2. Теория любви

Любовь - ответ на проблему человеческого существования.

Любая теория любви должна начинаться с теории человека, челове­ческого существования. Хотя мы обнаруживаем любовь, вернее эквива­лент любви, уже у животных, их привязанности являются, в основном, частью их инстинктивной природы; у человека же действуют лишь ос­татки этих инстинктов. Что действительно существенно в существовании человека так это то, что он вышел из животного царства, из сферы ин­стинктивной адаптации, переступил пределы природы. И все же однажды оторвавшись от нее, он не может вернуться к ней; однажды он был из­гнан из рая - состояния первоначального единства с природой - и ангел с огненным мечом преградит ему путь, если б он захотел вернуться. Чело­век может идти только вперед, развивать свой разум, находя новую гар­монию, человеческую гармонию вместо дочеловеческой, которая безвоз­вратно утеряна. Когда человек родится - как весь человеческий род, так и отдельный индивидуум - он оказывается перенесенным из ситуации, ко­торая была определенной, как определенны инстинкты, в ситуацию, ко­торая неопределенна, неясна, открыта. Ясность существует только отно­сительно прошлого - а относительно будущего ясно только, что когда- нибудь да наступит смерть.

Человек одарен разумом, он есть сознающая себя жизнь, он осознает себя, своего ближнего, свое прошлое и возможности своего будущего. Это осознание себя, как отдельного существа, осознание краткости соб­ственной жизни, того, что не по своей воле рожден и вопреки своей воле умрет, что он может умереть раньше, чем те, кого он любит, или они раньше его, и осознание собственного одиночества и отделенности, соб­ственной беспомощности перед силами природы и общества - все это де­лает его отчужденное, разобщенное с другими существование невыноси­мой тюрьмой. Он стал бы безумным, если бы не мог освободиться из этой тюрьмы, покинуть ее, объединившись в той или иной форме с людьми, с окружающим миром...

Таким образом, глубочайшую потребность человека составляет по­требность преодолеть свою отдаленность, покинуть тюрьму своего оди­ночества. Полная неудача в достижении этой цели означает безумие, по­тому что панический ужас перед полной изоляцией может быть преодо­лен только таким радикальным отходом от всего окружающего мира, чтобы исчезло чувство отдельности, чтобы внешний мир, от которого че­ловек отделен, сам перестал существовать...

... Желание межличностного слияния - наиболее мощное стремле­ние в человеке. Это наиболее фундаментальное влечение, это сила, кото­рая заставляет держаться вместе членов человеческого рода, клана, се­мьи, общества. Неудача в его достижении ведет к безумию или уничто­жению - уничтожению себя и других. Без любви человечество не могло бы просуществовать и дня. Однако ж, если мы называем достижение межличностного союза любовью, мы сталкиваемся с серьезной трудно­стью. Слияние может быть достигнуто различными способами, и разли­чие их имеет не меньше значения, чем то общее, что свойственно различ­ным формам любви. Все ли они должны называться любовью? Или мы должны сохранить слово «любовь» только для особенного вида едине­ния, которое имеет идеальную ценность во всех великих гуманистиче­ских религиях и философских системах прошедших четырех тысячелетий истории Запада и Востока?

Как и во всех семантических проблемах, ответ может быть только произвольным. Важно, чтобы мы знали, какой вид единения мы имеем в виду, когда говорим о любви. Или мы имеем в виду любовь как зрелый ответ на проблему существования, или мы говорим о незрелых формах любви, которые могут быть названы симбиотическим союзом. На сле­дующих страницах я буду называть любовью только первую форму. А начну обсуждение «любви» с последней.

Симбиотическое единство имеет свою биологическую модель в от­ношениях между беременной матерью и плодом. Они являются двумя существами и в то же время чем-то единым. Они живут «вместе» (sym - biosis), они необходимы друг другу. Плод - часть матери, он получает все необходимое ему от нее. Мать — это как бы его мир, она питает его, за­щищает, но также и ее собственная жизнь усиливается благодаря ему. В этом симбиотическом единстве два тела психически независимы, но тот же вид привязанности может существовать и в психологической сфере.

