50.Проблемы и тенденции социально-экономического и политического развития россии на современном этапе (1991 – настоящее время).

К началу XXI века в России отчетливо обозначилось завершение революционного процесса. В пользу этого вывода свидетельствовал ряд новых элементов политической и экономической жизни страны, включая укрепление государственной власти, макроэкономическую стабилизацию и консолидацию политической элиты.

Как было оказано выше, бюджетный кризис является важнейшим фактором (и атрибутом) революционной эпохи и, соответственно, революционного экономического кризиса. Начиная с 1999 года федеральный бюджет России был сбалансирован, что стало важнейшим индикатором не только финансовой, но прежде всего политической консолидации. Бюджетная сбалансированность свидетельствовала о постепенном сближении позиций ветвей власти и различных политических групп, которые смогли, наконец, договариваться по важнейшим вопросам жизни страны. В результате с 2000 года в стране начался экономический рост.

Общая стабилизация экономической и политической жизни находит отражение и в том, что правительство все активнее прибегает к инструментам долгосрочного ориентировочного планирования социально-экономического развития. Уже с 2000 года регулярно разрабатываются и уточняются программные документы социально-экономической политики на один и на три года. А в 2002 г. было положено начало процессу среднесрочного бюджетного планирования: дважды – весной и в декабре – Правительство обсуждало трехлетние ориентиры бюджета. Последнее также стало результатом выходом страны из полосы затяжного финансового кризиса и превращением долговой проблемы из политической в преимущественно техническую.

Впервые процесс сближения элит обозначился на рубеже 1998-1999 годов, когда левое правительство Е.Примакова пошло на осуществление беспрецедентных по социальной жесткости бюджетных мер по рецептам правых. Одновременно им были фактически подтверждены результаты основных институциональных реформ 1990-х годов (прежде всего приватизации). Тогда же выяснилось, что возможные варианты колебания экономической политики не так уж и велики.

В пользу вывода о сближении политических позиций различных сил свидетельствует и анализ экономических программ политических партий (ИЭПП 1999, с. 313-318: Дмитриев 2000). Возникает система новых базовых ценностей и ориентиров, которые перестают быть предметом политической борьбы. Разногласия между основными политическими силами (партиями, представленными в парламенте) остаются весьма существенными, но их идеологические ориентиры находятся уже в рыночной парадигме. Иными словами, дискуссии между ними перестают напоминать разговор слепого с глухим (или, если угодно, разговор здорового человека со слепоглухонемым), но становятся все более похожими на дискуссии между британскими консерваторами и лейбористами примерно 1950-х годов, когда при всем желании левых национализировать отдельные отрасли промышленности и усилить государственное вмешательство в экономику они ни в коей мере не предлагали заменить существующую систему на коммунизм сталинского типа.

При всей остроте политических дискуссий в современной России никто из серьезных политических сил открыто не ставит под сомнение базовые результаты революции: политическую демократию и частную собственность в качестве основы экономического и политического строя. Хотя дискуссия об итогах приватизации и целесообразности возвращения под контроль государства отдельных секторов экономики продолжается и будет еще долго продолжаться, эти рассуждения уже очень далеки от экстремизма периода радикальной фазы революции. Никто не выступает с требованиями отказа от ответственной бюджетной и денежной политики. Все (даже левые) согласны с политикой снижения налогового бремени.

Внешним толчком к политическому сближению стала отставка Б.Ельцина 31 декабря 1999 года. Вдруг выяснилось, что непримиримость левой оппозиции и правительства была результатом не столько неприятия идеологии, сколько личности первого Президента и его острой взаимной неприязни с коммунистами. С его уходом в отставку серьезных препятствий на пути консолидации элиты уже как будто бы не осталось. Разумеется, сказанное не означает готовность партий слиться в единую политическую организацию и сформировать «нерушимый блок». Речь идет лишь о том, что основные политические силы постепенно начинают говорить на одном языке, слышать аргументы друг друга – хотя и не разделять их.

Наконец, консолидация элит стала проявляться и на региональном уровне. Федеральные власти смогли добиться отмены региональных законов, противоречащих федеральному законодательству. Произошло выравнивание налоговых и иных факторов социально-экономической жизни по территории страны.

Сближение позиций элит происходило одновременно с завершением собственно посткоммунистических преобразований и возникновением новой социально-экономической системы, функционирование которой уже оказывается практически не связанным с проблемами и особенностями старого режима. Примерно к 2000 году были преодолены три фундаментальные черты коммунистической системы: тоталитарный политический режим, абсолютное господство государственной собственности, а также товарный дефицит. На это обратил внимание и В.Путин в послании Федеральному Собранию 2001 года, сделав вывод о том, что «меры переходного характера исчерпаны» (Путин 2001). Это, впрочем, не означает полного преодоления кризиса, но тяжелые структурные и макроэкономические проблемы, стоящие ныне перед Россией, не являются, строго говоря, наследием коммунистической системы. Структурный кризис российской экономики – результат развития и кризиса индустриальной системы, и в этом смысле российские проблемы во многом аналогичны тем, которые приходилось решать другим странам, выходившим из индустриального общества (прежде всего США и Западной Европы).

Вместе с тем, следует подчеркнуть, что речь идет лишь о некоторой консолидации элит, а не о формировании устойчивого национального консенсуса по базовым ценностям. Стабилизация общества, выходящего из революции, является временным, неустойчивым явлением, в основном достигаемом на элитном уровне и точнее может быть охарактеризована как постреволюционная консолидация. Формирование национального консенсуса требует гораздо более продолжительного времени, исчисляемого десятилетиями. Длительное отсутствие этого консенсуса приводит к тому, что после завершения полномасштабной революции еще на протяжении достаточно длительного периода времени (измеряемого десятилетиями) периоды относительной стабильности будут чередоваться с крутыми политическими поворотами.

