§ 2. Понимание познавательной активности различными школами психологии

Во второй половине XIX в. начался процесс становления психологии как самостоятельной науки. Формирование тех или иных психологических школ шло под сильным влиянием различных направлений философской мысли. Поэтому дальнейшее развитие представлений об активном характере познания в буржуазной философии после Гегеля мы не будем рассматривать специально, а лишь в той мере, в какой общефилософские установки вошли в плоть конкретных психологических учений. Что касается понимания сущности и источников познавательной деятельности человека, как они открываются в последовательно научном марксистском анализе проблемы, то они в своей общефилософской интерпретации изложены в первой главе, а их преломление и воплощение в конкретно-психологической теории познания будет рассмотрено в следующем параграфе на материале разработки проблемы активности психического отражения в советской психологии.

Но прежде чем перейти к рассмотрению различных школ в психологии, отметим некоторые важные для понимания механизмов познавательной активности положения, выдвинутые и сформулированные в кругах медиков и биологов. Прежде всего был открыт новый и очень важный вид чувствительности, прямо связанный с двигательной активностью организма, а именно чувствительность мышц. Это открытие показало близость органов чувств и органов движения, так как в последних была выявлена способность выполнять не только двигательную, но и сенсорную функцию. Стало возможным понять чувственные феномены как зависящие от поведения организма в реальном пространстве и нанести сильный удар нативизму. «Тем самым устанавливалась зависимость субъективного образа от объективного нервно-мышечного механизма, работающего по принципу рефлекса» [442, с. 225]. Особое значение имела выдвинутая Беллом гипотеза о существовании круговых связей, идущих от мозга к мышце и от мышцы снова к мозгу, т. е. объединяющих в целостную «кольцевую» систему сенсорные и мышечные процессы [446, с. 221]. Это был важный шаг в направлении разрыва внутренней замкнутости чувства навстречу внешнему миру через влияние двигательных эффектов, отразивших в себе противодействие внешней реальности, на чувствительность. Здесь фактически была предвосхищена идея обратных связей, переоткрытых затем многими учеными и получивших четкую формулировку в кибернетике [81].

68

Важное значение имели идеи чешского психофизиолога Пуркинье о роли предметного действия в объективации наших субъективных чувственных феноменов. Как отмечает Ярошевский, «он (Пуркинье. — С. С.) доказывал, что в самой чувственности, которую кантианство считало бесформенным материалом мысли, представлены основные векторы категориального знания» [442, с. 228].

Идеи о зависимости сенсорных эффектов от внешних предметов, о важнейшей роли предметного характера восприятия в понимании субъективных феноменов были развиты Гельмгольцем. Он впервые провел систематическое исследование восприятия в условиях искаженного оптическими призмами изображения и показал, что переход к правильному видению в этом случае возможен лишь при участии движений глаз и всего тела; тем самым роль мышечных движений в восприятии стала неоспоримо доказанным и экспериментально показанным фактом. Гельмгольц попытался преодолеть разрыв между чувственным и интеллектуальным началами познания, сблизив их путем внедрения «бессознательных умозаключений» в саму ткань чувственного восприятия. Согласно его учению «операция «делания выводов» осуществляется не умом как особой причинной сущностью, а является продуктом сопоставления сенсомоторных актов» с непременным участием двигательных реакций. Несмотря на определенную непоследовательность взглядов Гельмгольца, выразившуюся, в частности, в понимании ощущений как символов, знаков реальных объектов, его учение в целом сыграло важную роль в развитии материалистической психологии.

Огромный вклад в понимание «роли мышцы в нашем познании природы» [349, с. 9] внес И. М. Сеченов. Во-первых, он обосновал важнейшее значение мышечных движений не только в «контактных» органах чувств, но и в дистантных — зрении и слухе. Зрительные оси он уподобил щупальцам, «которые как бы выталкиваются из глаз к рассматриваемой точке и по мере ее приближения или удаления от нас могут удлиняться или укорачиваться» [349, с. 11]. На базе активного функционирования этих «щупальц» строятся пространственное зрение и пространственные представления. Ритмические сокращения мышц составляют основу восприятия времени и временного упорядочивания слуховых ощущений. И. М. Сеченов обращает внимание на уникальность двойственной природы мышечного анализатора. С одной стороны, он является чувствительным органом, а с другой — органом рабочим. «Все внешние проявления мозговой деятельности действительно могут быть сведены на мышечное движение» [353, с. 5]. Этой двойной ролью мышцы определяется та степень достоверности и реальности внешнего мира, которая сопровождает наши действия в нем. Сопротивляясь нашим движениям, модифицируя их, предмет непосредственно отражается нами и становится таким же реальным, как часть нашего собственного тела. Чувство реальности передается и на восприятие дистантными органами

69

чувств, «воспитанными мышцей», «в отношении движений, за которыми глаз в силах уследить, представляемое и действительное совпадают друг с другом» [349, с. 17].

Сеченов ввел важный термин для обозначения чувственной представляемости нам наших собственных движений «темное мышечное чувство». Мы хотели бы здесь подчеркнуть в связи с центральной для нас проблемой активности субъекта в познании, что мышечное чувство возникает только при активном (по инициативе субъекта) осуществлении движения. Если с помощью внешних усилий изменять положение частей тела или водить пальцем субъекта по контуру предмета, ощущения формы предмета или траектории движения не возникает.

Роль движений в чувственном отражении заключается, по Сеченову, также в том, что «они в громадной степени разнообразят субъективные условия восприятия, а через то способствуют расчленению чувствования; затем движения дробят непрерывное ощущение на ряд отдельных актов с определенным началом и концом; наконец, косвенно служат соединительным звеном между качественно разными ощущениями» [352, с. 429]. Интересны и соображения Сеченова о том, что не только мышечная периферия «навязывает» центру представления о реальности, но и центр (головной мозг) активно направляет движения мышц или подавляет, тормозит их, а также регулирует чувствительность воспринимающих органов.

** *

Первая программа развертывания психологии как эмпирической науки, независимой от философии, была предложена Дж. С. Миллем, А. Бэном и Г. Спенсером. Они призывали внести в психологию теоретические принципы и методы естествознания [296, с. 36]. Но, будучи представителями идеалистического крыла ассоцианистического подхода, они оставили душу, активнее начало психического за пределами того, что доступно изучению, тем более, что в качестве метода использовалась интроспекция. Вообще применение ассоциации в качестве объяснительного принципа, детерминанты течения психических процессов неизбежно исключало анализ субъекта, его направленности и активности [388, с 34]. «Ассоциативный процесс не подчинен сознательному регулированию: он поэтому лишен целенаправленности» [341, с. 287]. Именно «пассивность духа» была основным предметом критики ассоцианизма более поздними теориями [296, с. 54]. Д. Гартли, Д. Пристли и другие представители материалистического крыла ассоцианизма также не могли поставить проблему активности в познании из-за своих сенсуалистических установок. Единственной попыткой ввести элемент активности в ассоциативный процесс явилось включение в него наряду с сенсорными эффектами моторных проявлений жизнедеятельности.

70

Крупнейшим представителем ассоцианизма, постепенно отошедшим от понимания ассоциации как объяснительного принципа, был В. Вундт. Для преодоления атомизма ассоциативной психологии он ввел понятие творческого синтеза как направляющего течение ассоциаций. Полученное на основе творческого синтеза целое содержит больше, чем сумма составляющих его элементов. С развитием учения об апперцепции последняя становится в системе Вундта универсальным объяснительным принципом. Она выражает активное начало нашей душевной жизни, связывающее отдельные только перцепируемые содержания сознания в некоторое целое, через которое они приобретают ясность и отчетливость. По Вундту, «процесс связывания совершается в едином и мгновенном акте апперцепции... причем она, в общем, всегда связывает непосредственно апперцепируемые части целого с примыкающими к ним только перцепируемыми частями... Апперцепция то сосредоточивается на одной узкой области, причем бесконечное разнообразие других воздействующих впечатлений совершенно исчезает из сознания, то с помощью расчленения последовательных содержаний... переплетает своими нитями обширную занимающую все поле сознания ткань психических переживаний.

Но во всех этих случаях апперцепция остается функцией единства, связующей все эти разнообразные содержания в упорядоченное целое, процессы же перцепции противостоят ей до известной степени как центробежные и подчиненные ей» [87, с. 23—24].

В понимании природы апперцепции Вундт проявляет определенную непоследовательность, даже двойственность. «С одной стороны, — отмечает А. Н. Ждан, — он допускает ее связь с ассоциацией, рассматривая ассоциацию как условие для апперцепции и говоря о переходе ассоциативных процессов в апперцептивные, а с другой стороны, описывает апперцепцию как особую самостоятельную активную силу духа. Апперцепция выступает у Вундта для объяснения самых сложных явлений душевной жизни, но сама при этом не объясняется» [141, с. 78].

Поскольку за исходный пункт анализа психического Вундт брал не внешний, отражаемый человеком мир, а опыт, понимаемый как совокупность сменяющих друг друга субъективных состояний, то и источником апперцепции как активного начала могла быть только душа в качестве перводвигателя. Все это закрывало пути для понимания и изучения истинных источников активности познания, приводило к идеализму и волюнтаризму. В этом смысле концепция Вундта была шагом назад по сравнению с понятием апперцепции у И. Гербарта, который считал, что всякое новое содержание ассимилируется на основе предшествующей апперцептивной массы, являющейся результатом предшествующего индивидуального опыта. Вундт всегда связывал апперцепцию с волей [86, с. 258], которая ставилась в центр всей психической жизни. Она определяла качество не только сенсорных переживаний, но и чувств, мышления, внимания, памяти.

71

Проблема активности и предметной направленности психического (прежде всего сознания) была остро поставлена в работе Ф. Брентано «Психология с эмпирической точки зрения». Он утверждал, что психическое существует в форме актов, действий, которые благодаря своей интенциональности с самого начала обладают предметной отнесенностью. Идеи Брентано противостояли «психологии содержания», стремившейся построить науку о психике, отправляясь от самых простых элементов ее содержания. По Брентано, когда мы видим цвет, сам цвет не является психическим, значит психическим является акт видения [416, с. 34]. Однако видение не имеет смысла, если оно не является видением чего-то, поэтому предметная направленность и активность образуют неразложимое единство. «Таким образом, — отмечает Л. И. Анцыферова, — всякое психическое явление есть, по Брентано, некоторое объединение психической активности и феноменального объекта» [447, с. 212]. При этом предмет понимается им не как независимо от субъекта существующий объект, а как нечто, не имеющее самостоятельного бытия вне объективируемости актом, т. е. тем, что идет от субъекта.

Положение Брентано о том, что психическое принципиально отличается от физического своей имманентной направленностью на объект, нашло свое развитие в феноменологии Гуссерля, утверждавшего, что специфика организации сознания кроется в его субъектно-объектной структуре и ее нельзя смоделировать с помощью каких-то физических систем. Компоненты этой структуры — интенциональный акт, интенциональный объект и субъект, осуществляющий эти акты, — свойственны лишь чистому сознанию [212, с. 81]. Высшая форма познавательной активности состоит, по Гуссерлю, в отбрасывании содержащейся в сознании видимости вещей и в интуитивном постижении чистых сущностей, освобожденных от всего преходящего. И Брентано, и Гуссерль справедливо критикуют эмпирический интроспекционизм за попытки вычленить исходные субъективные феномены с тем, чтобы далее вскрыть механизмы соотнесения их с объективными явлениями. Они показывают, что анализ субъективного вне учета его отнесенности к объекту невозможен. Но при этом они постулировали априорное абсолютное знание, имеющее трансцендентальную природу [212, с. 88].

Правильно обращая внимание на активную субъектно-объектную форму существования уже самых первичных, исходных форм знания, но, не умея объяснить ее природу социальным и деятельностным характером человеческого знания, представители феноменологии вынуждены или допустить некоторое априорное содержание сознания, или, как это сделал К. Штумпф, считать, что содержание сознания образуют все-таки совокупности ощущений, постулируя при этом лишенные всякого содержания функции сознания как «чистые» духовные «акты» [341, с. 50]. Соединение того и другого и составляет, по Штумпфу, первичный материал нашего опыта. Феноменологический подход оказал большое влияние

72

на формирование нескольких крупных школ в психологии: Австрийской школы, Вюрцбургской школы психологии мышления, Берлинской и Лейпцигской школ гештальтпсихологии.

Австрийская школа, сложившаяся в конце XIX в. (А. Мейнонг, В. Бенусси, С. Витасек, X. Эрнфельс и др.), была наиболее тесно связана с учением Брентано. Ее основная заслуга состоит в четкой формулировке проблемы целостности психических переживаний и введении понятия гештальт-качества, которое надстраивается над элементарными ощущениями и не сводится к их сумме. Но в качестве исходных, первичных выступают элементарные представления (ощущения), а гештальт-качество является вторичным, и ему ничего не соответствует в реальной действительности [372, с. 44—45]. Оно не вычерпывается из объективного мира путем взаимодействия с ним, а привносится высшим духовным актом, создающим новое содержание. В отличие от представителей этой школы гештальтпсихологи считали, что целое в восприятии предшествует элементам и определяет характер восприятия последних. Важным достижением Австрийской школы, отмечает Е. Е. Соколова, «было утверждение активности субъекта в построении образа, хотя эта активность и понималась сугубо идеалистически» [372, с. 49].