Пассивная форма симбиотического единства - это подчинение, или, если воспользоваться клиническим термином, - мазохизм. Мазохист из­бегает невыносимого чувства изоляции и одиночества, делая себя неотъ­емлемой частью другого человека, который направляет его, руководит им, защищает его, является как бы его жизнью и кислородом. Мазохист преувеличивает силу того, кому отдает себя в подчинение: будь то чело­век или бог. Он - все, я - ничто, я всего лишь часть его. Как часть, я часть величия, силы, уверенности. Мазохист не должен принимать решений, не должен идти ни на какой риск; он никогда не бывает одинок, но не бывает и независим. Он не имеет целостности, он еще даже не родился по- настоящему. В религиозном контексте объект поклонения - идол, в свет­ском контексте в мазохистской любви действует тот же существенный ме­ханизм, что и в идолопоклонстве. Мазохистские отношения могут быть связаны с физическим, сексуальным желанием; в этом случае имеет место подчинение, в котором участвует не только ум человека, но и его тело.

Может существовать мазохистское подчинение судьбе, болезни, ритмической музыке, оргиастическому состоянию, производимому нар­котиком, гипнотическим трансом - во всех этих случаях человек отказы­вается от своей целостности, делает себя орудием кого-то или чего-то вне себя; он не в состоянии разрешить проблему жизни посредством созида­тельной деятельности.

Активная форма симбиотического единства - это господство, или, используя психологический термин, соотносимый с мазохизмом, — са­дизм. Садист хочет избежать одиночества и чувства замкнутости в себе, делая другого человека неотъемлемой частью самого себя. Он как бы на­бирается силы, вбирая в себя другого человека, который ему поклоняется.

Садист зависит от подчиненного человека так же, как и тот зависит от него; ни тот ни другой не могут жить друг без друга. Разница только в том, что садист отдает приказания, эксплуатирует, причиняет боль, уни­жает, а мазохист подчиняется приказу, эксплуатации, боли, унижению. В реальности эта разница существенна, но в более глубинном эмоциональ­ном смысле не так велика разница, как то общее, что объединяет обе сто­роны - слияние без целостности. Если это понять, то не удивительно об­наружить, что обычно человек реагирует то по-садистски, то по-мазохистски по отношению к различным объектам. Гитлер поступал прежде всего как садист по отношению к народу, но как мазохист - по отношению к судьбе, истории, «высшей силе» природы. Его конец - са­моубийство на фоне полного разрушения - гак же характерно, как и его мечта об успехе - полном господстве.

В противоположность симбиотическому единению зрелая любовь - это единение при условии сохранения собственной целостности, собст­венной индивидуальности. Любовь - это активная сила в человеке, сила, которая рушит стены, отделяющие человека от его ближних, которая объединяет его с другими; любовь помогает ему преодолеть чувство изо­ляции и одиночества; при этом позволяет ему оставаться самим собой, сохранять свою целостность. В любви имеет место парадокс: два сущест­ва становятся одним и остаются при этом двумя.

Когда мы говорим о любви, как об активности, мы сталкиваемся с трудностью, заключающейся в двузначности слова «активность». Под «активностью», в современном смысле слова, обычно понимают дейст­вия, которые вносят изменения в существующую ситуацию посредством затраты сил. Следовательно, человек, считается активным, если он делает бизнес, проводит медицинские исследования, работает на конвейере, мастерит стол или занимается спортом. Общее во всех этих видах актив­ности то, что они направлены на достижение внешней цели. Что здесь не принимается во внимание, так это мотивация активности. Возьмем в ка­честве примера человека, побуждаемого к непрерывной работе чувством глубокой тревожности и одиночеством, или побуждаемого гордыней, или