Воспроизводство нестабильности непосредственно связано с характером того политического режима, который обычно устанавливается после революции. Как было показано выше, в марксистской традиции этот режим принято называть бонапартистским. Его важнейшей чертой является постоянное маневрирование власти между социальными группировками с существенно различными социально-экономическими интересами. В результате возникает весьма своеобразная система, в которой сама стабильность обеспечивается за счет колебаний власти, стремящейся к созданию новых коалиций. Текущая устойчивость при ощущении долгосрочной нестабильности – такова важнейшая характеристика бонапартизма.

В отечественной литературе можно встретить диаметрально противоположные оценки бонапартистского режима и его роли в развитии страны. Эта различия вполне естественны, будучи отражением не только позиции того или иного автора в революционном процессе, но и накопленного опыта исторического развития. В частности, в представлении В.И.Ленина, бонапартизм есть система власти, «которая принуждена эквилибрировать, чтобы не упасть, - заигрывать, чтобы управлять, - подкупать, чтобы нравиться, - брататься с подонками общества, с прямыми ворами и жуликами, чтобы держаться не только на штыке» (ПСС, т. 17, с. 273-274), и такого рода рассуждения достаточно типичны для работ первой половины ХХ века.

Современный же исследователь из колебаний бонапартизма делает совершенно иные выводы, делая акцент не столько на колебаниях курса, сколько на возможности обеспечения стратегической стабильности: «В конечном счете это всегда продукт кризисов, стремления восстановить порядок и воссоздать общество из анархии… Бонапартизм повсюду выступает как сторонник единства и ищет его источники в интегрирующих идеалах, символах и исторических прецедентах». Причем «в условиях расколотого общества данный тип политического режима часто становится системной реакцией на процесс социального распада» (Медушевский 2001, с. 6-7, 12).

Бонапартизм – это прежде всего текущий механизм воспроизводства колебаний и обеспечения стабилизации. В долгосрочном же плане такого рода политика может быть чревата серьезными политическими потрясениями. Поскольку бонапартизм является по сути своей авторитарным правлением (хотя может выступать и в демократических формах), он, решая текущие задачи политического балансирования, накладывает серьезные ограничения на возможности согласования глубинных интересов. «Складывающаяся система легитимации власти – фактическое назначение преемника президента или губернатора с последующим плебисцитарным оформлением – закрепляет… частный характер власти. В этом, однако, и основа ее долгосрочной неустойчивости, поскольку выборы в данной ситуации перестают быть механизмом обезличенного, публичного согласования интересов» (Ворожейкина 2002, с. 39).

Тем самым закладывается механизм долгосрочной нестабильности. Опыт революций свидетельствует о возможности (если не неизбежности) повторяющихся с периодичностью в 15-20 лет политических взрывов, оставляющие заметный след в истории данной страны и нередко также определяемые термином «революция». Так, применительно к постреволюционной Англии речь идет о реставрации 1660 г., Славной революции 1689 г., конституционном кризиса 1711 г., и, наконец, последней попытке возвращения Стюартов в 1745 г. После этого политическая ситуация стабилизируется и ускоряется экономический рост. После Великой Французской революции происходили Реставрация в 1815 г., Июльская революция 1830 г., революции 1848 и 1870 годов. В СССР периоды относительной стабильности регулярно сменялись обострением борьбы за власть – будь то в форме «великого перелома» (1929-1930), «большой чистки» (1937-1938) или острых столкновений наследников Сталина в 1953, 1957, 1964 года; период постреволюционной нестабильности завершается здесь с формированием режима Л.Брежнева, главным политическим лозунгом которого была «стабильность», впоследствии квалифицированная как «застой».

Иными словами, несмотря на очевидную политическую консолидацию элиты, долгосрочный анализ требует говорить о длительном периоде постреволюционной нестабильности. Разумеется, это уже нестабильность совсем иного рода, нежели нестабильность революционной эпохи, поскольку теперь в стране в течение некоторого периода времени будут сохраняться стабильность и порядок, а существенные политические колебания и взрывы будут происходить периодически, время от времени. Хотя сам факт их возможности, повышая общий уровень политической неопределенности, создает достаточно неприятный фон для социально-экономического развития страны.

Подобные угрозы будут существовать и для России XXI века. Можно выделить несколько источников (причин) периодической дестабилизации в будущем. Перечислим некоторые из них.

Смена поколения политической и деловой элиты, которая уже не будет связана с коммунистическим прошлым и потому может не иметь устойчивых антикоммунистических (антисоциалистических) установок, характерных для нынешней правящей элиты. Приход нового поколения к власти может сопровождаться обострением политической борьбы и серьезной сменой идеологических ориентиров. Утверждения о том, что левая идеология в России уйдет с уходом поколения, выросшего при коммунизме, было бы большой наивностью. Напротив, поколение людей, не испытавших тягот «реального социализма» вполне может вновь повернуться к доктрине, выглядящей в теории весьма разумной и справедливой. Другое дело, что это уже не будет ортодоксальный коммунизм бедной страны – по мере материального прогресса социализм будет принимать формы, более типичные для стран Запада на соответствующей ступени их экономического развития.

Реальная смена правящей группировки, через которую России еще только предстоит пройти. В 2000 году этого фактически не произошло, так как приход нового президента произошел при участии и под контролем действующей власти. Переход власти от проигравшего президента к новому станет серьезным испытанием для всей конституционно-политической системы страны. Особенно если новый президент будет отражать интересы той части политической и деловой элиты, которая на протяжении постреволюционного периода была удалена от политической власти.