В группу немецких психологов-вюрцбуржцев входили О. Кюльпе, А. Майер, К. Марбе, X. Уатт, Н. Ах, К. Бюллер и др. Они пытались решить задачу, с которой не справились представители ассоцианистической психологии, а именно объяснить направленный целеподчиненный характер течения психических переживаний. Эта направленность наиболее ярко выступает в мышлении, и представителям школы удалось, несмотря на использование интроспективного метода, описать целый ряд важных закономерностей мышления прежде всего с точки зрения выделения активных компонентов этого процесса. Они рассматривали мышление как действие, акт усмотрения отношений, причем под отношением понималось все, что не имеет характера ощущений. Из опытов психологи-вюрцбуржцы сделали вывод, что человек обладает формами познания, несводимыми к ощущениям, а именно человек может обладать знанием сущности, не обличенным в чувственно-наглядную форму. Переживания, сомнения, неуверенности, ожидания, удивления, согласия, даже понимания также относятся ими к знанию.

Уатт ввел важное для характеристики познавательной активности понятие задачи, которое, согласно Л. И. Анцыферовой, можно определить как некоторую самоинструкцию испытуемого, возникающую на основе инструкции, даваемой экспериментатором. Задача и направляет течение ассоциаций, вызываемых словом-раздражителем, в отношении которого необходимо решить ту или иную задачу [296, с. 74]. Состояние испытуемого, принявшего задачу, было названо установкой. Н. Ах выделяет в задаче две составные части — «детерминирующую тенденцию» и «представление цели». Детерминирующие тенденции, придающие направленный

73

характер всему процессу мышления, исходят от цели, что придает концепции в целом сильный привкус телеологизма. Преодолеть его попытался О. Зельц, который ввел понятие интеллектуальных операций, обеспечивающих движение мысли не от цели к данным, актуализированным той или иной репродуктивной тенденцией, а от этих данных к цели за счет применения к ним ранее освоенных интеллектуальных операций (дополнение комплекса, абстракция и др.).

Оценивая вклад Вюрцбургской школы в понимание познания как деятельности, следует отметить, что, хотя ее представители понимали под деятельностью особый вид чисто духовной активности далее не расшифровываемого «я», они наметили важные компоненты анализа деятельности [388, с. 36—37]. К понятиям задача, установка, детерминирующая тенденция, интеллектуальная операция следует добавить использование Зельцем понятия антиципации искомого, выявление его еще неизвестных характеристик на основе уже известных. Однако гипертрофирование открытых вюрцбуржцами безобразных, ненаглядных элементов мышления привело к отрыву чувственного познания от мышления и не позволило построить целостную картину познавательной активности даже в той мере, в которой это возможно было сделать с опорой на далее неразложимое понятие «я» как субъекта идеальной деятельности.

Представители гештальтпсихологии (М. Вертгаймер, В. Кёллер, К. Коффка, К. Дункер, К. Левин и др.) подвергли критике атомизм ассоцианистического учения, т. е. сводимость целого к составляющим частям, и выступили против интроспекционизма (в первую очередь — против аналитической интроспекции). Поскольку именно целое определяет, с их точки зрения, качество входящих в него частей, то законы образования целостностей (гештальтов) и стали основным предметом исследований в этом направлении. Создание и преобразование целостностей стало рассматриваться в качестве основной формы познавательной активности субъекта, в ходе которой субъект может получать новые знания, а не просто использовать или перекомбинировать старые. Большой заслугой гештальтпсихологии была постановка проблемы творческой, продуктивной познавательной деятельности (прежде всего мышления). Однако общетеоретические установки школы, ее ориентация в философии на позитивизм и феноменологию [365, с. 93] препятствовали не только правильному пониманию, но и изучению самого состава этой активности.

Способность сознания к образованию структур коренится, по их мнению, в том, что законы структурности внутренне присущи как миру феноменальному, так и миру физическому и миру физиологических явлений в человеческом мозгу. Изоморфизм этих трех полей и обеспечивает адекватность структурных изменений, которые происходят в феноменальном поле нашего сознания, реальностям физического мира. Таким образом, сознание выступает в роли некоей сцены, на которой разыгрываются события,

74

детерминируемые всеобщими законами структуры. Как остроумно заметил Л. С. Выготский, в сумерках всеобщей структурности все кошки оказываются серыми [90, 2, с. 302], становится невозможным выделение ни специфики того или иного вида познания, ни специфики индивидуальной познавательной активности. Тем не менее экспериментальные исследования гештальтпсихологов, часто приходившие в противоречие с их общеметодологическими установками, внесли определенный вклад в изучение активных компонентов познания. Прежде всего это относится к мышлению. Что же касается восприятия, то здесь можно встретиться с прямо противоположными оценками активности воспринимающего, постулируемой в этой теории. «Теория восприятия гештальтпсихологии исходит... из предположения, что образы восприятия возникают автоматически путем пассивной рецепции мозгом поступающих в него раздражителей» [365, с. 118]. Другой автор считает, что согласно выводам, сделанным представителями этой школы, «специфика нашего восприятия определяется не свойствами внешнего мира и не сенсорными данными, а внутренней активностью воспринимающего субъекта» [268, с. 31]. Эти противоречия вызваны двумя причинами. Во-первых, внутренней противоречивостью самой теории гештальтистов. В частности, гештальты, с одной стороны, подчиняются принципу изоморфизма, который определяет прямую зависимость феноменальных гештальтов от гештальтов физиологических и физических, а с другой стороны, обладают «имманентной динамикой», служащей основанием для преобразования познавательных структур субъекта. Во-вторых, гештальтисты переносят часть активности, так сказать, с субъекта на объект, т. е. самим объектным свойствам приписывают фактор активности, влияющий на процесс восприятия, и критикуют традиционную психологию за оперирование лишь застывшими свойствами, не содержащими в себе никакой внутренней тенденции.

К. Коффка описывает эти свойства как живые и активные, обладающие «действием», в противоположность традиционно выделяемым свойствам, которые обладают лишь «бытием». «Деревянный брус, лежащий на полу без пользы, может выглядеть точно так же как брус, несущий определенную нагрузку, однако точное описание отметило бы этот факт, приняв во внимание состояние напряжения, которое должно было бы тогда существовать. Говоря более обще, состояние покоя при отсутствии сил отличается от состояния покоя в случае их равновесия... Замыкающая линия фигуры выполняет некоторую функцию, и эта функция является одним из ее свойств» [199, с. 100]. Идея смещения активного начала от центральных механизмов переработки чувственных впечатлений (единственного места, куда его помещают структуралисты) в сторону организации, исходно присущей стимульному полю, была весьма эвристичной и получила свое дальнейшее развитие в концепции Дж. Гибсона. Однако это привело к явной недооценке активности целостного субъекта в процессе восприятия, которая была редуцирована по крайней мере до уровня активности

75

перцептивной системы. Именно здесь «прописаны» знаменитые эффекты поля, выделенные гештальтпсихологами. За этими эффектами стоят динамические взаимодействия по В. Келлеру [183, с. 108] или динамическое начало по М. Вертгаймеру [79, с. 90], наличие которых является одной из конституирующих характеристик самого понятия поля.

Следует отметить широкое использование в этой школе понятия «проблемная ситуация» (о значении его для современных исследований мышления и обучения см.: [255]). Проблемная ситуация вызывает у субъекта определенное познавательное напряжение, которое может завершиться «инсайтом», внезапным усмотрением новой структуры, дающей решение проблемы. Истоки инсайта видятся гештальтпсихологами не в практической деятельности, связывающей человека с миром, а в постулируемой феноменологией Гуссерля и интуитивизмом Бергсона способности человека к непосредственному усмотрению сущности без опоры на чувственные впечатления, открывающие ему лишь явления. Но когда К. Дункер, например, рассматривает процесс решения как складывающийся из постижения проблемной ситуации, проникновения в конфликт, формирования функционального решения, его реализации с последующим отклонением или принятием и т. д., то возникает картина целостной деятельности, которая носит явно активный характер со стороны субъекта. И далее, приходя к выводу о влиянии функциональной фиксированности, побуждения «снизу», резонансе и т. п., Дункер с очевидностью обнаруживает роль прошлого опыта, значение которого в возникновении инсайта он отрицает в рамках теоретического анализа [136]. Можно утверждать, что гештальтпсихологи в качестве исследователей-экспериментаторов внесли определенный вклад в развитие представлений о мышлении как деятельности вопреки своим исходным теоретическим построениям. Следует обратить внимание и на применение ими термина «значение», который использовался вюрцбуржцами при характеристике мышления, а гештальтисты отметили роль предметного значения уже на уровне чувственного восприятия [442, с. 476—477].

Близкие к гештальтпсихологии идеи разрабатывались в Лейпцигской школе структурной (целостной) психологии, или психологии комплексных переживаний, основанной Ф. Крюгером. Здесь и в теоретическом, и в конкретно-психологическом планах активность познавательных процессов выступала более определенно и даже становилась предметом специального анализа. Основная причина этого заключалась в том, что в отличие от гештальтпсихологов Берлинской школы представители Лейпцигской школы применяли понятие структуры (гештальта) только по отношению к душевным процессам [371, с. 61]. Поэтому при объяснении природы структурирующего начала нельзя было просто указать на изоморфизм физического и феноменального полей. Идеалистическое объяснение врожденного (априорного) происхождения структурированности индивидуального сознания и ее связи с объективными,

76

надындивидуальными структурами души [225, с. 7] не помешало им правильно отразить некоторые феномены активности субъекта в познании.

Прежде всего следует отметить указания на аффективную окраску, эмоциональный тон как один из важнейших компонентов любого целостного образования [90, 2, с. 381]. Именно эмоциональные переживания побуждают, направляют познавательный процесс и санкционируют его завершение на пути движения от нерасчлененной, диффузной, смутной целостности исходных переживаний к расчлененной и содержательной целостности гештальтов. Такое движение имеет место и в генетическом, и в функциональном планах. В последнем случае были получены экспериментальные верификации различных стадий процесса восприятия: предгештальтный период — стадия «комплексных качеств» — возникновение тенденции к гештальту и постгештальтный период. Для первого периода характерны чувства беспокойства, напряженности, которые исчезают только после завершения познавательного процесса [371, с. 60]. Таким образом в Лейпцигской школе постулировалось изначальное единство аффективных и познавательных процессов с ведущей ролью первых, особенно на ранних стадиях генеза познавательного процесса.

При этом, отмечает В. К. Вилюнас, именно «эмоциональные переживания являются изначальным и единственным носителем целостности, сохраняющим за собой эту особенность и при выделении из тотальной целостности опыта диффузных комплексов и более строго организованных гештальтов» [80, с. 17]. Фактически само понятие структуры включало в себя активное начало в форме «диспозиции, готовности, потенции», которое лишь проявляется в психических переживаниях и тем самым служит иным названием души, не отождествляемой с понятием переживания [371, с. 61].

Если Вюрцбургская и Берлинская школы гештальтпсихологии основной вклад в разработку познавательной активности сделали на материале мышления, то в ряде других школ центральной проблемой стала активность субъекта в актах внимания². Основатель структурализма Э. Титченер, последователь Вундта и сторонник «психологии содержания», вынужден был выделить наряду с содержательной стороной сознания и его уровни, отличающиеся, в частности, мерой активности, которая определяется формой внимания [387, с. 28, 34]. Он выделяет первичное (непроизвольное, пассивное) внимание, вторичное (активное произвольное) внимание (в условиях конкуренции стимулов, вызывающих первичное внимание) и, наконец, производное первичное внимание (результат полной победы одного из конкурирующих стимулов).

77

Активность субъекта выражается (и переживается им) на стадии вторичного внимания в форме наличия кинестетических ощущений и эмоций. Активность Титченер связывает с волевым напряжением (как и Вундт). Субъективно напряжение представлено в форме чувства и ощущения, прежде всего кинестетического [387, с. 38—40]. Источники же волевого (в том числе и моторного) усилия остаются нераскрытыми, т. е. идущими от души.

В оппозиции к Вундту и структуралистской школе развивалась функциональная психология. Ярким представителем этого направления, несмотря на внутреннюю противоречивость своих взглядов, явился У. Джемс³. Исходя из необходимости уяснить жизненную ценность психической функции, сознания, он пытался интерпретировать последнее как эффективное орудие в борьбе за существование и заменить схему анализа «сознание — его феномены» схемой «действующий организм — среда» [442, с. 434]. Джемс выделяет пассивное, рефлекторное, непроизвольное внимание, не сопряженное ни с каким усилием, и активное произвольное внимание, которое всегда является апперцептивным [132, с. 52]. Развивая идею апперцепции в Гербартовском понимании, Джемс высказывает ряд мыслей, имеющих прямое отношение к основной идее настоящей работы.