жадностью к деньгам. Во всех случаях человек является лишь рабом страсти, и его « активность» на самом деле есть не что иное как «пассив­ность», потому что он подвергается побуждению, как жертва, а не тво­рец. С другой стороны, человек сидящий спокойно и размышляющий, не имея иной цели кроме осознания себя и своего единства с миром, счита­ется «пассивным», потому что он не «делает» чего-либо. В действитель­ности, такое состояние сосредоточенной медитации это и есть высшая активность, активность духа, которая возможна только при условии внутренней свободы и независимости. Одна концепция активности - со­временная - имеет в виду использование энергии на достижение внешних целей; другая концепция активности имеет в виду использование прису­щих человеку сил независимо от того, осуществляется ли при этом внеш­нее изменение. Последняя концепция активности наиболее четко сфор­мулирована Спинозой. Он проводил различение между аффектами, меж­ду активными и пассивными аффектами, «действиями» и «страстями». В осуществлении активного аффекта человек свободен, он хозяин своего аффекта. В осуществлении пассивного аффекта человек побуждаем чем- то, он объект мотиваций, которых сам не осознает. Таким образом, Спи­ноза пришел к заключению, что добродетель и сила - одно и то же. За­висть, ревность, честолюбие, любой вид жадности - это страсти; любовь

• это действие, реализация человеческой силы, которая может быть реа­лизована только в свободе и никогда в принуждении.

Любовь - это активность, а не пассивный аффект, это помощь, а не увлечение. В наиболее общем виде активный характер любви можно опи­сать посредством утверждения, что любовь значит прежде всего давать, а не брать.

Что значит давать? Хотя ответ на этот вопрос кажется простым, он полон двусмысленности и запутанности.

Наиболее широко распространено неверное мнение, что давать - это значит отказаться от чего-то, стать лишенным чего-то, жертвовать. Именно так воспринимается акт давания человеком, чей характер не раз­вился выше уровня рецептивной ориентации, ориентации на эксплуата­цию или накопление. Торгашеский характер готов давать только в обмен на что-либо. Давать, ничего не получая взамен, это для него значит быть обманутым. Люди, чья главная ориентация не продуктивна, восприни­мают давание как обеднение. Поэтому большинство индивидов этого ти­па отказываются давать. Некоторые делают добродетель из давания в смысле пожертвования. Они считают, что именно потому, что давать му­чительно, человек должен давать; добродетель давания для них заключе­на в самом акте принесения жертвы. Что давать лучше, чем брать - эта норма для них означала бы, что испытывать лишения лучше, чем пере­живать радость.

Для продуктивного характера давание имеет совершенно иное зна­чение. Давание - это высшее проявление силы. В каждом акте давания

я осуществляю свою силу, свое богатство, свою власть. Такое пережива­ние высокой жизнеспособности и силы наполняет меня радостью.

Я чувствую себя уверенным, способным на большие затраты сил, полным жизни и потому радостным. Давать — более радостно, чем брать не потому, что это лишение, а потому, что в этом акте давания проявля­ется выражение моей жизнеспособности. Наиболее важная сфера давания - это, однако, не сфера материальных вещей, а специфически человече­ская сфера. Что один человек дает другому. Он дает себя, самое драго­ценное из того, что имеет, он дает свою жизнь. Но это не обязательно должно означать, что он жертвует свою жизнь другому человеку. Он дает ему то, что есть в нем живого, он дает ему свою радость, свой интерес, свое понимание, свое знание, свой юмор, свою печаль - все переживания и все проявления того, что есть в нем живого. Этим даванием своей жиз­ни он обогащает другого человека, увеличивает его чувство жизнеспо­собности. Он дает не для того, чтобы брать; давание само по себе состав­ляет острое наслаждение. Но, давая, он не может не вызывать в другом человеке чего-то такого, что возвращается к нему обратно: истинно да­вая, он не может не брать то, что дается ему в ответ. Давание побуждает другого человека тоже стать дающим, и они оба разделяют радость, ко­торую внесли в жизнь. В акте давания что-то рождается, и оба вовлечен­ных в этот акт человека благодарны жизни за то, что она рождает для них обоих. В случае любви это означает, что любовь - это сила, которая рож­дает любовь, а бессилие — это невозможность порождать любовь...