Изменение социальной опоры власти может произойти и без выборов, то есть без прихода к власти нового руководства страной. «Наследие прошлого» в виде групп интересов, связанных со старым режимом, является постоянным фактором современной российской общественной жизни. В настоящее время это прежде всего касается различных силовых структур, избежавших глубокого реформирования в период революции и теперь стремящихся к максимальному восстановлению своей дореволюционной роли. Они могут быть поддержаны частью экономической элиты, не нашедшей своего места в современной системе экономических отношений. Укрепление политических позиций этих группировок вполне вписывается в логику бонапартизма в отмеченном выше, марксистском значении этого слова.

Экономическая дестабилизация как основа политического кризиса. Серьезные социально-политические сдвиги вполне возможны и в случае существенного изменения конкурентоспособности отраслей и секторов отечественной экономики. Здесь возможно несколько вариантов факторов дестабилизации:

Прежде всего к ним относится существенное повышение цен на энергоносители. Это поведет к значимым сдвигам в конкурентоспособности национального производства с неизбежным ростом социально-политического напряжения. Ряд высокорентабельных и экспортно-ориентированных в настоящее время секторов (например, цветная металлургия) могут потерять свои относительные преимущества и оказаться в оппозиции политическому режиму.

Другой вариант аналогичного развития событий связан с резким повышением открытости российской экономики, например, в случае быстрого вступления во Всемирную торговую организацию. В стратегическом плане присоединение к ВТО было бы благоприятно для российской экономики, однако в краткосрочном периоде может произойти некоторое усиление напряженности, связанное с разной степенью готовности различных секторов к внешнеэкономической либерализации.

Аналогичные проблемы могут возникнуть на пути к Общеевропейскому экономическому пространству, особенно если оно в первую очередь будет трактоваться как формирование зон свободной торговли (или даже общего рынка) между Россией и ЕС.

Наконец, фактором дестабилизации может стать существенный рост реального курса рубля, если он не будет сопровождаться притоком инвестиций и, соответственно, ростом производительности труда. Такая ситуация будет снижать конкурентоспособность внутреннего производства и подкреплять аргументы сторонников радикальной смены экономико-политического курса.

Реальное отделение государства от собственности, которое в России в значительной мере состоялось пока только формально. Во всяком случае, по отношению к крупной собственности и к возможностям ведения бизнеса независимо от власти любого уровня еще рано говорить о реальной независимости товаропроизводителя. Подобная ситуация свидетельствует о неразвитости гражданского общества, а потому длительный процесс преодоления постреволюционной нестабильности будет тождественен формированию гражданского общества как важнейшей предпосылки реального национального консенсуса.

Перераспределение власти на региональном и муниципальному уровнях также может способствовать воспроизводству нестабильности в долгосрочной перспективе. Можно выделить несколько источников возникновения соответствующих конфликтов:

В регионах взаимодействуют различные группы интересов, борющиеся за контроль над властью и собственностью. Эта борьба проходит по разным линиям – между губернаторами и мэрами крупных городов, между разными секторами регионального хозяйства.

Ситуация может обостряться при активном вмешательстве федеральной власти в осуществляемые в регионах процессы. Это вмешательство может происходить как в форме пересмотра взаимоотношений федерации с регионом, а также соотношения сил по линии регион – муниципалитет. Наконец, источником дестабилизации может стать и попытка перекройки границ существующих субъектов федерации и муниципалитетов.

Наконец, можно ожидать активное вмешательство в региональную жизнь представителей крупнейших финансово-промышленных групп, которые в настоящее время стремятся к установлению контроля над отдельными регионами страны.

Невозможно однозначно предсказать, какие именно факторы приведут к политической дестабилизации. Здесь нам важно зафиксировать лишь наличие разнообразных факторов дестабилизации. Само по себе наличие такого рода факторов не представляло бы угрозы для политической стабильности, если бы не недавно произошедший революционный кризис. В постреволюционной же ситуации каждый из перечисленных факторов может оказаться поводом для крутых политических поворотов и даже взрывов. Хотя в любом случае последствием их уже не станет полномасштабная социальная революция.

Постреволюционное развитие как предмет анализа.

Анализ послереволюционной эпохи существенно отличается от анализа революционной трансформации.

Во-первых, здесь уже нет такой жесткой детерминированности, которая, как было показано в нашей книге, характерна для революций. Восстановление, или, точнее, формирование новой системы институтов государственной власти резко повышает вариантность развития страны, роль принимаемых обществом и его правительством решений.

Во-вторых, всегда остается открытым вопрос о периоде времени, применительно к которому имеет смысл анализировать влияние революции. В принципе, этот период может быть сколь угодно долгим. Чжоу Эньлаю приписывают слова, сказанные им в ответ на вопрос об итогах Великой Французской революции: «Прошло еще слишком мало времени, чтобы делать окончательные выводы». И тем не менее, влияние революции на развитие данной страны должно быть предметом специального анализа и через пять, и через пятнадцать, и через пятьдесят лет после революции.

В-третьих, анализ влияния революции на дальнейшее развитие страны не может быть строгим. Ведь социально-экономическая динамика является результатом взаимодействия сложного комплекса обстоятельств, отнюдь не сводимых к произошедшей революции, как бы важна она ни была. После не значит вследствие – этот принцип нельзя игнорировать в данном анализе.

Помимо собственно революционных преобразований, никак не менее существенными факторами развития любой страны, даже только что вышедшей из революции, являются: общая логика социально-экономического развития общества на данной ступени его зрелости (различная, скажем, в XVIII и XIX столетиях, или в начале и в конце XX века), логика национальной истории и культуры (роль которой не стоит ни недооценивать, ни переоценивать), а также внешнеполитические аспекты развития (характер которых также претерпевает постоянные изменения, а роль с течением времени явно возрастает). Имеется и ряд других факторов, влияния которых не может избежать ни одна страна, однако и перечисленных достаточно, чтобы проблема выделения роли собственно революции оказалась исключительно сложной.