Непроизвольное внимание, по Джемсу, тоже может носить характер апперцепции, «если внешнее впечатление, не будучи само по себе сильным или инстинктивно привлекательным по природе, связано с такими впечатлениями предшествующим опытом или воспитанием. ...Впечатление черпает в них интерес или даже, быть может, сливается с ними в один сложный объект, результатом чего является то, что они попадают в фокус внимания» [132, с. 53]. Но в произвольном внимании апперцепция носит активный характер за счет предваряющего восприятие идеационного возбуждения, имеющего центральное происхождение. «Воспроизведенная идея идет на помощь ощущению, делая его более ясным... в наших актах внимания всегда есть известная мысленная антиципация (предварение) объекта внимания. Льюис называет ее преперцепцией, и это название, по-видимому, всего более подходит к мысленному ожиданию наступающего явления... Впрочем, когда чувственное внимание достигло высшей точки, то становится невозможным сказать, какой элемент восприятия проникает в наше сознание извне и какой изнутри, но если мы найдем, что

78

приготовление к напряжению внимания всегда состоит отчасти из творческого пополнения данного объекта психическими продуктами воображения, то этим уже будет доказано то, что требуется» [132, с. 61]. Этого рода активностью — движением от субъекта к объекту в форме предваряющего конструирования познавательной гипотезы — Джемс объясняет целый ряд эффектов внимания и ожидания: сокращение времени реакции на ожидаемый стимул, способность к избирательному восприятию зашумленных стимулов, возможность воспринимать сверхслабые раздражители и др. Механизм антиципации он представляет вполне материалистически как физиологические процессы, обеспечивающие его реализацию: «Это всего естественнее можно представить схематически в виде воздействий на нервную клетку с двух сторон. В то время как предмет воздействует на нее извне, другие нервные клетки действуют на нее изнутри. Для полной активности данной нервной клетки необходимо взаимодействие обоих факторов. Данный объект воспринимается с полнейшим вниманием только в том случае, когда он одновременно образует и восприятие и воспроизведенное представление» [132, с. 62]. «Появление образа в уме и есть внимание: преперцепция (предваренное восприятие) есть половина перцепции (восприятия) искомого объекта» [132, с. 63].

Однако Джемс не смог построить естественнонаучную теорию, объясняющую, как возможна преперцепция, какими средствами строится предваряющий образ и т. п. Незавершенность концепции в целом открывала простор для понимания такого конструирования как подчиняющегося воле, внеположенной по отношению к действующему и чувствующему субъекту. Возможно с этим связано обращение Джемса к мистическому опыту, якобы дающему возможность проникнуть путем особых переживаний в мир, лежащий за пределами физического [442, с. 436].

Т. Рибо также рассматривает внимание со стороны его жизненной роли. Но эффект внимания он видел не в усилении той или иной перцепции (как это было в теории Джемса за счет идеации), а в подавлении, задержке всех других перцепций, действий и т. п. Причем задержка эта осуществляется через торможение моторных компонентов, неизменно должных присутствовать, по мнению Рибо, в любом психическом переживании (мысли, эмоции, образе), что и определяет квалификацию его теории внимания в качестве моторной.

Моторной является и теория волевого внимания, созданная крупным русским психологом Н. Н. Ланге, одним из основателей экспериментальной психологии в России. Реализуя подход, который он назвал «общебиологическим» или «реалистическим», Ланге считал, что «психические факты получают свое реальное определение лишь тогда, когда мы рассматриваем их с общей биологической точки зрения, т. е. как своеобразные приспособления организма» [208, с. 115]. Среди таких приспособлений на первое место он ставит движения, действия, которые считает прообразом и исходной формой всякого психического акта.

79

Говоря об отличии волевого внимания от рефлекторного и инстинктивного, Ланге отмечает обязательное наличие в волевом внимании предварительного знания. В этом смысле он проводит прямую аналогию между действием познавательным и действием двигательным [208, с. 125]. Предварительное знание Ланге трактует как актуализированный образ воспоминания. «Волевое внимание как таковое есть именно процесс иллюзорного восприятия, т. е. в нем мы, благодаря присущим нам ярким образам воспоминания, усматриваем то, чего без этих образов не усмотрели бы. Во внимании мы не различаем объективного впечатления от субъективно привносимой интерпретации, но эта субъективная интерпретация кажется нам также объективной»... «Само собой разумеется, что этот иллюзорный характер составляет не недостаток, но, напротив, ценную сторону внимания как апперцепции, ибо, как всякое воспоминание, он основан на предыдущих опытах, т. е. имеет реальное основание» [208, с. 133, 139].

Ланге не останавливается на этом и делает следующий очень важный шаг, пытаясь раскрыть механизм, объясняющий, как актуализируется нужный образ воспоминания. Для этого он использует понятие иннервационного ощущения, возникающего при сокращении мышцы. Петли прямых и обратных связей центра с мышечной периферией и служат механизмом усиления исходного образа воспоминания и всех ассоциативно связанных с ним образов [см. 208, с. 138]. С этим механизмом моторного усиления воспоминаний Ланге связывает характерное чувство активного волевого усилия.

В определенном смысле идеи Н. Н. Ланге можно считать вершинным достижением в понимании сущности перцептивной познавательной активности во внемарксистских психологических концепциях. А. Н. Леонтьев писал, что «для Ланге волевое внимание есть целевое, целеподчиненное восприятие. Только такое восприятие и дает нам более отчетливое, более конкретное и полное знание воспринимаемого объекта в отличие от его знания только «значкового», сигнального. Оно является целенаправленным, замечает Ланге, в том же самом смысле, в каком мы говорим об обыкновенном внешнем действии, поскольку оно подчиняется представлению (по терминологии Ланге «образу воспоминания») о том, чего мы еще только хотим достигнуть. Функция образа воспоминания в волевом внимании (восприятии) состоит в том, что к нему «подыскиваются» реальные ощущения, которые с ним «ассимилируются» и благодаря этому интенсифицируются» [224, с 7—8]. Важнейшее значение для преодоления априоризма и агностицизма имеет отмеченное положение Ланге о возникновении образов и самих ощущений в ходе круговых реакций, существеннейшим элементом которых является движение. «Поэтому то, что Ланге называл ассимиляцией ощущений образами воспоминания, в сущности представляет собой момент продолжающегося кругового жизненного процесса, а именно тот его момент, когда в него вливается новый чувственный материал, доставляемый экстерорецепторами»

80

[224, с. 9]. При этом формы представления воспринимаемых объектов имеют культурное и историческое происхождение, однако Ланге, не вооруженный марксистской концепцией о роли общественной практики в познании, не мог ни указать на истоки творческого момента в человеческом познании, ни представить конкретные формы и уровни такого творчества в их целостности и взаимообусловленности.

Большое значение имеет сформулированный Ланге «закон перцепции», который лег в основу современных теорий фазности перцептивного процесса. В соответствии с этим законом «процесс всякого восприятия состоит в чрезвычайно быстрой смене целого ряда моментов или ступеней, причем каждая предыдущая ступень представляет психическое состояние менее конкретного, более общего характера, а каждая следующая — более частного и дифференцированного» [207, с. 1]. По мнению А. А. Митькина, сформулированная Ланге идея фазности восприятия снимает проблему первичности целого или части в актуалгенезе образа восприятия [268, с. 36].

В заключение приведем цитату из работы Н. Н. Ланге, где он обобщает различные аспекты исторического развития понятия апперцепции в качестве активного начала процесса восприятия. «Лейбниц (который и ввел понятие апперцепции. — С. С.) правильно указал на интенсивность как первичный эффект внимания, Кант справедливо рассматривает апперцепцию как от субъекта идущее (формальное) изменение данного извне содержания; Гербарт тонко указал на тот факт, что апперцептивное внимание обусловлено возникновением соответствующих воспоминаний; наконец, вундтовская теория хотя ее основание и кажется нам неправильным... метко описывает результаты апперцепции и справедливо отличает внимание как активный (моторный) процесс от пассивного восприятия» [208, с. 111]. Из приведенной цитаты видно, что Ланге лишь внимание связывал с активностью, а восприятие допускал возможным полагать в качестве пассивного процесса и саму активность видел прежде всего в ее двигательных проявлениях.

Г. Рево д’Аллон попытался распространить принцип апперцепции (как наличия некоторого предзнания и его определяющей роли в процессе познания) и на другие познавательные процессы, в том числе на мышление. Для этого он использует понятие схемы, заимствованное у Бергсона, от идей которого он и отправляется: «Грубое восприятие отдельных частей объекта внушает нам схематическое представление о целом и посредством этого об отношениях между частями. Развивая эту схему до образов-воспоминаний, мы пытаемся наложить эти образы-воспоминания на воспринимаемые образы. Если это нам не удается, то мы приходим к другому схематическому представлению. И всегда позитивная часть этой работы состоит в движении от схемы к воспринимаемому образу» [330, с. 178]. Рево д’Аллон выделяет восемь уровней образов — от ощущений до разума, которые могут

81

возникать в отсутствие первоначально обусловливавших их реальных воздействий [330, с. 178—181]. Они играют роль «различной природы, разного уровня физиологических или умственных вставок, посредством которых рассматривается нечто данное; мы показали, что уделять внимание — это значит воспринимать, апперцепировать и т. д. какую-либо вещь опосредствованно, с помощью одного или нескольких вспомогательных механизмов» [330, с. 182]. Рево д’Аллон, однако, не разрабатывал вопросы источников и механизмов схемного знания, предварительного по отношению к любому актуальному воздействию извне.

Вернемся к рассмотрению проблемы познавательной активности, как она ставилась и решалась в основных школах психологии XIX—XX вв.

В ортодоксальном бихевиоризме Дж. Уотсона познавательной активности в схеме психологического анализа не было отведено места. Это однозначно следует из определения поведения как предмета психологии и того, что имеется в виду под поведенческими реакциями — внешнее и внутреннее движение и секреторные акты, возникающие в ответ на внешние раздражители [408, с. 12—13].

Тезис о непосредственной определяемости поведения внешними условиями — стимулами, не опосредуемыми психикой, снимал вопрос о познавательных образованиях и процессах их получения. Дальнейшая эволюция бихевиоризма шла по трем направлениям: радикальный бихевиоризм Б. Скиннера, ортодоксальный бихевиоризм К. Халла и познавательный бихевиоризм Э. Толмена.

Если в учении Уотсона активность фактически приписывалась лишь среде, а организм только реагировал на ее изменение, то Скиннером организм впервые в бихевиоризме рассматривается как активно действующий в среде и даже преобразующий ее [27, с. 48]. Он вводит наряду с понятием отвечающего поведения понятие оперантного, или активного поведения. Для подчеркивания активного характера последнего он иногда называет его «испущенным» [388, с. 12], поскольку оно не вызывается каким-то определенным внешним стимулом. Примером может служить нажатие животным на рычаг в «ящике Скиннера», которое приводит к пищевому подкреплению, что в свою очередь вызывает последующее усиление этой реакции и ее выделение из числа других двигательных проявлений, входящих в репертуар данного животного. К сфере оперантного поведения, по Скиннеру, относятся и познавательные процессы: восприятие, внимание, мышление. Результатом восприятия (вслушивания, рассматривания) является выделение и усиление воздействий предмета на организм, что и служит подкреплением сенсорных действий. Акт внимания подкрепляется быстротой следующего за ним ответа [447, с. 238]. Но сам познавательный процесс и его результаты растворяются Скиннером в движениях и действиях организма. Критикуя классический бихевиоризм за игнорирование проблемы образа, он в то же время считает, что утверждение о существовании образов

82

наряду с предметами приводит к удвоению мира и неразрешимым теоретическим трудностям. Мысленное воспроизведение образа сводится, по Скиннеру, к воспроизведению тех действий, которые человек совершал, воспринимая реальный предмет. Но, выступая в функции знания, эти действия могут быть укороченными, редуцированными. Так же биологизаторски объясняются вербальное поведение и социальные формы поведения. Таким образом, Скиннер сводит познавательную активность к одной из форм двигательной активности, усиливающей связи между стимулом и реакцией.

