим мыслителям двадцатого столетия, но его публикации, к сожалению, редко появлялись на страницах отечественной печати, хотя и хорошо известны за рубежом. Его книга «Истоки и смысл русского коммунизма», вышедшая в 1933 году в США – произведение по сути итоговое. На страницах книги читатель вместе с автором размышляет о путях российской и зарубежной истории, анализирует идею Карла Маркса и ее российскую специфику, рассматривает влияние различных эпох на историю и пути развития России, анализирует роль и участь религии и культуры в условиях революции.

По мнению Бердяева, в русской истории нельзя найти органического единства, что, прежде всего, связано с географическим положением России и связанных с этим опасностей с Востока и Запада. Поэтому Бердяев выделяет пять разных Россий: Россию киевскую, Россию татарского периода, Россию петровскую и Россию советскую. Каждая их этих эпох по-своему повлияла на развитие России. Те преобразования и процессы, которые происходили во время этих эпох, затрагивали как правило все сферы жизни. В результате к началу XX века Россия представляла собой страну с причудливым сочетанием различных культур, народов, каждый из которых имел свой собственный менталитет, и прочего, что еще раз доказывало промежуточное положение России между Востоком и Западом. Трудно было сказать, чье влияние на Россию оказалось большим – Е или Азии. Бердяев в своей книге излагает мысль, что Россия – это христианский восток, а потому влияние Азии больше. Но трудно согласиться с этой мыслью, если учесть, что важнейшая часть преобразований, которая пришлась на XVIII–XIX вв. и сыгравшая решающую роль развитии нашей страны, проходила под идеей быть похожим на развитые страны Европы. Ярчайший пример тому – эпоха Петра Великого. Отсюда же берет начало концепция «догоняющего развитие России», которая сохраняется вплоть до революции 1917 года. Однако многие из преобразований имели целью разрушить исконно русские устои, порядки и традиции и «переделать» Россию по западному образцу, что особенно ярко выразилось в культурных преобразованиях. Так берут начало идеи западников и славянофилов, споры которых продолжаются весь XIX век.

Бердяев отмечает, что реформы Петра Первого уже имеют неоднозначный характер. Конечно, можно долго говорить о тех положительных результатах, которых добилась наша страна в те годы, но нельзя забывать и о том, что были и отрицательные стороны. Разрушалась самобытность русской культуры, повсюду внедрялись западные нововведения, не все из которых были по душе россиянам; очень сильно принижалась роль церкви, которая, очевидно, больше других прежних институтов общества ощутила на себе всю тяготу лишений, возникших в результате преобразований Петра. Следует отметить, что Петр, централизуя власть и отбирая у церкви ее прежний авторитет, старался также во многом принизить (и даже унизить) роль религии и церкви как важнейших институтов общества, апогеем чего стала организация потешных «сумасброднейших, всешутейших и всепьянейших» соборов. Для большой доли российского народа, народа-богоносца, и тем более для старообрядцев, это, естественно, было поводом ненавидеть такую власть и усомниться в ее легитимности. Поэтому Петру при наличии централизованной власти приходилось применять жестокие меры против своего же народа. Созданная им система управления страной, в основе которой лежало стремление сосредоточить еще больше власти в руках одного человека или группы людей, позволила власти совершать любой произвол. Именно с эпохи Петра берет начало жесткое, монархическое и централизованное управление страной, ставшей с того момента империей.

Большую лепту в развитие и поддержания этой системы управления внес также Николай I, во времена которого происходило много интересных событий, прежде всего в сфере культуры, переживавшей свой расцвет. Многие русские писатели предвидели в своих произведениях некую бурю революции, которая может наступить в России, и выражали свое опасение и страх. К примеру, у М.Ю. Лермонтова есть стихотворение «Предсказание», в котором он описывает возможные события как «России черный год». Подобные страхи и опасения можно встретить и у других писателей того же XIX века, к примеру, у Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Тургенева, Некрасова и других. Даже в строчках Пушкина можно встретить подобные мотивы. Подобная тенденция сохраняется и в «Серебряном веке» русской литературы. И все это не случайно, ведь, как известно, на протяжении всего XIX века власть, кроме, пожалуй эпохи Александра Второго, мало шла навстречу широким слоям населения, а терпение не бесконечно. В результате со временем формируются группы людей, среди которых ведутся споры о путях развития России, а затем возникают кружки, против которых государство ведет активную борьбу по всем направлениям. Возникают оппозиционные организации, начинается нелегальный выпуск газет, а позже формируются боевые организации и группы. Но здесь мы в полной мере видим слабость всех этих организаций против власти, поскольку выясняется, что интеллигенция, из представителей которых и состоят эти организации, чрезвычайно далека от народа. Народ слепо верит своему царю, считая, что виноваты в сложившемся положении лишь чиновники и местные власти, а царь, стоящий выше них всех, просто ничего не знает об этом. Стремясь стать ближе к народу, появляются народнические организации, деятельность которых, впрочем, не дает какого-либо конкретного эффекта. Простые люди не понимают стремлений интеллигенции. Не дает желаемого результата и убийство народовольцами Александра Второго 1 марта 1881 года.

Однако именно из таких организаций и кружков выходят впоследствии люди, принимавшие непосредственное участие в революциях 1905 и 1917 гг. Среди них – В.И. Ленин.