Наконец, требуется уточнить критерий, по которому можно судить о характере влияния революций на дальнейшее развитие соответствующих стран. Поскольку революции рассматриваются нами как определенный механизм разрешения противоречий, возникающих в результате решения страной модернизационных задач, и в историческом отношении представляют собой точку на пути модернизации, естественно оценивать прежде всего вклад революции в решение этих самых задач. В количественном отношении это зависит от особенностей проблем, с которыми сталкивается каждая конкретная страна. Для стран - пионеров модернизации (индустриального или постиндустриального рывка) речь идет о возможности адаптации к техническому прогрессу и обеспечения повышения темпов экономического роста. Для стран поздней модернизации - это возможность ускоренного развития и сокращения экономического разрыва с передовыми странами.

Однако было бы неверно ограничиваться этим, по преимуществу количественным критерием. Не менее важна здесь и качественная характеристика: насколько формирующаяся в результате революции социально-экономическая система способна отвечать на вызовы общественного прогресса, насколько она способна адаптироваться к постоянному изменению производственно-технологических и социально-экономических условий функционирования современных государств. У этой проблемы есть два важных аспекта. Один чисто исторический, связанный с имеющимся опытом проведения ранних модернизаций: насколько восприимчивыми оказывались те или иные послереволюционные общества к возможностям и проблемам, создаваемым промышленной революцией. Или, говоря более конкретно, как соотнести здесь опыт таких стран, как Великобритания, Бельгия, Голландия и Франция.

Другой аспект проблемы адаптируемости социально-экономических систем проявился в ХХ столетии, и особенно во второй его половине. Тогда выяснилось, что решение задачи модернизации не выводит страну в новое состояние длительной устойчивости, но является лишь фазой в цепи разнообразных социальных и производственных трансформаций. Это находит проявление и в проблеме конкуренции государств ранней и поздней модернизации, когда нужны постоянные усилия для того, чтобы удерживаться на гребне современного прогресса. Это и проблема гибкости социально-экономических систем стран поздней модернизации, существенно отличающихся от “старых” стран и для которых в течение долгого времени еще остается открытым вопрос об их исторической “приспособляемости”. Судьба Советского Союза, решившего на волне своей революции проблемы индустриализации, но сорвавшегося на попытке вырваться на постиндустриальный уровень, являет собой лишь наиболее яркий пример того, о чем в данном случае должна идти речь. Другим примером является Япония, демонстрировавшая чудеса в индустриальной парадигме второй половине ХХ века, но попавшая в затяжной структурный кризис в конце века, когда не смогла адаптироваться к новым вызовам постиндустриальной эпохи.

Все вышеизложенное позволяет сделать вывод о наличии двух групп факторов, влияющих на постреволюционное развитие страны. С одной стороны, это собственно итоги революции – социальные, экономические и политические, которые задают новые рамки (или ограничители) функционирования данной страны в новых условиях. С другой стороны, вызовы новой эпохи, то есть те технологические и экономические вызовы, которые становятся доминирующими в мире и неспособность адаптироваться к которым привела в прошлом к революционному кризису. Несмотря на естественную взаимосвязь, названные две группы факторов по сути своей противостоят друг другу. Первая группа непосредственно отражает итоги революции, воздействует на развитие страны так сказать из прошлого. Вторая группа представляет собой вызовы будущего.

Ниже мы рассмотрим эти факторы более подробно.

Революция и создание новой институциональной среды.Можно выделить два аспекта влияния революции на дальнейшее развитие страны. Во-первых, на краткосрочный период времени, в рамках которого происходит восстановление экономики до уровней, предшествующих революции. Во-вторых, влияние на долгосрочные экономические тенденции, в том числе и на экономический рост.

Падение производства в результате революционного кризиса стало значимым фактором для революций ХХ века. В прошлом, разумеется, революции оказывали негативное воздействие на динамику производства, однако оно было не столь масштабным, как после появления крупных индустриальных производственных структур. Очевидно, различия связаны с усложнением экономической и технологической систем. Проблема восстановления докризисного уровня производства приобретала, таким образом, особое значение в революциях последнего столетия. Достаточно остро стоит она и применительно к современной России.

В российской экономической литературе 1920-х годов был впервые поставлен вопрос об экономических закономерностях восстановления народного хозяйства после тяжелого кризиса, связанного с войной и революцией. Речь шла о своеобразном экономическом росте, который неожиданно для наблюдателей начинается, поначалу идет высоким темпом, сопровождается минимальным ростом инвестиций, происходит путем вовлечения в производство существующих производственных мощностей, ориентируется на потребительских спрос. Принципиальной особенностью восстановительного роста является его затухающий характер: от спада происходит быстрый переход к росту высоким темпом, но вскоре темпы роста начинают снижаться, что естественным образом происходит по мере задействования имеющихся мощностей. Проблема состоит в необходимости параллельно с восстановлением докризисного уровня производства запустить механизм нового роста, ориентированного на структурное обновление экономики, а это требует очень сложного комплекса мер, создания новых политических и экономических институтов. Здесь возникает две группы факторов, обусловливающих рост политического напряжения и возможную дестабилизацию: с одной стороны, несовпадение в времени процессов восстановительного роста и нового роста, основанного на новых факторах стимулирования инвестиционной активности; с другой стороны, сами эти новые факторы роста и соответствующие им социально-экономические институты как правило имеют неоднозначное влияние на политическую жизнь страны.