Халл и Толмен для преодоления очевидной ограниченности схемы классического бихевиоризма пошли по пути введения промежуточных переменных, или опосредствующих факторов как среднего звена, добавляемого к формуле S—R и превращающего ее в формулу S—О—R. Согласно Халлу, опосредующим звеном служит навык (sHr), который, однако, в отличие от классического понимания навыка, не доступен внешнему наблюдению и не имеет признака автоматизма [296, с. 141]. Тенденции отвечать той или иной реакцией на данный стимул могут иметь разную степень выраженности и фиксируются в понятии «эфферентный потенциал реакции», который зависит от упроченности навыка, определяемой частотой повторений, а также от состояния потребности, интенсивности стимула и силы подкрепления [388, с. 15]. Усиление подкрепления может быть достигнуто за счет так называемого вторичного подкрепления, выражающегося в самостимуляции организма своими собственными реакциями. Эти самостимуляции и есть основной механизм влияния «знания» на поведение. А носителем знания выступают «частичные антиципирующие реакции», которые являются настолько слабыми, что почти не проявляются вовне. Так, у животного при виде кормушки начинается слабая реакция слюноотделения, последствия которой и «презентируют» животному количество и качество пищи, ожидаемой в кормушке, и решающим образом влияют на то, совершится ли реакция приближения к кормушке и поиска пищи. В результате животное может реагировать на явления, которые еще не наступили. Но частичные антиципирующие реакции если и представляют форму некоторого знания, то знания о реакциях самого животного, а не о реальном мире. Точно таков же механизм объяснения речевого мышления и социального поведения — отличие их сводится лишь к количественному росту ступеней в сложных иерархиях семей навыков. Но эта теория не может объяснить, как антиципируются и учитываются в поведении те объекты или их стороны, которые не вызывали ранее никаких реакций. Это связано с отрицанием определенной самостоятельности познавательной сферы и как следствие полным отсутствием собственно познавательной активности. Преодолеть эти недостатки попытался Э. Толмен — создатель познавательного бихевиоризма.

Если у Халла в качестве опосредующих факторов выступали процессы скорее периферического типа, то Толмен постулирует в

83

качестве таких факторов центральные познавательные структуры, изменение которых может быть самостоятельным результатом специальных типов реакций. Различные формы знания объединены в целостные системы, которые Толмен называет познавательными картами, служащими для представительства в организме связей и отношений между объектами внешнего мира [394]. Идея целостности познавательных структур заимствована Толменом у гештальтпсихологов, вследствие чего его теорию иногда называют «гештальт-бихевиористической» [365, с. 65]. Сам Толмен называет ее теорией «знака-значения», или теорией ожидания, ибо основная функция знания обеспечивать организм системой ожиданий, в том числе и результатов собственных действий, что придает поведению в целом молярный целенаправленный характер [395, с. 54]. Познавательная активность в наиболее яркой форме проявляется в феноменах латентного научения, когда научение идет без подкрепления, но при этом прямо не обнаруживается (Блоджет); в наличии викарных (замещающих) проб и ошибок (Мюнцингер); в экспериментах с «гипотезами», когда крыса систематически «опробует» объекты с каким-то одним признаком, а затем с другим (Креч); в феномене одноразового научения избеганию (Хадсон) и т. п. С точки зрения Толмена, повторившего эти и ряд других опытов, они свидетельствуют «об активном селективном характере процесса образования крысами своих когнитивных карт. Крыса часто должна активно рассматривать значащие стимулы, чтобы образовать свою карту, а не просто пассивно воспринимать их и реагировать на все физически наличные стимулы» [394, с. 75]. При этом животное или человек как бы проверяют систему своих ожиданий, которые, подтвердившись в результате опробующих действий, становятся элементами знания. Таким образом, как отмечает О. К. Тихомиров, принцип подкрепления замещен в теории Толмена принципом подтверждения. Однако Толмен не анализирует процесса возникновения перцептивных готовностей, актуализация которых приводит к возникновению ожидания [388, с. 18—20].

В целом, несмотря на остающийся непреодоленным натурализм, подход Толмена дал мощный толчок развитию познавательной проблематики в необихевиоризме. Э. Брунсвик [461] связывает понятие ожидания с учетом вероятностной структуры среды. Возникновение ожидания события тем вероятнее, чем больше вероятность события и его экологический вес. Познавательная активность субъекта может быть специально направлена на уточнение вероятностной структуры экологически валидных событий. Именно в этом состоит функция ориентировочных реакций [462].

Другое направление исследований, получившее название «новый взгляд», по словам одного из его создателей Дж. Брунера, возвратило к жизни и наполнило новым содержанием «туманное и весьма неопределенное понятие «установка» [59, с. 116]. Именно в установке прежде всего кроется источник творческого вклада воспринимающего в процессе восприятия. Установка же рассматривалась

84

как функция ценностей, потребностей и прошлого опыта в целом [28, с. 75]. При этом влияние потребности на восприятие трактовалось слишком прямолинейно, упрощенно и к тому же как фактор, не способствующий более адекватному восприятию, а скорее искажающий его: «Чем сильнее потребность, тем сильнее ее воздействие на процесс восприятия и тем сильнее его искажение; искажения идут в направлении превращения действительности в нечто, близкое к желаемому» [59, с. 123]. Влияние потребности на процесс восприятия вместе с другими факторами неперцептивного порядка, «извне» влияющими на процесс восприятия, были названы директивными детерминантами, а те детерминанты образа, которые определяются собственными законами восприятия (можно сказать в силу устройства органа), называются автохтонными [460]. То, что человек реально видит, выступает в качестве компромисса между этими двумя типами процессов [59, с. 70]. Одним из первых и весьма характерных экспериментальных исследований, проведенных в рамках данного подхода, была работа Брунера и Гудмена, в которой было показано, что дети бедняков переоценивают размеры монет по сравнению с размерами равных им по величине картонных кружков, при этом переоценка размера возрастает при увеличении номинала монеты. Аналогичные, но более слабые зависимости получены и в опытах с детьми богатых родителей [59, с. 73—78].

Казалось бы, тезис нового взгляда: «Восприятие — это деятельность, удовлетворяющая потребность», раскрывает подлинную суть познавательной активности на перцептивном уровне. Однако все дело в том, что под потребностью в данном случае имелась в виду не познавательная потребность, а прагматическая. В результате повышенная активность становилась эквивалентом больших искажений в отражении действительности, а следующий отсюда вывод вообще переворачивает с ног на голову проблему познавательной активности, ибо получается, что адекватность восприятия требует максимальной пассивности субъекта. Тем не менее работы этого направления резко повысили интерес к центральным механизмам восприятия, да и в дальнейших исследованиях самих создателей этого подхода акцент был сделан на позитивном вкладе установки в процесс восприятия благодаря порождаемому ею «предсказующему ожиданию», который отражает «сопряженные и абсолютные вероятности наступления событий» [59, с. 124]. Все это привело к созданию одной из наиболее интересных концепций познавательной активности Дж. Брунера, которую мы рассмотрим несколько позже.

Значительный вклад в анализ конкретных форм активности субъекта в процессах восприятия внесли трансакционалисты А. Эймс, В. Иттельсон, Ф. Килпатрик [483; 482; 485; см. также 28, с. 79—80; 377, с. 139—142]. Они начали с положения Брунсвика о том, что восприятие не является абсолютной копией внешней реальности (того, «что там есть»), но «по своей природе является вероятностным предположением, основанным на прошлом

85

опыте» [483, с. 55] или «наилучшей ставкой», обеспечивающей максимальную вероятность выигрыша в игре со средой. Трансакционалисты пошли дальше, утверждая, что восприятие не есть простая игра в угадывание, замкнутая и получающая подкрепление внутри самой себя. По словам Эймса, «восприятие — прогностическая директива для действия» [482, с. 290]. Восприятие и действие являются аспектами единого процесса жизни: действие обеспечивает соотнесение вещей между собой и выявление их перцептивного значения. Неэффективность действия (недостижение требуемого результата) служит основанием для перестройки предположения о мире на основе системы бессознательных умозаключений, близких по смыслу тем, которые постулировались еще Гельмгольцем [482, с. 290].

Эмпирический базис концепции трансакционалистов составили эксперименты, в которых привычный сетчаточный образ (проксимальный стимул) вызывался непривычной ситуацией. Особую известность приобрела комната Эймса, в которой дальняя стена отодвинута в одну сторону, т. е. находится под острым углом к одной боковой стене и под тупым углом к другой. В результате одна из стен (левая или правая) оказывается значительно длиннее противоположной. Однако благодаря ложной перспективе, созданной узорами на стенах, комната кажется прямоугольной, т. е. вызывает такое же изображение на сетчатке наблюдателя, находящегося у входной двери напротив скошенной стены, как и обычная комната. Если в дальний (скошенный) острый угол такой комнаты поставить предмет или незнакомого человека, они будут казаться уменьшенными в размере за счет уменьшения видимого расстояния до них. Однако если человек хорошо знаком или если наблюдателю дается возможность совершить некоторое действие в данной комнате (дотронуться палкой до стены, бросить мяч в противоположную стену) или даже пронаблюдать совершение действий другим человеком, то иллюзия исчезает, комната начинает видеться в соответствии с ее реальной формой. Именно практическое действие осуществляет проверку адекватности наших вероятностных предположений о истинных значениях воспринимаемого и обеспечивает коррекцию ошибок.

С точки зрения трансакционалистов, любой сетчаточный паттерн может быть вызван большим числом объективных ситуаций, т. е. неоднозначность отношения «объект — сетчаточный образ» является фактором, который необходимо учитывать в любом акте восприятия, что и требует активного действования со стороны субъекта. При этом познавательная активность заключается, во-первых, в детерминировании каждого конкретного акта восприятия со стороны существующих у субъекта умозаключений, суждений относительно природы и значения вещей внешнего мира, составляющих «полагаемый» им мир [482, с. 290], а во-вторых, в проверке этих предположений в ходе внешних действий.

Оценивая концепцию трансакционалистов в целом, следует отметить их важный вклад в постановку и разработку вопроса о

86

связи образа с действием. Вместе с тем следует подчеркнуть игнорирование ими важнейшей проблемы происхождения и развития того самого полагаемого (assumptive) мира, который является источником вероятностных предположений индивида о характере воспринимаемых объектов. Это связано в свою очередь с игнорированием социальных связей и культурных вкладов в образ мира индивида, а также с ложными философскими установками, касающимися соотношения объективного мира и его субъективного образа. «Мир, как мы его ощущаем, есть продукт восприятия, а не причина его», — утверждает Иттельсон [цит. по: 377, с. 139]. Двусмысленно звучат и некоторые другие высказывания, например, «Воспринятая вещь есть неотделимая часть функции восприятия» [483, с. 55]. Психологическая мысль как бы наталкивается на ограничения натуралистического подхода, оставляя без решения или затушевывая важнейшие конкретно-научные проблемы. Очевидную дань трансакционалисты отдали и постулатам классического бихевиоризма, что выразилось в неспособности отделить познание самой реальности от познания собственных действий и их результатов.

На выделении познавательной активности в самостоятельную систему, не сводящуюся к практическому действию или какому-нибудь его аспекту, настаивает Р. Вудвортс. Он считает, что сами познавательные процессы являются специфическими формами ориентировочно-исследовательских действий, имеющих собственную мотивацию — воспринимать, познавать окружающий мир. «Невозможно смотреть без попытки увидеть или слушать без попытки услышать. Видеть, слышать, видеть ясно, слышать отчетливо, каждый раз выяснять, что видится или слышится, — эти конкретные, непосредственные мотивы доминируют во взаимоотношении с окружающей средой» [85, с. 133]. Он подчеркивает, что решение перцептивной задачи вызывает удовлетворение, сопровождающееся положительно окрашенным эмоциональным переживанием. Для описания процесса смены попыток воспринять трудно воспринимаемый материал Вудвортс вводит понятие «проба-и-проверка» взамен традиционного бихевиористского понятия «проба-и-ошибка», введенного Торндайком. Но деятельность по-прежнему трактуется как биологическая, а не как социально-историческая категория [447, с. 248]. Подлинно самостоятельная деятельность познания, побуждаемая познавательной потребностью, которая имеет социальное происхождение, и осуществляющаяся с помощью сложных социально выработанных средств, фактически приравнивается к ориентировочно-исследовательской деятельности животных, побуждаемой биологической потребностью.

Познавательный бихевиоризм Толмена, вероятностный функционализм Брунсвика, теории трансакционалистов и представителей «нового взгляда», динамическая психология Р. Вудвортса, теория динамической установки Ф. Оллпорта, пытавшегося снять феноменологический налет с понятия гипотеза за счет перевода

87

его на язык «физиологических агрегатов» [448], а также ряд других концепций и отдельных исследований привели к постепенному смещению всей проблематики необихевиоризма в сторону изучения познавательных процессов, которые стали центральным объектом в «когнитивной» психологии, занявшей господствующее положение с середины 60-х гг. По мнению Б. М. Величковского, в явной форме «сдвиг от необихевиоризма к «неоментализму» был зафиксирован в известной книге Дж. Миллера, Е. Галантера и К. Прибрама «Планы и структура поведения» [75, с. 58]. Действительно, авторы ее однозначно встают на сторону «познавательных» теорий. Но предметом рассмотрения они делали не собственно активность субъекта в ходе познания, а активную роль познавательных образований в инициации и регуляции поведения. Прежде всего их волнует «вакуум между познанием и действием» [265, с. 24], то, что в традиционной психологии исследовалось в разделе «воля». Роль моста, соединяющего знание, образ в широком смысле и действие, играет, по их мнению, план, но основное внимание, по их собственному признанию, уделяется в работе проблеме выполнения, а не формирования плана [265, с. 87]. Однако и эта проблема исследуется в структурном аспекте. Основным результатом анализа является выделение в качестве структурной единицы любого уровня взаимосвязи и взаиморегуляции действия и образа схемы с петлей обратной связи, противопоставляемой схеме рефлекторной дуги (ТОТЕ)⁴.