...Едва ли стоит подчеркивать, что способность любви, понимаемой как акт давания, зависит от развития характера человека. Она предполагает достижение высокого уровня продуктивной ориентации, в этой ориен­тации человек преодолевает всемогущее нарциссистское желание экс­плуатировать других и накоплять и приобретает веру в свои собственные человеческие силы, отвагу полагаться на самого себя в достижении своих целей. Чем более недостает человеку этих черт, тем более он боится от­давать себя - а значит, любить.

Кроме элемента давания, действенный характер любви становится очевидным и в том, что она всегда предполагает определенный набор элементов, общих всем формам любви. Это - забота, ответственность, уважение и знание.

Что любовь означает заботу, наиболее очевидно в любви матери к своему ребенку. Никакое ее заверение в любви не убедит нас, если мы увидим отсутствие у нее заботы о ребенке, если она пренебрегает корм­лением, не купает его, не старается полностью его обиходить; но когда мы видим ее заботу о ребенке, мы всецело верим в ее любовь. Это отно­сится и к любви к животным и цветам. Если какая-то женщина скажет нам, что любит цветы, а мы увидим, что она забывает их поливать, мы не поверим в ее любовь к цветам. Любовь - это активная заинтересован­ность в жизни и развитии того, что мы любим. Где нет активной заинте­ресованности, там нет любви. Этот элемент любви прекрасно описан в притче об Ионе. Бог повелел Ионе пойти в Ниневию предупредить ее жи­телей, что они будут наказаны, если не сойдут со своих пагубных путей. Иона отказался от этой миссии, потому что боялся, что люди Ниневии раскаются, и бог простит их. Он был человеком с сильным чувством по­рядка, но не любви. Поэтому при попытке к бегству он оказался в животе кита, символизирующего состояние изоляции и замкнутости, куда его перенесли недостаток любви и солидарности. Бог спасает его, и Иона идет в Ниневию. Он проповедует жителям то, что Бог поведал ему, и случается все то, чего он опасался. Люди Ниневии раскаиваются в своих грехах, исправляют пути свои, и бог прощает их и решает не разрушать город. Иона сильно рассержен и разочарован, он хочет, чтобы восторже­ствовала справедливость, а не милосердие. Наконец, он находит некото­рое утешение в тени дерева, которое Бог заставил вырасти, чтобы защи­тить Иону от солнца. Но когда Бог заставляет дерево увянуть, Иона впа­дает в уныние и сердито выражает Богу недовольство. Бог отвечает: «Ты жалеешь растение, ради которого не трудился и которое не растил, кото­рое за одну ночь само выросло и за одну ночь погибло. А я не должен спасти Ниневию, этот большой город, в котором более шести тысяч че­ловек, неспособных различить, что между их правой и левой рукой, да еще много скота?» Ответ бога Ионе должен быть понят символически. Бог показывает Ионе, что сущность любви - это труд для кого-то и со­действие его росту, что любовь и труд нераздельны. Каждый любит то, д ля чего он трудится, и каждый трудится для того, что он любит.

Забота и заинтересованность ведут к другому аспекту любви: к ответ­ственности. Сегодня ответственность часто понимается как налагаемая обязанность, как что-то навязанное извне. Но ответственность в ее истин­ном смысле - это от начала до конца добровольный акт. Это мой ответ на выраженные или невыраженные потребности человеческого существа. Быть «ответственным» значит быть в состоянии и готовности отвечать». Иона не чувствовал ответственности за жителей Ниневии. Он, подобно Каину, мог спросить: «Разве сторож я брату моему?». Любящий человек чувствует себя ответственным. Жизнь его брата - это не только дело са­мого брата, но и его дело. Он чувствует ответственность за всех ближних, как он чувствует ответственность за самого себя. Эта ответственность в случае матери и ребенка побуждает ее к заботе, главным образом, о его физических потребностях. В любви между взрослыми людьми она каса­ется, главным образом, психических потребностей другого человека.