Несовпадение же во времени затухания восстановительных темпов и начала нового роста может стать источником тяжелого политического кризиса, связанного с неготовностью элиты примириться с периодом относительно низких темпов. Налицо конфликт между укреплением политических институтов, восстановлением порядка, «вертикали» власти» - и снижением темпов экономического роста. Причины этого многие политические силы склонны видеть не в объективных закономерностях восстановительной динамики, но в ошибочной экономической политике. Возникает искушение прибегнуть к набору экзотических и крайне опасных мер, как это уже было в СССР в конце 1920-х годов.

Сравнивая процессы восстановительного роста в 20-е годы и в настоящее время, необходимо обратить особое внимание на два обстоятельства. Во-первых, на определении точки, в которой происходит исчерпание ресурсов экстенсивного (восстановительного) роста. Во-вторых, на роль и динамику финансовых параметров в восстанавливающейся экономике.

Исчерпание ресурсов восстановительного роста не тождественно достижению производством 100% докризисного уровня. В середине 1920-х именно эту ошибку допустили исследователи «восстановительных закономерностей», прогнозируя падение темпов роста после 1926 года. Между тем, в рыночной экономике, какой была российская экономика 1913 года, всегда существуют резервные мощности, и именно вовлечение их в производство обеспечивало сохранение высоких темпов роста в течение некоторого времени после достижения докризисного уровня.

Иная ситуация складывается в посткоммунистической России. СССР был перегружен производственными мощностями, ориентированными на удовлетворение искусственного спроса, формировавшегося в системе централизованного государственного планирования. Спрос на продукцию низкого качества сохранялся из-за закрытости национальной экономики от внешней конкуренции, поставок произведенной продукции исключительно по государственному плану, а также благодаря наличию стран-сателлитов, которые получали продукцию или на основе бартера, или на основе предоставляемого им самим же Советским Союзом кредита (нередко фактически безвозвратного). Понятно, что спрос на эту продукцию основывался на политических решениях, а потенциальные потребители его не имели возможности (из-за политических или финансовых ограничений) обращаться к другим производителям. Поэтому часть производственных мощностей, сохранившихся после 1990 года, в принципе не может быть использована в дальнейшем (разумеется, при достигнутом уровне открытости экономики, то есть при наличии реальной конкуренции с иностранными производителями). Таким образом, выход из логики восстановительного роста должен произойти задолго до достижения 100% уровня 1990 года.

Следовательно, самостоятельной, и весьма важной проблемой современного постреволюционного развития является создание предпосылок для долгосрочного устойчивого экономического роста. Необходимо формирование системы институтов, обеспечивающих решение этих задач. Однако применительно к постреволюционному развитию эти институты должны обеспечивать снижение трансакционных издержек, которые являются непомерно высокими при выходе страны из революции, что является главным препятствием для выхода на траекторию модернизации и роста.

Формирование новой институциональной системы является очень сложным и противоречивым процессом. Не существует универсальной системы институтов, благоприятных для социально-экономического развития послереволюционной страны. Существует две группы обстоятельств, влияющих на формирование этой системы.

Во-первых, формируемые институты должны соответствовать характеру эпохи, объективным вызовам, с которыми сталкивается страна и мир на данном этапе развития производительных сил. В этом отношении новая институциональная система существенным образом отличается в стране ранней модернизации, вызовов зрелого индустриального общества или общества постиндустриального. Специфика проблем, обусловливавших характер предреволюционного кризиса (см. главу 2), оказывает существенное влияние и на характер постреволюционной среды.

Во-вторых, при формировании новых институтов опыт других стран может быть использован в очень ограниченном масштабе. В этом существенное отличие постреволюционного развития и от логики революционной борьбы, достаточно универсальной для революций в разных странах, и от решения задач макроэкономической финансовой стабилизации, которая осуществляется на этапе выхода страны из революции. Формирование новых институтов – это всегда творческий процесс, зависящий от многих особенностей данной страны и даже от нюансов развития ее политической, социальной, культурной жизни. Никогда нельзя априорно утверждать, в какой мере складывающаяся система окажется адекватной для решения стоящих перед данной страной задач.

Впрочем, существует несколько особенностей (точнее, проблем) формирования новой институциональной среды, с которыми приходится сталкиваться практически всем странам, выходящим из революции или даже решающих задачи коренного социально-экономического обновления нереволюционным путем.

Прежде всего, необходимо обратить внимание на длительность этого процесса. Институты, то есть «правила игры», принципы поведения субъектов общественной жизни, не могут сформироваться вдруг, не могут возникнуть путем простого (и даже сложного) принятия соответствующего законодательного акта. Вызревание новой институциональной системы происходит постепенно, по мере структуризации, развития и взаимодействия различных социальных сил и групп интересов. Насильственные попытки ускорения этого процесса (как это было сделано, например, на рубеже 1920-30-х годов в СССР) в конечном счете приводят к тяжелым последствиям для всего общества.

Сказанное тем более надо принимать во внимание, что формирование различных институтов может происходить неравномерно, приводя к новым конфликтам и обостряя старые проблемы. Как показывает практика современной России, существует особая проблема в несинхронизированности развития политических и экономических институтов революционной и постреволюционной эпохи. Одни институты могут внедряться путем принятия соответствующих нормативных актов и в этом смысле являются более простыми, «технологичными». Таковы, скажем, большинство экономических «правил игры» - налоговая и бюджетная система, организация денежного хозяйства и т.п.

Иначе обстоят дела с политическими и правовыми формами. Судебная система, система госуправления и госслужбы, правоохранительные органы (прежде всего милиция) не становятся эффективными лишь от самого факта их создания или принятия соответствующего закона. Не может быть закона о неподкупности судьи или о небюрократизированности и некоррумпированности чиновника. Формирование эффективной системы политических институтов требует не только (и даже не столько) формирования соответствующей законодательной базы, но в первую очередь возникновения традиций, смены поколения занятых в этих структурах людей.