Более активный характер таких регуляций по сравнению с традиционными рефлексами состоит в том, что стимулом служит не сам по себе внешний раздражитель, а результат сличения рисунка «приходящих сигналов с рисунком сигналов центрального происхождения. ...Результат этого сличения, или пробы, представляет собой раздражитель, ...в отношении которого организм является чувствительным. Проба представляет собой то условие, которое должно осуществиться прежде, чем произойдет реакция» [265, с. 39—40]. Таким образом центростремительный процесс не может сам запустить некоторое действие без наличия предварительного центробежного процесса в качестве необходимого условия превращения определенного воздействия в стимул.

Несмотря на ряд весьма ценных идей и аргументов, авторы книги «Планы и структура поведения», назвавшие себя полушутя и полусерьезно «субъективными бихевиористами» [265, с. 233], не смогли выйти за рамки натуралистического подхода, свойственного бихевиоризму в целом. Подлинные источники человеческой активности, как в плане построения образа, так и его регулирующего влияния на действие, надо искать в социальной природе человеческого познания и человеческой деятельности.

88

Фактически все школы психологии, упоминавшиеся выше, пытались найти ответы на вопросы о природе психики исходя из натуралистических представлений. Важный шаг па пути преодоления их был сделан французской социологической школой в первой четверти XX в.

Положение о том, что психика имеет социально-историческую природу, разрабатывалось Г. Тардом, Э. Дюркгеймом, Ш. Блонделем, М. Гальбваксом и Л. Леви-Брюлем. Согласно Дюркгейму, психика делится на две части — социализированную и несоциализированную; при этом первая доминирует над второй, но не преобразует ее [20, с. 65]. Социальные воздействия трактуются им как чисто внешние для человека, как система представлений, навязываемых обществом человеку. Применительно к процессу познания это означает, что социальное входит в человека через усвоение им априорных форм и категорий познания, которые сосуществуют с эмпирическим, индивидуальным познанием. Дюркгейм в связи с этим пишет: «Категории не только не зависят от нас, но, напротив, они предписывают нам наше поведение. Эмпирические же данные имеют диаметрально противоположный характер. Ощущение и образное представление относятся к определенному объекту или совокупности объектов определенного рода; они выражают преходящее состояние отдельного сознания: они в существе своем индивидуальны и субъективны» [138, с. 216]. В своих социальных проявлениях человек выступает как страдательное существо, зависимое от общества и от сложившихся в нем коллективных представлений, что же касается его действенного, активного проявления, то здесь человек выступает как изолированное существо. Именно в этом проявились рудименты натуралистического подхода — к области социального относилась лишь сфера общения людей и общения не материального, а вербального (общение сознаний). И само общество психологизировалось Дюркгеймом, понималось натуралистически как совокупность коллективных представлений, а не как субъект практической, материальной деятельности.

Преодолеть разрыв между социальным и несоциальным в человеке и тем самым открыть путь к пониманию социальной природы познавательной активности попытался Блондель. Он отвергает возможность существования действий индивида собственно и чисто индивидуальных. «Система коллективных представлений и моторных приспособлений, которые им отвечают, с самого начала пронизывает то, что в нас имеется наиболее органического и индивидуального... Наша первая пеленка есть первый саван нашей индивидуальности» (цит. по: [20, с. 66]). Согласно Блонделю, социальную природу имеет не только наше мышление, но и восприятие, память, воля, эмоции — все психические процессы. В отличие от Дюркгейма, он обращает особое внимание на роль предмета как продукта человеческой культуры в социализации индивида и тем самым ставит вопрос о роли предметной деятельности в формировании психики человека. Однако и у Блонделя человек

89

остается прежде всего потребителем того, что создано обществом. Как отмечает Л. И. Анцыферова, проблема его собственного творческого вклада в «социальное», проблема сознательной предметной деятельности человека, им не ставится [20, с. 68—69]. Соответственно не получает последовательной разработки и проблема творческой активности субъекта в познании.

Важнейшее значение французской социологической школы для психологии связано с ее влиянием на творчество крупных французских психологов П. Жане, А. Валлона, А. Пьерона и Ж. Пиаже, развивших направление, которое «в ряде моментов наиболее близко примыкает к теории психической деятельности, разрабатываемой в рамках диалектико-материалистической психологии» [73, с. 43]. Основной формой проявления социальности Жане считает не общение, а сотрудничество, совместные действия людей, «в таком разделении актов, в котором один индивид делает первую часть действия, а другой — вторую его часть» (цит. по: [20, с. 69]). В отличие от представителей французской психологической школы, рассматривавших психику как самостоятельную сферу, которая существует наряду и независимо от деятельности и поведения, Жане считает психические акты звеньями поведения, его неотъемлемой частью. Это «позволило Жане обосновать гипотезу о социальности и историчности не только содержания, но и самих механизмов психической деятельности» [20, с. 70].

Основными понятиями французской «психологии деятельности» становятся движение, действие, операция. Весьма плодотворно Жане разрабатывал представление о памяти как активном произвольном действии (в противоположность пассивному запечатлению), имеющем социальную природу как в отношении ее функций, так и механизмов [140, с. 85].

Исключительно большое значение для понимания механизмов познавательной активности и ее развития в онтогенезе имеют работы А. Валлона, в которых предпринят систематический анализ роли движения и действия в протекании познавательного процесса на всех уровнях [69; 70]. Движения, согласно Валлону, образуют то исходное синкретическое единство моторного, сенсорного и аффективного начал, из которого вырастает вся психика. Движения порождают ощущения, обеспечивают их дифференциацию и последующий синтез. «Нет ощущения, которое не возбуждает движений, способных сделать его более отчетливым, и нет движений, воздействие которых на чувствительность не вызывает новые движения» [69, с. 51]. И первой формой пространства, которой овладевает ребенок, выступает «двигательное пространство, которое еще не является ни представляемым, ни понятийным, вопреки обычному мнению» [69, с. 134]. Основополагающая роль движения связана с тем, что в своих исходных формах оно не предполагает психической мотивации и не имеет другой причины, кроме самой функции соответствующих органов [69, с. 49]. Затем мотивами становятся сенсорные эффекты случайных движений ребенка. «Ощущение дифференцируется, узнается и закрепляется только с того момента, когда ребенок становится способным воспроизвести его с помощью соответствующих движений» [69, с. 136]. И дальнейшее познавательное развитие ребенка рассматривается как результат последовательных превращений двигательного акта [18, с. 12].

Недооцененными в психологии остались идеи Валлона о роли тонуса (поз и локомоций) в качестве некоторого посредника между познавательной и двигательной функцией в процессе их взаимного регулирования и взаимного развития. Усвоение социального опыта осуществляется ребенком через подражание действиям взрослых, через копирование с параллельным построением внутренней модели этих действий и путем овладения речью, приводящей к появлению собственно познавательных действий, выделяющихся из действий практических. Происхождение познания из действия позволяет отчетливо обнаружить активную природу чувственного познания, его зависимость от продуцируемых ребенком движений. Однако активные компоненты рационального познания в концепции Валлона в явном виде не выделены.

Проблема познавательного развития стоит в центре психологической системы Ж. Пиаже. Его операциональная концепция наиболее последовательно противостоит взглядам на развитие познания как расширение его содержания. По Пиаже, источником и исходной формой познания является действие, но он идет дальше Валлона и прослеживает судьбу самого действия на более высоких уровнях познавательного развития. Основное направление эволюции действия — переход от внешних, материальных и более или менее изолированных действий моторного плана к операциям, которые характеризуются системностью, обратимостью и интериоризованностью (протекают во внутреннем плане). Активная сторона познавательного акта заключается прежде всего в ассимиляции уже сложившимися познавательными структурами (схемами) некоторого нового содержания (подгонка, деформация этого содержания под существующие схемы) и далее в изменении самих ассимилятивных структур как в результате эндогенных процессов, так и главным образом в ходе попыток аккомодироваться к тому новому, что есть в ассимилируемом объекте и что не может вписаться в существующие схемы без их значительной деформации. Любой акт взаимодействия с окружением не может начаться без ассимилятивного звена: «С психологической точки зрения ассимилятивная деятельность... есть, следовательно, первичный факт» (цит. по: [414, с. 81]).

Активность, которая носит одновременно и конструирующий, и компенсаторный характер [289, с. 54], обеспечивает познавательную уравновешенность субъекта и объекта. Это дает основание некоторым авторам характеризовать концепцию Пиаже как гомеостатическую. На самом деле максимальное уравновешивание субъекта с универсумом означает, по Пиаже, максимально деятельностное состояние. Равновесие это никогда не может быть полным; оно носит скорее потенциальный, нежели реальный характер.

91

Познание не есть статическая копия реальности: «Познавать объект — это значит воздействовать на него, значит динамически воспроизводить его, и именно поэтому суть интеллекта — в его деятельной природе» [213, с. 30]. Такую же природу, отмечает Л. Ф. Обухова, имеет и умственный образ. Согласно Пиаже, образ, как и операция, возникает из действия и представляет собой не сенсорный след, а активную копию, интериоризованное воспроизведение движений перцептивного исследования объекта [289, с. 123]. Пиаже выделяет репродуктивные образы (воспроизведение воспринятого ранее) и антиципирующие (мысленное видоизменение знакомых объектов).

Ограниченный характер концепции Пиаже как психологической теории сформулирован им самим в первых строчках одной из самых известных его работ «Психология интеллекта»: «Всякое психологическое объяснение рано или поздно завершается тем, что опирается на биологию или логику» [313, с. 61]. Непреодоленность натуралистического подхода выступает в концепции Пиаже со всей очевидностью, хотя его «биологизм» вплетается в психологический и социальный контекст и связан со стремлением построить психологию как науку, синтезирующую и биологические, и социальные, и логические принципы подхода к объекту исследования» [213, с. 32]. Несмотря на определенную эволюцию взглядов Пиаже на социализацию ребенка⁵, он рассматривает его как существо изначально биологическое, которое лишь постепенно и довольно поздно вовлекается в систему общественных отношений [289, с. 187]. Он не придает решающего влияния первым общениям ребенка со взрослым. Поэтому развитие ребенка Пиаже рассматривал как относительно спонтанный процесс, подчиняющийся прежде всего биологическим законам. Таким образом и активность ребенка в познавательной деятельности не раскрывается им как изначально социальная по своим средствам и механизмам. Еще большие ограничения на характер активности субъекта в мыслительной деятельности накладывает сведение психического к логическому. По мнению П. Я. Гальперина и Д. Б. Эльконина, отождествление интеллекта с системой операций превращает данную систему из средства познавательной деятельности в саму эту деятельность, исключая тем самым необходимость активной ориентировки субъекта в ходе выполнения деятельности, а значит, делает ненужной и саму психику. Подход к психическому как явлению, не включенному в причинный ряд событий, лежит в основе логицизма Пиаже [96, с. 619]. Позиция психофизиологического параллелизма является неизбежным следствием такого подхода [73, с 45] и не дает возможности Пиаже адекватно увидеть активную роль психики в познании.

Особого внимания заслуживает большой экспериментальный и аналитический материал, накопленный современной когнитивной

92

психологией, возникшей «в начале 60-х годов на стыке необихевиоризма, гештальтпсихологии и структурной лингвистики» [75, с. 5]. Поскольку познавательные процессы занимают центральное место среди объектов исследований данного направления, можно ожидать, что активные составляющие этих процессов не могли остаться незамеченными в работах когнитивных психологов. Действительно, человек здесь рассматривается как активный преобразователь информации, и активность эта, как верно отмечает Б. М. Величковский, направлена на конструирование «всего многообразия форм отражения действительности из разрозненных сенсорных данных, накапливаемых в периферических регистрах памяти» [75, с. 10], т. е. сводится к внутреннему преобразованию информации по определенным правилам, аналогично тому, как это делает компьютер [276, с. 38]. Такое ограниченное понимание сущности активности в познании частично преодолевается лишь некоторыми авторами, которые в какой-то степени выходят за рамки собственно когнитивной психологии (Дж. Брунер [59], У. Найссер [276], Дж. Хокберг [478]).