Ответственность могла бы легко вырождаться в желание превосход­ства и господства, если бы не было компонента любви: уважения. Ува­жение - это не страх и благоговение; оно означает в соответствии с кор­нем слова (respicere = to look at) способность видеть человека таким, ка­ков он есть, осознавать его уникальную индивидуальность. Уважение оз­начает желание, чтобы другой человек рос и развивался таким, каков он есть. Уважение, таким образом, предполагает отсутствие эксплуатации. Я хочу, чтобы любимый мною человек рос и развивался ради него самого, своим собственным путем, а не для того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую единство с ним, но с таким, каков он есть, а не с таким, как мне хотелось бы чтоб он был, в качестве сред­ства для моих целей. Ясно, что уважение возможно, только если я сам достиг независимости, если я могу стоять на своих ногах без посторонней помощи, без потребности властвовать над кем-то и использовать кого-то. Уважение существует только на основе свободы: Гашог est l'enfant de la liberte - как говорится в старой французской песне, любовь - дитя свобо­ды и никогда — господства.

Уважать человека невозможно, не зная его; забота и ответственность были бы слепы, если бы их не направляло знание. Знание было бы пус­тым, если бы его мотивом не была заинтересованность. Есть много видов знания; знание, которое является элементом любви, не ограничивается поверхностным уровнем, а проникает в самую сущность. Это возможно только тогда, когда я могу переступить пределы собственного интереса и увидеть другого человека в его собственном проявлении. Я могу знать, например, что человек раздражен, даже если он и не проявляет это от­крыто; но я могу знать его еще более глубоко: я могу знать, что он встре­вожен и обеспокоен, чувствует себя одиноким, чувствует себя винова­тым. Тогда я знаю, что его раздражение - это проявление чего-то более глубинного, и я смотрю на него как на встревоженного и обеспокоенного, а это значит - как на страдающего человека, а не только как на раздра­женного.

Знание имеет еще одно, и более основательное, отношение к про­блеме любви. Фундаментальная потребность в соединении с другим че­ловеком таким образом, чтобы мочь освободиться из темницы собствен­ной изоляции, тесно связана с другим специфическим человеческим же­ланием, желанием познать «тайну человека». Хотя жизнь уже и в самих биологических аспектах является чудом и тайной, человек, в его именно человеческих аспектах, является непостижимой тайной для себя самого - и для своих ближних. Мы знаем себя, и, все же несмотря на все наши усилия, мы не знаем себя. Мы знаем своего ближнего; и все же мы не знаем его, потому что мы не вещь и наш ближний - не вещь. Чем глубже мы проникаем в глубины нашего существа или какого-либо иного суще­ства, тем более цель познания удаляется от нас. И все же мы не можем избавиться от желания проникнуть в тайну человеческой души, в то со­кровеннейшее ядро, которое и есть «он».

Есть один, отчаянный, путь познать тайну: это путь полного господ­ства над другим человеком, господства, которое сделает его таким, как мы хотим, заставит чувствовать то, что мы хотим; превратит его в вещь, нашу вещь, собственность. Высшая степень такой попытки познания об­наруживается в крайностях садизма, в желании и способности причинять страдания человеческому существу; пытать его, мучениями заставить выдать свою тайну...

... Другой путь познания «тайны» - это любовь. Любовь представля­ет собой активное проникновение в другого человека, проникновение, в котором мое желание познания удовлетворяется благодаря единению. В акте слияния я познаю тебя, я познаю себя, я познаю всех - и я «не знаю» ничего. Я обретаю таким путем - благодаря переживанию единства - зна­ние о том, чем человек жив и на что способен, но это знание невозможно получить благодаря мысли. Садизм мотивирован желанием познать тай­ну, и все же я остаюсь таким несведущим, каким был и прежде. Я рас­членил другое существо на части, и все, чего я достиг — это разрушил его. Любовь - единственный путь познания, который в акте единения отвеча­ет на мой вопрос. В акте любви, отдавания себя, в акте проникновения вглубь другого человека я нахожу себя, я открываю себя, я открываю нас обоих, я открываю человека...