Между тем, именно эти структуры обеспечивают правоприменение, то есть принципиально важны для устойчивого функционирования самих экономических форм. Возникает конфликт между теми институтами, которые могут создаваться и укореняться быстро, путем принятия нормативно-правового акта, и теми из них, которые требуют времени для вызревания социальных предпосылок и адаптации. С подобными проблемами столкнулась России в начале XXI века. Страна оказалась в ситуации снижающейся отдачи от прироста экономического законодательства: каждый новый экономический закон требует немалых усилий для его разработки и прохождения через Правительство и Федеральное Собрание. Однако отдача от каждого нового закона будет все слабее и слабее, поскольку политические и правоприменительные институты остаются крайне неэффективными. Преодоление такой ситуации потребует весьма продолжительного периода времени. Будет ли у России это время? Не будет ли предпринята попытка искусственного, а на самом деле насильственного ускорения процесса создания новой институциональной системы? Точного ответа на этот вопрос дать невозможно.

Наконец, не следует забывать, что некоторые из институциональных факторов устойчивого роста в постиндустриальном мире оказывают неоднозначное влияние на положение экономических агентов в краткосрочной перспективе. Выше мы уже отмечали возможный вклад в политическую дестабилизацию таких мер, как укрепление валютного курса, рост цен на энергоносители или повышение открытости российской экономики. При всей болезненности такого рода шагов с точки зрения отдельных групп интересов, они являются неизбежными для решения задач стратегического прорыва страны в постиндустриальный мир.

Длительный, противоречивый и неравномерный процесс формирования отдельных элементов новой институциональной системы создает основу для периодического воспроизводства политических кризисов, которые иногда тоже называют революциями и о которых выше уже шла речь.

Социальные итоги революции и постреволюционное развитие.

Как было показано в главе 1, революции возникают при наличии в обществе ограничителей, препятствующих адаптации социально-экономической структуры к новым задачам и потребностям. В ранних исследованиях революций выделялась роль радикальности экономических и политических преобразований как фактора, наиболее существенно и непосредственно влияющего на характер послереволюционного социально-экономического развития стран.

Для этого были формальные основания, которые можно увидеть при сравнении экономического развития, скажем, Англии, Франции и СССР в период, непосредственно следующий за их великими революциями. То, что первая из них сопровождалась менее радикальными социально-экономическими и политическими сдвигами, чем вторая, а вторая, в свою очередь, по радикальности непосредственных результатов уступает третьей, вряд ли может вызывать сомнения. Не вызывало сомнения и то, что на протяжении ряда послереволюционных десятилетий СССР развивался высокими темпами и смог в относительно короткие сроки решить задачу индустриализации.

Правда, с течением времени и с расширением доступного исторического материала здесь начинали возникать сомнения. Прежде всего это касалось соотношения развития Англии и Франции. Действительно, в течение второй половины XVII и начала XVIII столетий темпы экономического развития двух стран были довольно близки. Однако количественная сопоставимость сопровождалась существенными качественными различиями. В Англии накапливались структурные сдвиги, реализовавшиеся затем в начале индустриальной революции. Развитие же постреволюционной Франции в первой половине XIX века не только замедлилось абсолютно, но и относительно Англии. В Германии же, где революция осталась незавершенной, послереволюционное экономическое развитие происходило высокими темпами. А в СССР так и не удалось сформировать устойчивого механизма экономического роста: после первоначального рывка темпы упали, и в условиях мирного времени страна стала демонстрировать явные признаки застоя, а потом и начала кризиса. Очевидно, что более радикальные изменения в ходе революции вовсе не обусловливают эффективность и качество экономического развития.

По-видимому, разница в значительной мере связана с той социальной системой (и прежде всего с системой экономических интересов), которая формируется в результате революции. И здесь возможно два принципиально различных сценария. По первому формируется достаточно консолидированная система интересов, в которой, при всем различии социального и экономического положения отдельных групп, их интересы в принципе совпадают. Как правило, это происходило в случае радикальных потрясений, когда старая социальная структура полностью уничтожалась, как это было во Франции и в еще большей мере в советской России. Социальным результатом Французской революций стало появление полного единства взглядов всех сколько-нибудь значимых социальных сил («от крестьянина до банкира») в необходимости всемерной защиты отечественного товаропроизводителя от иностранной конкуренции, результатом чего стало торможение развития французской экономики, наблюдавшееся до периода Второй империи. А применительно к СССР вообще не имело смысла говорить о конкурирующих группах интересов, так как они были подавлены к концу 1920-х годов, а во главу угла была поставлена политика ускоренной индустриализации за счет ограбления крестьянства и проведения жесточайшего протекционизма (в форме госмонополии внешней торговли).

Второй сценарий предполагает длительное сосуществование разнородных групп, подчас имеющих прямо противоположные интересы по вопросам экономической политики. Так складывалась ситуация в Англии и Германии, где в результате революций сохранилось два доминирующих господствующих класса – землевладельцы и промышленники, конкурировавшие за право контроля власти. Эти классы находились в постоянном противоборстве и не допускали монополии той или другой силы по вопросам проведения экономической политики. Конкуренция групп с существенно различными экономическими интересами и невозможность абсолютного доминирования ни одной из них имела два важных последствия с точки зрения механизма формирования политики. С одной стороны, политическая конкуренция экономических интересов становилась источником отбора вариантов более эффективной стратегии. С другой, она (эта конкуренция) предопределяла особую роль государства, которое не могло позволить себе быть однозначно связанным лишь с одной из частей элиты, а потому, будучи под контролем обеих участников конфликта, должно было осуществлять более или менее сбалансированный экономический курс. В конечном счете это стало важным фактором стабилизации общественной жизни.