Итак, в качестве первого аспекта познавательной активности можно выделить конструктивный характер познания. «Восприятие можно рассматривать как синтез частично прогнозирующей внутренней (кратковременной) модели, в построении которой участвует и долговременная память, что позволяет использовать прошлый опыт» [22, с. 127]. И. Рок говорит о конструировании как процессе, близком к воображению, когда «в субъективных контурах мы воображаем объект, который точно соответствует конфигурации проксимального стимула» [337, 2, с. 264; см. также 59, с. 18; 173, с. 374; 121, с. 32; 266, с. 262; 276, с. 76; 474, с. 468; 120, с. 16; 478 и др.].

При этом широкое распространение получило понятие схемы как активного элемента в процессах конструирования прогностических моделей. Схемы выполняют функцию связи прошлого опыта с актуальной ситуацией, регулируют протекание познавательного акта или даже инициируют его [229,500, 492, 456, 496, 276 и др.; последние обзоры и библиографию см.: 465 и 449].

Наиболее разработанные варианты «конструктивизма» имеют место в моделях понимания речи, получивших название «анализа через синтез» [229; 472]. Вот как описывает этот процесс Дж. Миллер: «Слушатель начинает с предположения о сигнале на входе. На основе этого предположения он порождает внутренний сигнал, сравниваемый с воспринимаемым. Первая попытка возможно будет ошибочной; если так, то делается поправка и используется в качестве основы для последующих предположений, которые будут точнее. Этот цикл повторяется (почти наверняка бессознательно) до тех пор, пока слушатель не сделает выбора, отвечающего соответствующим требованиям... Выход — это не трансформированный вариант входа, это программа, которой нужно следовать, чтобы породить внутренние представления, используемые для сравнения» [264, с. 251]. При этом, если процесс разворачивается

93

от синтеза более простых элементов к более сложным, говорят об анализе через синтез снизу вверх, а в противоположном случае об анализе через синтез сверху вниз [218, с. 121—124]. Однако, поскольку «в когнитивной психологии доминирует представление, что осмысленность восприятия носит постперцептивный характер» [75, с. 142], то для нее характерно понимание анализа через синтез именно «снизу вверх», от элементов сенсорной данности ко все более сложным и осмысленным структурам (будь то восприятие или мышление).

Существование некоторого механизма предварительного синтеза гипотез, сквозь призму которых осуществляется анализ внешнего мира, иногда приводит к утверждениям об общности природы восприятия, воображения и даже галлюцинации, поскольку во всех случаях налицо вклад некоторой центральной структуры (зрительного «буфера»), генерирующей гипотезы на языке чувственной модальности [473; 488; 502]. Наличие общих элементов в этих процессах невозможно отрицать, однако недооценка принципиальных различий между ними, действительно, таит в себе опасность соскальзывания к субъективному идеализму. Указанная опасность не должна тем не менее приводить к игнорированию совершенно реальных фактов, свидетельствующих о способности организма к «спонтанному» продуцированию «прототипов», «схем», «полуфабрикатов» образов, которые в нормальных условиях никогда не подменяют подлинные образы восприятия. Необходимо прежде всего четко очертить границы тех функций, которые могут выполнять эти «ментальные конструкты» и адекватно понять объективные источники субъективных составляющих психического образа. Именно указанные задачи и не смогла решить когнитивная психология, опирающаяся на компьютерную метафору.

В рамках исследований памяти и внимания было констатировано, что уровень активации тех или иных единиц памяти зависит от двух потоков информации — сенсорной и центральной и что единица, приобретшая максимальный уровень активации в данный момент, оказывает определяющее влияние на процессы восприятия и памяти [229, с. 156]. Это влияние активированных «детекторов памяти» и составляет основу активной обработки сенсорных данных, которые связываются с процессами внимания. Такая трактовка внимания близка к идеям У. Джемса и Н. Н. Ланге и противостоит более ранним подходам к вниманию как пассивному фильтру. Но и «пассивная обработка» сенсорных данных часто не сводится к этим фильтрам. В последних работах Д. Бродбента [459] предвнимательные процессы (предшествующие активной обработке) объясняются снижением порогов к часто встречающимся комбинациям признаков, так что активной обработке подвергаются не отдельные признаки, а их комбинации. В отличие от этого, согласно последним моделям Трейсман [505] отдельные сенсорные признаки находятся в свободно плавающем состоянии и вся конструктивная работа сосредоточена на уровне

94

сознательно протекающего синтеза, интеграции этих признаков в целостный объект под контролем внимания.

Другой подход к вниманию как активному началу познавательной деятельности связан с количественной характеристикой активности. Под вниманием понимается внутреннее усилие, требующее расхода энергии из некоторого ограниченного пула когнитивных ресурсов [484]. Эта концепция близка к энергетическим теориям психического, и, хотя она объясняет некоторые факты, последние относятся скорее к формально-динамическим аспектам познавательной активности и не раскрывают ее содержания.

В когнитивной психологии накоплен большой экспериментальный материал, по соотношению уровней сознательной и неосознаваемой (или не контролируемой сознательно) познавательной активности. При этом неосознаваемые или осуществляющиеся вопреки сознательным установкам познавательные эффекты считаются результатом автоматических, рефлекторных процессов [75, с. 173—180]. Такое утверждение в действительности не является самоочевидным, поскольку, как мы попытаемся показать ниже, познавательные акты могут носить неосознаваемый характер, будучи в то же время инициированы субъектом или некоторой его познавательной подсистемой.

Результаты ряда конкретных исследований, проведенных психологами когнитивистской ориентации, будут описаны при обосновании отдельных положений о сущности и механизмах активности субъекта в познании.

В плане общей критической оценки когнитивной психологии следует прежде всего отметить ее натурализм и выраженную тенденцию к редукционизму, вытекающие из самой сути компьютерной метафоры. Фактически непреодоленным оказался и разрыв между познанием и действием; последнее рассматривается как внешнее условие успешности познавательного акта или как способ проверки его результата. Механизмы познавательной активности, включая такие выраженные ее формы, как творческий синтез, связаны в основном с обработкой впечатлений, вызываемых внешними стимулами. Именно в этом пункте наиболее последовательная критика установок, доминирующих в когнитивной психологии, дана американским психологом Дж. Гибсоном.

Гибсон делает весьма принципиальный шаг в определении того, на что направлена познавательная активность субъекта. Он отрицает признаваемую почти всеми психологами неоднозначность связи между стимулами и чувственными впечатлениями. По его мнению, познавательная активность заключается не в сложной переработке исходных впечатлений (ощущений), а в выделении переменных стимуляции более высокого порядка прежде всего за счет двигательной активности организма. Стимуляция с самого начала является упорядоченной, а не мозаикой воздействий и поэтому несет в себе безгранично богатую информацию о любых свойствах объектов. Восприятие, утверждает Гибсон, является прямой функцией стимуляции. «Предлагается полностью отказаться

95

от понятия ощущения как первоосновы феноменального опыта и, таким образом, очистить психологию от упорно сохраняющегося мнения, что сенсорные впечатления являются предпосылкой других впечатлений... Ощущения — случайные отголоски восприятия, а не причины его» [105, с. 155—156]. Соответственно и развитие восприятия в ходе обучения заключается, по мысли Гибсона, не во все большем обогащении исходных чувственных данных, прибавлении к ним чего-то из прошлого опыта и памяти, а во все более тонкой дифференциации исходно не расчлененного комплекса стимулов [106, с. 185].

Акцент на зависимости восприятия от стимуляции следует оценить положительно. Гибсон действительно вносит вклад в преодоление представлений об изолированном от мира субъекте, подчеркивая гораздо более тесную связь познающего субъекта с познаваемым миром, чем другие теоретики. Но делается это, к сожалению, однобоко, а именно за счет недооценки активности познающего субъекта, которая сводится к движениям, действиям, направленным на вычленение стимульных переменных высоких порядков. Однако всякое такое действие имеет смысл и приводит к определенному результату, если оно не случайно, а подчинено некоторой цели, направлено на получение некоторого ожидаемого результата. Тогда опять необходимо встает вопрос об исходном знании, направляющем эти действия. Но как раз против необходимости такого знания и направлен основной пафос концепции Гибсона. Он уделяет слишком мало внимания тому, что делает ту или иную комбинацию энергетических потоков стимулом для данного организма. Здесь не помогает прямая ссылка на потребности (ведь стимул не может их прямо удовлетворить), и необходимо признать наличие промежуточных познавательных образований. Но в целом экологическая теория Гибсона позволила получить важные аргументы против субъективистски ориентированных концепций восприятия.

Параллельно с развитием представлений о познавательной активности в необихевиоризме и когнитивной психологии, которое привело к созданию или переосмыслению таких понятий, как частичная антиципирующая реакция, ожидание, перцептивная гипотеза (термин, предложенный Д. Кречевским), вероятностное предположение (наилучшая ставка), проба-и-проверка, схема, конструктивный синтез и т. п., продолжалась разработка понятия схемы и в европейской психологии. Понятием этим в значении, близком к тому, которое в него вкладывал Рево д’Аллон, пользовался английский психолог Ф. Бартлет, прежде всего в контексте объяснения механизмов памяти. «Схема представляет собой активную организацию прошлых реакций или прошлого опыта, которая, как следует предполагать, всегда принимает участие в любой хорошо приспособленной органической реакции» [453, с. 201].

Понятие схемы широко используется П. Фрессом [468], который определяет ее применительно к восприятию как способ соприкосновения прошлого опыта со стимулом. М. Верной [506]

96

считает, что понятие схемы адекватно описывает некоторую познавательную конструкцию, опосредующую влияние потребности на восприятие стимуляции. Это позволяет преодолеть упрощенное представление «нового взгляда» о прямом влиянии потребности на результаты познавательной деятельности. Как и Фресс, она видит в схемах не только способ фиксации устойчивых характеристик того или иного класса объектов, но и возможных действий с ними. Аналогичным образом использует понятие схемы и Ж. Пиаже, делая при этом больший акцент на ее действенном компоненте: «Схема — это познавательная структура, относящаяся к классу сходных действий, имеющих определенную последовательность, указанная последовательность обязательно представляет собой прочно взаимосвязанное целое, в котором составляющие его акты поведения тесно взаимодействуют друг с другом» [414, с. 78]. При этом подчеркивается ее активный характер — это канва действия, имеющая тенденцию к самовоспроизведению, повторению. Ребенок, освоивший ту или иную схему поведения, многократно повторяет ее без всякого прагматического мотива ради упрочения самой схемы и распространения ее на новое содержание. Она представляет собой как бы подвижную рамку, последовательно прилагаемую к различным содержаниям.

Таким образом, схема, по Пиаже, прямо связана с проявлением основной формы познавательной активности — актом ассимиляции, являясь одновременно и его условием и его результатом. Прогрессивная дифференциация схем ведет к прогрессивной дифференциации ассимилируемых ими внешних объектов. При этом взаимная координация и даже ассимиляция схемами друг друга приводит к образованию сложных структур «вложенного» типа и обеспечивает включение любой частной схемы в целостную познавательную организацию человека. Аккомодация схем как следствие деформирующего влияния на них со стороны ассимилируемых объектов является формой пластичности познавательных структур, их изменения в сторону большей адекватности внешнему миру. Определение схемы как подвижной рамки, канвы действия сближает ее с категорией формы. В то же время способность самой схемы выступать объектом ассимиляции другой схемой делает возможным ее кристаллизацию в качестве элемента содержания.

Попытку синтеза идей, стоящих за понятием схемы, которое разрабатывалось как в европейской, так и американской психологии в контексте анализа познавательной активности, предпринял один из основателей когнитивной психологии У. Найссер, желая пересмотреть направление ее развития. Он дает определение познавательной активности как активности, связанной с приобретением, организацией и использованием знания [276, с. 23]. С одной стороны, Найссер выступает против гипертрофирования творческого вклада воспринимающего в процессе познания, когда он рассматривается в качестве единственного источника формообразующего начала, привносимого в хаос впечатлений, идущих извне; с другой стороны, он не принимает точку зрения Гибсона, до предела

97

минимизирующего вклад прошлого опыта воспринимающего в перцептивный акт. Именно схема выполняет, по Найссеру, роль своеобразного посредника, «через которого прошлое оказывает влияние на будущее; уже усвоенная информация определяет то, что будет воспринято впоследствии... Схема играет решающую роль в каждом перцептивном акте» [276, с. 43—44]. Основная функция схемы — предвосхищение событий или изменений во внешнем мире, которые должны наступить, а эти предвосхищения, в свою очередь, являются необходимыми звеньями процесса восприятия или сбора информации об этих событиях и объектах.