Личность Ленина занимает особое место в истории нашей страны. Он оказался единственным человеком, который благодаря своему авторитету сумел сплотить все оппозиционные силы и привлечь широкие массы населения. Становилось ясно, что терпение народа исчерпывается, что нужны перемены, что аграрная Россия вряд ли сможет на равных соперничать со странами Запада, что не решены многие вопросы, главные из которых крестьянский и возникший рабочий. Нужна модернизация. В личности Ленина люди увидели воплощение справедливости и правды, поиск которых велся ими уже не один век. Кроме того, не стоит забывать и об идее мессианства России, которая сохранилась в менталитете россиян и приобрела особый смысл, когда на исторической сцене появился В.И. Ленин. Однако все было бы хорошо, если бы не тот факт, что Ленину и созданной им партии большевиков часто приходилось обманывать. И все же главное здесь – это то, что Ленин для многих стал символом надежду на лучшее будущее.

Доктрина деятельности большевистской партии заключалась в разрушении монархического строя и построении нового коммунистического общества. Для того чтобы создать такое общество, Ленин и его сторонники опирались на известный труд Карла Маркса «Капитал». Но следовало также учитывать и специфику исторического развития России. Но этого никто не учел. Бердяев отмечает в своей книге, что здесь вновь проявилась слепая вера в определенные догмы и людей. Доктрина же Ленина, которая дополнила догмы Маркса и получила название марксизма-ленинизма и суть которой заключалась в постепенном переходе от коммунистического к социалистическому обществу, также во многом была ошибочна и не совершенна. «От каждого по способностям – каждому по потребностям», – таковы были главные слова этой доктрины. Но здесь и заключалась роковая ошибка этой доктрины, поскольку способности и возможности людей ограничены в отличие от потребностей, которые безграничны. Но едва ли тогда кто-нибудь задумывался над этим. К концу первого десятилетия XX века становилось ясно, что власть разлагается, такую власть мало кто намерен поддерживать и защищать, а стране срочно нужны очередные серьезные реформы, прежде всего политические. Однако проведение таких реформ требовало от государства пойти на определенные уступки и лишится весомой доли своей власти, чего государство не хотело. Кроме того, времени на проведение таких реформ становилось все меньше, народ устал ждать. Сохранилась вековая обида крестьян на своих помещиков и чиновников, сюда же прибавилось гигантское недовольство рабочих, которые были выходцами из тех же крестьян. Ленин и его сторонники сумели воспользоваться этими настроениями людей и направить огромные массы в русло революции и построения коммунизма. Свержение монархии и последовавший за ним спустя семь месяцев вооруженный захват власти оказался особенно легким на фоне продолжавшейся Первой мировой войны, в которую вступила Россия.

Однако даже после революции 1917 года наметилась четкая тенденция к централизации власти. Возникает диктатура одной партий, все большими полномочиями начинает обладать один человек – лидер этой партии, сокращается власть на местах, ведется репрессивная борьба против всякого инакомыслия и т.д. Спустя некоторое время после 1917 года, когда на исторической арене появится Иосиф Сталин, все станет совершенно ясно. Государство так и сохранило свои прежние привычки, Поменялась лишь форма, но суть. Судите сами: генеральный секретарь партии – царь, кабинет министров – совет народных комиссаров, царская охранка – НКВД и ОГПУ и многое другое. Государство стало тоталитарным. Но чтобы поддерживать авторитет государства и власти в глазах людей, нужна была какая-то идея. И роль такой идеи взял на себя коммунизм. Религия, к которой с ненавистью относились коммунисты и большевики, и ее догматы были разрушены, а на ее место пришла новая вера в «светлое коммунистическое будущее».

Тема религии и коммунизма вообще очень сложна, хотя интересна. В монархической России власть, по сути, держалась на вере в царя как помазанника божьего, в России же советской на идее построения коммунизма и, соответственно, вере в своего лидера. Вера – вот что объединяло людей вокруг власти во все времена. Однако самое сложное – это оправдать эту веру, что делалось в советской России с грубейшими ошибками. В результате спустя 74 года после 1917-го в России пал и коммунистический строй.

Подводя итоги данной темы, нужно сказать о следующих вещах. Во-первых, главный смысл русского коммунизма заключался в поиске народом своей лучшей доли. Возможно, если бы монархическая власть пошла бы на какие-либо уступки, то она сохранилась бы. Но этого не происходило, а коммунистическая идея всеобщего равенства в тех условиях была очень актуальна. Во-вторых, истоки коммунизма в России, т.е. те причины, по которым он возник в нашей стране, следует искать в мероприятиях власти до 1917 года. В-третьих, одним из истоков русского коммунизма, который надо отметить особо, является деятельность интеллигенции, многие выходцы из которой и возглавили революционное коммунистическое движение.

Во многом коммунистическая революция в России зависело от народа, который ее поддержал. Здесь в очередной раз проявились такие черты менталитета россиян как безоговорочная вера в лидера и в идею. Нашлись те люди, включая Ленина, которые, зная об этом, воспользовались этими особенностями и захватили власть. Вопрос о том, чего было больше – плохого или хорошего – во время коммунистической эпохи до сих пор остается спорным, но бесспорно одно – русский коммунизм был еще одной попыткой создать справедливое для каждого общество в России.

65.