Как свидетельствует исторический опыт, послереволюционное развитие оказывается более динамичным при сохранении в правящей элите реально конкурирующих групп интересов, имеющих существенно различные представления о желательном пути развития страны. На этапе предреволюционном и революционном, то есть в условиях фрагментации общества, наличие социальных групп с диаметрально противоположными представлениями о системе ценностей данного общества является источником постоянно воспроизводимого кризиса. Теперь же, после революции, когда по базовым, наиболее глубоким вопросам достигнут определенный консенсус, конфликт внутри правящей элиты становится важным источником оптимизации траектории развития страны, не допускает появления «единственно правильного» представления по вопросам экономической стратегии.

Роль выходящей из революции системы интересов не следует ни недооценивать, ни переоценивать. На основе одного этого фактора нельзя, конечно же, объяснить всего хода послереволюционной истории или даже отдельных ее событий, новые революции и перевороты, экономический рост. Философия и логика истории гораздо сложнее. Здесь же мы хотели подчеркнуть лишь то, что результатом революции всегда является определенная композиция интересов и соответствующих им институтов, и эта композиция является одним из наиболее важных итогов революции, оказывающих влияние на послереволюционное развитие страны. Но, разумеется, это только один из факторов этого развития.

Из всего сказанного со всей очевидностью вытекает, что формирование консенсуса по базовым проблемам функционирования общества и особенно между различными группами элиты является критически важным для завершения революции в обстановке демократии и стабильности. Однако консенсус по базовым ценностям не означает необходимости принципиальной однородности интересов элиты, как и интересов основных социальных слоев. Более того, наличие различных групп интересов, конкуренция и борьба между ними является условием формирования политической среды, благоприятной для эффективного экономического развития.

Будущее покажет, какова станет реальная структура интересов в современном российском обществе. Можно увидеть даже определенные предпосылки для недопущения чрезмерного единства интересов, что было бы благоприятно для дальнейшего развития страны. Несмотря на отчетливо прослеживаемое стремление определенных экономических групп (прежде финансово-промышленных структур) установить доминирование своих экономических и политических интересов, различие их собственных объективных интересов позволяют пока не допустить навязывания частных интересов как национальных. Это не только экспортно-ориентированные группы и группы, в основном связанные с импортозамещением. Даже внутри первых существенно различаются интересы тех, кто заинтересован в росте цен на энергоносители, и для кого такое развитие событий несет угрозу экономическому благополучию. Дальнейшее развитие конгломератов, их диверсификация еще боле усложняют ситуацию, способствуют усилению противоречий между различными группами бизнеса.

В результате рыночных реформ в России сложилась сложная структура интересов, в которой сталкиваются существенно разные требования в области валютной и денежной политики, внешнеэкономического курса (импортозамещение и экспортная ориентация), демонополизации и госрегулирования, и т. д. И именно этот фактор оказывается одним из решающих для сохранения известной независимости государственной власти от групп интересов, для формирования сбалансированного курса экономической политики вместо банального протекционизма под флагом “защиты национальных интересов” - курса, которого многие ожидали от российского правительства, принимая во внимание низкую конкурентоспособность изделий отечественного производства.

Особенности постиндустриальной эпохи и развитие современной России.

Постреволюционное развитие происходит в том же мире и при наличии тех же фундаментальных вызовов, неспособность справиться с которыми привела в недавнем прошлом к революционному взрыву. Революция завершается и теперь стране вновь предстоит попытаться дать ответ на те же вопросы, с которыми не справился старый режим. Здесь исключительно важно понимание следующего обстоятельства: сам по себе факт совершения революции еще не гарантирует создания более благоприятных условий для социально-экономического развития страны. Как было нами показано, революция, отбрасывая одни институциональные ограничители на пути социально-экономического прогресса, вполне может поставить на их место другие, ничуть не менее сковывающие дальнейшее развитие общества. Поэтому важно, чтобы формирующаяся институциональная система была адекватна объективным вызовам данной эпохи, или говоря марксистским языком, особенностям данного этапа развития производительных сил.

С точки зрения вызовов современной эпохи постреволюционное развитие России будет определяться двумя взаимосвязанными обстоятельствами. С одной стороны, спецификой постиндустриального общества, неспособность адаптироваться к которому в прошлом привела к революционному кризису в СССР. С другой стороны, задачами догоняющего развития, поскольку Россия вступает на этот путь с отставанием от наиболее развитых стран на несколько десятилетий. Таким образом, перед современной Россией стоит задача догоняющего постиндустриального развития.

Механизм решения задач догоняющего развития в постиндустриальном мире существенным образом отличается от решения аналогичных проблем в эпоху индустриализации. Сама специфика постиндустриальной системы (в той мере, в какой мы в настоящее время знакомы с ней) несет дополнительные трудности для анализа. Важнейшей характеристикой этой системы является очевидное усиление неопределенности всех параметров жизнедеятельности общества. Это связано с двумя особенностями постиндустриального общества, радикально отличающими его от общества индустриального. Во-первых, происходит резкое повышение динамизма технологической жизни, что обусловливает столь же резкое сужение временных горизонтов экономического и технологического прогноза. Во-вторых, можно говорить о практически безграничном росте потребностей и, соответственно, резком расширении возможностей их удовлетворения (как в ресурсном, так и в технологическом отношении). Тем самым многократно увеличиваются масштабы экономики и одновременно резко индивидуализирует (можно сказать, приватизирует) ее: как потребности, так и технологические решения становятся все более индивидуальными, что и обусловливает повышение общего уровня неопределенности.