Уточняя свое понимание схемы, Найссер пытается дать возможно более полное определение. «Схема — это та часть полного перцептивного цикла, которая является внутренней по отношению к воспринимающему, она модифицируется опытом и тем или иным образом специфична в отношении того, что воспринимается. Схема принимает информацию, как только последняя оказывается на сенсорных поверхностях, и изменяется под влиянием этой информации; схема направляет движения и исследовательскую активность, благодаря которым открывается доступ к новой информации, вызывающей в свою очередь дальнейшие изменения схемы» [276, с. 73]. Понятие широкой ориентировочной схемы Найссер использует как синоним когнитивной карты, выступающей в роли контекста для любой отдельной схемы, подобно тому, как схема, способная принять информацию о настольной лампе, есть часть ориентировочной схемы кабинета, способной принимать информацию о кабинете и направлять переместительные движения в нем. Таким образом, всякая схема является вложенной в более широкую схему, регулирующую действия в бо́льших по масштабам пространственно-временных интервалах. Образ, по Найссеру, не картинка в голове, а некоторое перцептивное предвосхищение или план сбора информации из потенциально доступного окружения, синоним перцептивной готовности. Здесь следует сделать оговорку, что в англоязычной литературе под образом (image) имеется в виду образ-представление, элемент воображения, возникающий в отсутствие соответствующей ему сенсорной стимуляции [466, с. 129; 481, с. 3]. Когда говорится об образе восприятия, употребляется термин «перцепт». С точки зрения Найссера последнее понятие необходимо лишь для объяснения случаев иллюзорного восприятия.

Функционирование схемы не требует особого внешнего источника энергии, поскольку сами познавательные схемы являются частью еще более широких «схем-мотивов», воспринимающих информацию и направляющих действия в более крупном масштабе [276, с. 75].

Для обоснования своей концепции Найссер использует большой эмпирический материал, но особый интерес представляет разработанная им методика избирательного смотрения. На один и тот же экран проецируются два ряда изображений, представляющих собой серию взаимосвязанных последовательных событий, например,

98

две записанные на видеомагнитофон спортивные игры. Испытуемого просят наблюдать только за одной игрой и игнорировать вторую. Для контроля за эффективностью выполнения этой инструкции испытуемый должен нажимать на ключ при каждом целевом событии, например, при каждом ударе по мячу. Оказалось, что при темпе 40 событий в минуту было одинаково легко следить за игрой как в случае, когда она демонстрировалась отдельно, так и при наложении ее на другую игру. Это следовало и из отчета испытуемого и из объективных данных (процент ошибок). Результаты ухудшались лишь в тех случаях, когда испытуемого просили следить за обеими играми одновременно. «Испытуемый не видит иррелевантную игру точно так же, как он не слышит вторичное сообщение в задаче на избирательное слушание, хотя он и отдает себе отчет в том, что нечто другое также присутствует» [276, с. 103]. Поскольку два ряда изображений не отличаются по локализации или модальности, а только по своей внутренней структуре, то различие в их восприятии, по справедливому предположению Найссера, может быть объяснено лишь присутствием в одном случае и отсутствием в другом предвосхищений наблюдаемых событий, без которых соответствующая стимуляция не может включиться в перцептивный цикл.

Аналогичные результаты еще раньше были получены в экспериментах с избирательным слушанием. При этом те или иные слова из иррелевантного сообщения могли оказаться воспринятыми, если они хорошо вписывались в контекст релевантного сообщения. Существенно, что при этом испытуемый чаще всего не замечает, что происходит интерференция двух сообщений. В экспериментах Морэя показано, что почти всегда испытуемый реагирует на свое имя, произнесенное в иррелевантном сообщении [277, с. 285], Д. Бродбент объясняет этот факт тем, что очень прочная «установка на ответ» может пересилить заданную инструкцией «установку на стимул» [58, с. 273]. С точки зрения Найссера при определенной тренировке человек способен выработать навык «двойного внимания», когда параллельно может осуществляться предвосхищение двух рядов событий, если их предвосхищающие схемы достаточно различны. Навык реагирования на произнесение своего имени, когда человек поглощен другим делом, вырабатывается в процессе жизни у всех людей.

Концепция У. Найссера безусловно представляет собой шаг вперед в развитии представлений об активной природе познавательных процессов в западной психологии. Весьма убедительна его критика «теорий внутренней переработки информации», которые представляют процесс познания в виде извлечения «знаний» из хаоса сырых рецептивных данных «на входе» за счет все более сложной их переработки и сравнения с хранящимися в памяти результатами прежних актов такой же переработки [276, с. 37—38]. Представляет интерес его антименталистская трактовка образа как момента в циклическом процессе взаимодействия субъекта с объектом, связанного с предвосхищением характеристик стимуляции

99

и последствий собственных действий. Вместе с тем его концепция явно проигрывает в сравнении с подходом, развитым в советской психологии при решении аналогичных проблем. Это же отмечает Б. М. Величковский во вступительной статье к русскому переводу книги У. Найссера «Познание и реальность» [275, с. 5—15].

Попытка заменить понятие образа понятием схемы открывает путь для интерпретации продуктов психического отражения как необязательно сохраняющих сходство с отражаемой реальностью. Схема может иметь весьма условную связь с тем, что она изображает. Найссер опирается на представление о человеческом поведении как имеющем адаптивный, приспособительный характер, «активность в конечном счете оказывается активным приспособлением к существующим условиям» [276, с. 14]. Акцент на предвосхищении лишь как на попытке угадать, подстроиться к тому, что должно произойти, отодвигает на второй план проблему творчества, преобразовательного воздействия на мир. В основе творческого отношения человека к миру лежат не биологические, а социальные закономерности, которые остались вне поля внимания Найссера. Специфику речи Найссер видит прежде всего в большей условности, нежесткости связи слова с обозначаемым предметом, что облегчает включение его в различные предвосхищающие схемы. Процесс восприятия речи рассматривается им по аналогии с восприятием физического объекта через сенсорные данные.

Нельзя не сделать замечания и по поводу понимания им связи познания с действием. Действие здесь не выступает в качестве самой формы освоения действительности; оно делает доступной ту или иную информацию, облегчает ее получение, но сами перцептивные схемы берут свое начало в некоторых врожденных координациях. Наконец, хотя Найссер и утверждает, что в схеме представлена не только форма, но и содержание, сам контекст употребления этого понятия в качестве объяснительного делает акцент на его инструментальном характере. Это явствует из того, что процесс наполнения схемы определенным содержанием (сбор информации в терминологии Найссера) происходит в моменты ее функционирования в качестве компонента перцептивного цикла. Когда же она выступает самостоятельно, схема проявляет себя как образ, который в свою очередь есть не что иное как план сбора информации [276, с. 145]. Но «план сбора» это именно форма, которой еще предстоит наполниться содержанием. На самом деле образы памяти, образы-представления безусловно имеют ярко выраженный содержательный аспект и, решая многие задачи в плане образа, мы извлекаем из него богатую информацию — примером может служить так называемое визуальное мышление [450; 25; 297; 439], с особой яркостью проявляющееся у людей с повышенной способностью к визуализации, у которых может наблюдаться даже смешение мира реального и мира воображаемого, размытость границ между ними [249, с. 88; 246, с. 79].

100

Найссер говорит о наличии «устанавливаемых культурой схем» [276, с. 198], но эти схемы скорее просто сосуществуют со схемами, развиваемыми в ходе индивидуального опыта, надстраиваются над последними, а не входят в саму плоть любого акта человеческого восприятия. Даже рассматривая проблему значения и категоризации в восприятии, он не вводит ее в контекст причинных рядов социально-культурных, а тем более культурно-исторических событий. Значительно больше внимания уделяется этим проблемам в концепции Дж. Брунера, что делает его взгляды по ряду вопросов близкими к тем, которые разрабатываются в советской психологии [173, с. 6]. А. Р. Лурия отмечает, что этот факт в значительной степени связан с влиянием, которое оказали на Брунера работы советских психологов и прежде всего культурно-историческая концепция Л. С. Выготского, «на которого Брунер многократно ссылается, относя его к числу своих учителей» [59, с. 6—7].

Но еще до знакомства с работами Выготского, в период формулирования идей «нового взгляда», Брунер ввел понятие социальной перцепции для обозначения тех моментов восприятия, которые детерминированы социальными факторами (см. напр., описанные выше эксперименты, выявившие влияние социального происхождения детей на переоценку величины монет по сравнению с картонными кружками). Позже этот термин получил вторую жизнь в социальной психологии, где он используется для обозначения специфики восприятия социальных объектов — других людей, групп и более широких социальных общностей [14, с. 5; 259, с. 5], а также социальных событий и связей [479, с. 213—214].

Особый интерес представляют проведенные им исследования по влиянию социума и культуры на ход познавательного развития ребенка, которые действуют как «усилители» его двигательных, сенсорных и мыслительных возможностей [173, с. 26]. Действенное, образное и символическое представление мира и составляют последовательные ступени в развитии познавательной функции. Каждая форма представления (презентации) мира строится на своих врожденных примитивных аналогах через приобщение ребенка к культуре и действенный контакт с внешним миром.

Познавательная активность, согласно Брунеру, проявляется в следующих моментах: (1). Познание мира является самоподкрепляющейся деятельностью. Уже в раннем детстве беспомощность ребенка сочетается с его постоянным любопытством к окружающему миру [173, с. 28]; (2). В процесс познания необходимо включается действие, которое в сочетании с вызываемыми им сенсорными эффектами образует основу исходных форм репрезентации мира [173, с. 42]; особое значение он придает реафферентации в терминологии Р. Хелда [475]; (3). Процесс познания протекает в форме выдвижения гипотез их проверки и принятия решений. «Аналитически можно сказать, что восприятие начинается с некоторого ожидания или гипотезы» [59, с. 84]. Это обеспечивает организму не только реагирование на актуальные события, но и

101

предвосхищение их; (4). Познание есть не простое копирование, презентация мира, а активное построение модели мира, «которая лишь частично и время от времени может сопоставляться с поступающей извне информацией» [173, с. 374]. Модель мира и является целостной системой ожиданий, из которых берут свое начало конкретные гипотезы [59, с. 87].

Принципиальное значение для общей оценки концепции Брунера имеет характер постулируемых им познавательных гипотез. В этих гипотезах содержится предположение относительно категории, к которой может быть причислен тот или иной объект. «Основное допущение, которое мы должны принять с самого начала, состоит в том, что всякий перцептивный опыт есть конечный продукт процесса категоризации... восприятия имеют родовой характер в том смысле, что все воспринимаемое относится к некоторому классу и лишь через него приобретает свое значение» [59, с. 15]. Не вызывает сомнения такой характер гипотез в случае мышления, но, оказывается, он распространяется Брунером и на ощущения [59, с. 14—15]. Если принять во внимание, что акт категоризации основывается на логическом выводе (пусть и бессознательном), и это подтверждает сам Брунер [59, с. 23], то становится совершенно отчетливым тот рационалистический крен, который характерен для обсуждаемой концепции.

Возможно, это является прямым следствием несколько упрощенных попыток вскрыть влияние социальных и культурных факторов на все уровни познавательного процесса. Если сущность акта восприятия, а тем более ощущения исчерпывается отнесением источника стимуляции к тому или иному классу объектов, это означает, что происходит игнорирование всего индивидуально неповторимого, которое присутствует в данном объекте и которое теряется в акте логического вывода, завершающегося выбором адекватной категории. Конкретное знание, данное через чувственный образ, обладает неизмеримо более богатым содержанием и именно оно часто служит стимулом и источником того живого созерцания, которое питает творчество. В связи с этим Л. А. Венгер отмечает, что совершенно уникальный и неродовой опыт вообще не может существовать согласно концепции Брунера [78, с. 95].

Серьезное возражение вызывает и позиция, которую Брунер формулирует следующим образом: «Мы давно уже отказались от уподобительной теории восприятия» [59, с. 18]. Модель мира как основной результат познавательной активности представляет собой упорядоченную систему различных взаимосвязанных категорий, обладающих разной степенью готовности. Эта модель может выступать в роли хорошего инструмента для совершения логических выводов, принятия решений о действии и даже контроля за его осуществлением, но она не может претендовать на роль образа мира, результата отображения его в сознании человека. Как и в случае найссеровской схемы, здесь вполне допустим (и даже активно утверждается) условный, символический характер связи между познаваемыми объектами и результатами познавательной

102

деятельности. Философский анализ понятий «образ» и «модель» показывает, что между ними существуют значительные различия: образ является результатом взаимодействия двух систем, в ходе которого устанавливается определенное соответствие между оригиналом и его отображением; модель же привносится в процесс извне и не находится в причинной связи с объектом [193, с 34; 401, с. 124]. Не случайно Брунер употребляет и термин «кодирование окружающей среды» [59, с. 19], также предполагающий произвольность, условность связи между кодом и тем, что кодируется. На некорректность использования этого понятия для описания процессов психического отражения указывал Леонтьев [225, с. 12].

Нельзя не согласиться с замечаниями А. Г. Асмолова о том, что и в концепции Брунера и во многих других западных теориях восприятия игнорируются такие его фундаментальные качества, как предметность и пристрастность образов [28, с. 103]. Реально образ сливается с предметом в нашем восприятии, а набор категорий, к которым мы отнесли тот или иной объект, всегда остается его более или менее точным описанием. Категория, класс суть логические понятия, компоненты логического вывода, и они не могут быть пристрастными сами по себе. Можно сказать, что в ряде пунктов своей концепции Брунер не преодолел компьютерную метафору, т. е. он представляет процесс психического отражения как процесс переработки поступающей на вход информации, завершающийся логическим суждением об отнесении этой информации к тому или иному классу (категории).