Сказанное означает, в свою очередь, резкое сужение временных горизонтов, на которые можно делать ответственные прогнозы относительно особенностей и приоритетных направлений технологического развития стран и отдельных секторов. Если в индустриальную эпоху можно было наметить приоритеты роста на 20-30 лет и при достижении их действительно войти в ряды передовых стран (что и сделала в XIX веке Германия, а затем Япония и СССР), то теперь приоритеты быстро меняются. И сейчас можно попытаться превзойти весь мир по производству компьютеров на душу населения, разработать программы производства самых лучших в мире самолетов и телефонов, но к моменту их успешного осуществления выяснится, что мир технологически ушел далеко вперед. Причем ушел в направлении, о возможности которого при разработке программы всеобщей компьютеризации никто и не догадывался.

Не следует также забывать, что перед Россией стоит не только (и даже не столько) задача обеспечения роста, но прежде всего необходимость проведения глубокой структурной трансформации. Между тем, как показывает опыт наиболее развитых стран, период структурных реформ нередко сопровождается замедлением темпов роста, а то и внешней стагнацией (как это было, например, в ряде стран Запада в 1970-е годы). Отчасти это связано с тем, что новые сектора (особенно услуги) плохо фиксируются методами традиционной статистики, отчасти – необходимостью накопления ресурсов для нового технологического рывка (Мельянцев, 2000, с. 14). Разумеется, сказанное не должно восприниматься как апология стагнации. Однако надо принимать во внимание, что экономический рост без структурных сдвигов достаточно легко достижим методами государственного администрирования, однако этот рост не делает страну богаче, а экономику эффективнее. Здесь также таится одна из форм возможного проявления политического кризиса.

Постиндустриальное общество структурно отличается от индустриального тем, что доля услуг в ВВП и в занятости становится преобладающей. Движение в этом направлении обозначилось уже в России 1990-х годов, причем в дальнейшем оно должно будет продолжено. Стратегия прорыва должна ориентировать на усиленное развитие сектора услуг, и прежде всего высокотехнологичных услуг. Хотя дальнейшая отраслевая конкретизация и здесь была бы опасна.

Акцент на секторе высокотехнологических услуг не означает забвения других секторов, по которым у страны есть определенные перспективы развития. К таковым относятся, например, судостроение или самолетостроение. Однако надо отдавать себе отчет в том, что при всей важности развития этих секторов (с политической, технологической и социальной точек зрения) они вряд ли станут точками прорыва в постиндустриальную систему координат.

Незрелость самой постиндустриальной системы даже в наиболее развитых странах мира не позволяет пока четко сформулировать элементы экономической политики, необходимые для обеспечения устойчивого социально-экономического развития. Пока можно обозначить их лишь со значительной долей условности.

Во-первых, принципиальный отказ от промышленной политики в традиционном значении этого слова, то есть от попыток определения долгосрочных отраслевых приоритетов, на которых государство могло бы сосредоточить внимание и сконцентрировать ресурсы. Пока все попытки такого рода проваливались, поскольку на самом деле не существует объективного критерия для выделения отраслевых приоритетов. Политика ни в коем случае не должна ориентироваться ни на «назначение приоритетов», ни на «выбор победителей». Такие подходы означали бы консервацию формирующихся пропорций, а попытка их практической реализации привела бы лишь к тому, что в качестве приоритетных выделялись бы сектора, обладающие максимальными лоббистскими возможностями.. Гораздо важнее стратегия постоянной корректировки структуры, при которой власть готова гибко защищать политическими (в том числе и внешнеполитическими) методами всех, кто добивается успеха в мировой конкуренции.

Во-вторых, специфика постиндустриального прорыва предполагает выдвижение на передний план задачи обеспечения гибкости и адаптивности экономической системы, способность экономических агентов быстро и адекватно реагировать на вызовы времени. Адаптивность приходит на место концентрации ресурсов в качестве ключевого ориентира государственной политики. Причем адаптивность гораздо важнее формальных показателей уровня экономического развития, измеряемого данными о среднедушевом ВВП.

В-третьих, ограниченная возможность долгосрочных прогнозов и важность обеспечения максимальной адаптивности системы позволяет высказать гипотезу о том, что догоняющая страна в современном мире должна иметь более низкую бюджетную нагрузку на экономику, нежели у наиболее передовых стран мира. В этом состоит существенное отличие современного мира от индустриальной эпохи, когда догоняющие стран должны были концентрировать в бюджете гораздо больше ресурсов, чем страны – пионеры индустриализации.

В-четвертых, приоритетное значение для государства и частного предпринимателя имеют инвестиции в человеческий капитал. Прежде всего это относится к таким сферам, как образование и здравоохранение. Последнее, помимо гуманитарной составляющей, может иметь значительный мультипликативный эффект. При всей условности подобного примера стоит отметить, что здравоохранение может в современных условиях сыграть ту же роль, что и железнодорожное строительство в индустриализации конца XIX века.

В-пятых, обеспечение достаточного уровня открытости экономики. Причем внешнеэкономическая политика должна быть сориентирована на формирование и стимулирование развития новых, высокотехнологичных секторов, а также глубокой переработке продукции традиционного экспорта. Открытость экономики важная также и как инструмент, позволяющий ограничить тенденции крупнейших российских производителей (финансово-промышленных групп) к монополизации экономической и политической жизни страны. Именно на постиндустриальный прорыв, а не на примитивную защиту «отечественных товаропроизводителей», должны быть нацелены переговоры по вступлению в ВТО, а затем и по вопросам формирования общего европейского экономического пространства.

* * *Постреволюционное развитие России является результатом взаимодействия сложного комплекса факторов и обстоятельств, причем многие из в принципе плохо прогнозируемы. Революционное потрясение оказывает долгосрочное влияние на социально-экономическую и политическую динамику в долгосрочной перспективе, однако теперь последствия революции являются лишь одним из факторов (наряду со многими другими), которые будут возникать в будущем.