Необходимо сделать замечания и в отношении тех аспектов концепции Брунера, которые составляют ее сильную сторону. Речь идет о детерминации познавательной деятельности со стороны общества и культуры. По Брунеру, «через культуру общества» ребенок получает только усилители своих двигательных, сенсорных и мыслительных возможностей [173, с. 26]. Это, в частности, следует и из признания врожденного характера исходных категорий [59, с. 17; 173, с. 57]. Но сказать, что язык и культура только усиливают возможность ребенка в познании мира, — значит не сказать самого главного — что они формируют саму потребность в познавательной деятельности в собственном смысле этого слова. Игнорировать качественное различие между познавательной деятельностью человека, имеющей общественно-исторический характер, и ориентировочно-исследовательской «деятельностью» биологического типа — значит отказаться от исторического понимания природы этого феномена. Несколько абстрактный характер понимания Брунером культуры и общества отмечает В. В. Давыдов на примере исследований познавательного развития детей. Брунер не учитывает, что своеобразия культуры и общества, в котором живет ребенок, сами во многом определяются социально-экономическими условиями жизни [173, с. 12].

Для понимания детерминант познавательной активности субъекта, связанных с влиянием общества и культуры, важное значение

103

имеют так называемые кросс-культурные исследования познавательных процессов, которые получили свое развитие в начале XX века под влиянием идей французской социологической школы. Немногочисленные исследователи этой проблемы предшествующего периода исходили из противоположных представлений о детерминации общественных и культурных явлений со стороны особенностей познавательных процессов. Впрочем, такая тенденция характерна и для некоторых современных теорий, например, для когнитивистски ориентированной социальной психологии [15, с. 92].

Наибольшую известность приобрели труды Л. Леви-Брюля, который в своей работе опирался на литературные источники и свидетельства очевидцев. Он критиковал английскую антропологическую школу, согласно которой: «тот факт, что в человеческих обществах возникают мифы, коллективные представления, подобные тем, которые лежат в основе тотемизма ... — факт этот считается неизбежным следствием самого́ строения «человеческого ума» [210, с. 238]. В противоположность этому Леви-Брюль утверждает, что «определенный тип общества, имеющий свои собственные учреждения и нравы, неизбежно будет иметь и свое собственное мышление. Различным социальным типам будут соответствовать различные формы мышления, тем более что самые учреждения и нравы в основе своей являются не чем иным как известным аспектом или формой коллективных представлений, рассматриваемых, так сказать, объективно» [210, с. 240]. Однако он не мог понять сами коллективные представления как результат конкретной общественной практики людей, их реальной жизни и деятельности [310, с. 21].

Экспериментальные исследования восприятия обитателей Папуа и Южной Индии были проведены У. Риверсом, который показал, в частности, что бытующие представления об исключительных сенсорных способностях «первобытных народов» не соответствуют действительности. Туземцы воспринимают незаметные для европейца детали ландшафта, растений и животных не благодаря повышенной чувствительности органов чувств, а из-за того, что у них сформирована установка на восприятие таких деталей в силу их значимости, информативности как ориентиров деятельности. Таким образом, направление познавательной активности, которое определяется зафиксированными в культуре и языке нормами, в свою очередь зависящими от характера практической деятельности людей, влияет на результаты са́мой элементарной познавательной деятельности, связанной с выделением тех или иных чувственных качеств [198, с. 83]. Особенно явственно выступает влияние культурных образцов «воспринимания» на узнавание предметов, изображенных на картинах или фотографиях. Во-первых, необходимо понимание того, что на картинах изображены именно предметы, т. е. краски и линии вообще что-то изображают, а во-вторых, учет способов изображения, например, передачи воздушной и линейной перспективы [198, с. 86]. Мера адекватности

104

восприятия зависит также от того, какие действия субъекта должна регулировать воспринимаемая ситуация, какого рода ответы требуются от испытуемого. Соответственно он может обратить или не обратить внимание на тот или иной аспект предметности, который потенциально содержится в стимульной ситуации.

Детерминированные культурой и образом жизни аспекты познавательной активности влияют на степень подверженности оптико-геометрическим иллюзиям, на результаты бинокулярного соревнования (когда левому и правому глазу предъявляются одновременно две разные картинки, то привычные для данной культуры видятся раньше, чем непривычные [198, с. 97, 103]). Этими же факторами определяются некоторые перцептивные предпочтения и превосходства одних воспринимаемых характеристик над другими, многие эффекты внимания, памяти и мышления. В связи с этим стали предприниматься попытки выявления в ходе кросс-культурных исследований детерминаций со стороны общества и культуры некоторых глобальных характеристик познавательной активности человека. Наибольшее распространение получили работы с использованием понятия «когнитивный стиль», которое вошло в американскую психологию в начале 50-х гг. для характеристики индивидуальных особенностей в протекании перцептивной и интеллектуальной деятельности [139, с. 161]. При всех различиях в понимании этого термина «общим знаменателем» выступала адресованность когнитивного стиля к процессуальным, а не содержательным характеристикам познавательной деятельности.

Большую популярность и широкую экспериментальную разработку получила классификация когнитивных стилей, предложенная X. Уиткином. Он использовал в качестве измерения, по которому можно упорядочить разные стили, такую характеристику познавательной деятельности, как «глобальность — артикулированность». В случае выраженного артикулированного стиля человек склонен к дробной дифференциации признаков среды и к систематическому различению явлений внешнего мира и тех, которые относятся к его собственному «Я». Глобальный стиль характеризуется целостностью образа ситуации, ориентирующего поведение [508, с. 97]. Указанная классификация имеет и оценочный характер, поскольку развитие познавательной сферы под влиянием социальных факторов связывается именно с переходом от глобального к артикулированному стилю. Правда, как показали последующие исследования, лица с глобальным когнитивным стилем хорошо адаптируются к социальному окружению благодаря повышенной чувствительности к другим людям и «компетентности в межличностных отношениях» [139, с. 165].

Конкретизация предложенной классификации когнитивных стилей применительно к исследованиям восприятия привела к формулированию двух противоположных перцептивных стилей в терминах «зависимый от поля» и «независимый от поля». Позже эти названия стилей фактически вытеснили исходные их определения

105

как глобального и артикулированного, т. е. были распространены на всю когнитивную сферу. Соответственно и определение когнитивного стиля как интегральной характеристики познавательной деятельности строится чаще всего на материале решения перцептивных задач.

Типичным примером тестовой процедуры для определения когнитивного стиля является следующий опыт: испытуемый сидит в темной комнате и смотрит на светящуюся квадратную рамку, внутри которой расположен светящийся стержень, причем длина его несколько меньше, чем сторона рамки. И рамка и стержень могут поворачиваться под любым углом к полу, но центры их вращения совпадают. Стул, на котором сидит испытуемый, также может наклоняться вместе с прикрепленной к нему подставкой для ног. Задача испытуемого состоит в том, чтобы установить стержень в вертикальное положение по отношению к полу. Испытуемые, ориентирующиеся при решении этой задачи преимущественно на положение рамки и плохо учитывающие положение собственного тела на основе проприоцептивной информации, относятся к полезависимым. Поленезависимые испытуемые демонстрируют противоположные результаты.

Многочисленные, в том числе кросс-культурные исследования показали выраженную социальную обусловленность когнитивных стилей [508, с. 99—100; 139, с. 166; 198, с. 105—114]. Особое значение здесь имеют принятые в данной культуре способы воспитания детей: строгость регламентации их поведения взрослыми, степень стимуляции или подавления их самостоятельности и инициативности и т. п. Заслуживает внимания наблюдаемый здесь перенос основных характеристик поведения в целом на собственно познавательную деятельность. Заметим также, что сами культурные нормы связаны и иногда достаточно непосредственно с образом жизни, характером производительной и экономической деятельности данного общества или класса. Так, в исследованиях Дж. Берри была обнаружена прямая зависимость степени артикулированности восприятия у представителей разных народностей от того места, которое занимает в данном обществе охота. Кроме того, он обнаружил, что чем важнее роль охоты в культуре, тем меньше строгости в воспитании детей и тем меньше от людей требуется конформизма [198, с. 110].

Своеобразное преломление получила проблема познавательной активности в когнитивистски ориентированных социально-психологических теориях: теория структурного баланса Ф. Хайдера, теория коммуникативных актов Т. Ньюкома, теория когнитивного диссонанса Л. Фестингера, теория конгруэнтности Ч. Осгуда и П. Танненбаума. Центральной идеей, объединяющей все эти теории, является идея когнитивного соответствия. Она состоит в том, что всякое несоответствие, дисгармония, дисбаланс, которые возникают в когнитивной структуре человека, вызывают тенденцию к их нивелированию, минимизации и восстановлению нарушенного соответствия [15, с. 101]. Эти теории развиты преимущественно на

106

социально-психологическом материале и в большинстве случаев трудно говорить о процессах построения образов в традиционном понимании этого термина. Тем не менее, эти концепции имеют и выраженный общепсихологический аспект в той мере, в какой им приходится постулировать некоторые общие представления о когнитивной сфере человека как таковой. В наибольшей степени на статус общепсихологической претендует теория когнитивного диссонанса Фестингера.

Когнитивный диссонанс обозначает наличие некоторого противоречия между отдельными элементами познавательной структуры (когнициями). Под когнитивной системой понимается взаимосвязанный комплекс знаний об объектах или людях [327, с. 150]. Благодаря тому, что субъект обладает потребностью иметь связную и непротиворечивую систему знаний, он развивает активность в направлении снятия возникшего диссонанса и перехода к консонансу. Сделать это возможно тремя путями: 1) изменить элемент знания, диссонирующий с другим или другими; 2) добавить в когнитивную структуру новые элементы, способные уменьшить диссонанс; 3) постараться избегать тех элементов знания, которые ведут к росту диссонанса. Таким образом, цель познавательной активности состоит не в достижении более адекватного отражения внешнего мира, а в получении сбалансированной внутренне непротиворечивой когнитивной системы. Убедительная критика такого понимания познавательной активности дана в работе Г. М. Андреевой, Н. Н. Богомоловой и Л. А. Петровской [15, с. 151—154]. Один из пунктов этой критики можно сформулировать следующим образом. Активность, направленная на сохранение нарушаемого внешними влияниями равновесия, гомеостазиса познавательной системы, носит в конечном счете реактивный характер, находится в непосредственной зависимости от воздействий извне. Она «выступает здесь лишь как защитный механизм, охраняющий личность от нарушения состояния равновесия когнитивного поля» [15, с. 152]. Причина такой однобокой интерпретации познавательной активности состоит прежде всего в ее замкнутости в рамках когнитивных образований, в том, что она не выведена в область предметной деятельности человека и не направлена на предметный мир, не раскрыта навстречу ему.

Понимание познавательной активности как предметной, т. е. как деятельности, есть еще один шаг в направлении раскрытия ее подлинной природы, который необходимо сделать вслед за признанием социально-культурной детерминированности познавательных процессов человека. Но сделать это можно лишь с позиций марксистской методологии, т. е. приняв марксистскую концепцию человека. Такая цель была прямо поставлена в советской психологии и ее достижениям на этом пути будет посвящен следующий параграф.

Определенные традиции имеет марксистская психология во Франции (Ж. Политцер, И. Мейерсон, А. Валлон, Р. Заззо, Л. Сэв) и других европейских странах. Непосредственно под влиянием работ

107

советских психологов некоторые принципы марксистской психологии, прежде всего, в анализе проблем познавательного развития, стали проникать в американскую психологию (М. Коул, Дж. Вертч [198; 507]).

В свете интересующих нас проблем активности субъекта в построении образа обращает на себя внимание концепция психолога из Западного Берлина К. Хольцкампа, особо подчеркивающего предметный характер чувственного отражения и понимание восприятия как деятельности [480]. Одним из ключевых понятий в его концепции выступает «предметное значение», которое, в отличие от языковых, символических значений, соединяет в себе детерминацию восприятия со стороны общественно-исторического опыта, заключенного в системе значений, с детерминацией со стороны чувственно воспринимаемых воздействий материальных объектов. Для выделения того аспекта восприятия, в котором выражается его деятельностная и предметная природа, Хольцкамп вводит понятие фенографического анализа. Сквозь призму этого анализа процесс восприятия открывается как подлинно предметная деятельность наблюдения. Вместе с тем, отмечают А. Н. и А. А. Леонтьевы, уделяя основное внимание общественно-исторической природе человеческого восприятия, его социальной функции, Хольцкамп не увязал эти проблемы с процессуальной стороной восприятия, с механизмами реализации перцептивной активности, в частности, моторными [220, с. 5].