§ 4. Реализация принципа активности в понятии «образ мира»

Возвращаясь к сформулированному в первой главе принципу активности, рассмотрим, в какой мере удалось реализовать его в предлагаемой интерпретации понятия «образ мира», соответственно трем выделенным параметрам активности.

1. Понимание образа мира как непрерывно генерирующего познавательные гипотезы, которые идут навстречу миру и которые сформулированы в том числе на языке проксимальной стимуляции, предполагает, что любой, даже самый элементарный познавательный акт, завершающийся построением субъективного образа, начинается по инициативе субъекта, т. е. имеет в качестве первого звена процесс, детерминированный внутренней самообусловленностью субъекта. Это представление соответствует формуле А. Н. Леонтьева о том, что «внутреннее (субъект) действует через внешнее и этим само себя изменяет». Если перевести это положение на условный язык схем, то можно сказать, что любой познавательный акт идет не по схеме C — (стимул) — О (образ) —P (реакция) и даже не по схеме С₁—O₁—P₁—С₂—О₂ и т. д., а скорее по схеме O₁—C₁—P₁—О₂—С₂—Р₂ и т. д. в том случае, если познавательная деятельность возникает в ответ на рассогласование прогнозируемой стимуляции и реально поступающей на вход (подчеркиваем не любой стимуляции, а прогнозируемой и не самой стимуляции, а рассогласованием ее с ожидаемой). Однако чаще, по-видимому, познавательная активность начинается не с акта уже совершившегося рассогласования, а с действия, пробующего, тот ли мир, за что

165

он себя выдает, соответствует ли моей гипотезе. Тогда познавательный акт приобретает вид О₁—Д₁ (действие) — С₁ (модифицированная действием стимуляция) — О₂—Д₂—С₂ и т. д.

2. Такая интерпретация познавательного акта делает его относительно независимым от непосредственно данной наличной ситуации, ибо формирование познавательных гипотез осуществляется на основе гораздо более широкого контекста, т. е. с участием событий, далеко отстоящих во времени и пространстве от момента инициации акта.

3. Наиболее важный момент реализации принципа активности состоит в интерпретации познавательных процессов как особых форм человеческой деятельности. Но сам образ, как мы отмечали выше, не может быть сведен к деятельности, растворен в ней. В то же время, нельзя не согласиться с замечанием Н. Ф. Талызиной, что в образе самом по себе теряется специфика психики как деятельности [382, с. 30]. Отсюда следует, что образ есть момент движения деятельности. В. В. Давыдов следующим образом формулирует эту проблему: «Главными процессами деятельности выступают интериоризация внешней ее формы, приводящая к субъективному образу действительности и экстериоризация ее внутренней формы как опредмечивание образа, как его переход в объективно идеальное свойство предмета» [125, с. 40]. Рассматривая во втором параграфе центральную проблему главы — соотношение образа и деятельности, мы более подробно остановились на зависимости целостного образа мира от деятельности в генетическом плане и необходимости отражения в образе мира самой деятельности. Но при анализе активной природы психического образа на первый план выступает именно зависимость деятельности от образа — процесс опредмечивания образа, раскрывающийся в ходе функционального анализа.

Понимание образа как момента движения деятельности действительно уничтожает его самоактивность, возможность непосредственного взаимодействия образов [382, с. 30]. Но если активность образов в форме их непосредственного взаимодействия теоретически неприемлема, то инициирующее и регулирующее влияния образов на деятельность (прежде всего образов-целей) являются модусом их существования. Именно активное функционирование образов в деятельности, их влияние на деятельность, продуктами которой они сами являются, служит основанием для выделения образа в самостоятельную реальность, не сводимую к деятельности.

Но такая взаимозависимость образа и деятельности, их влияние друг на друга порождает еще одну трудную проблему, на которую указывает, в частности, К. А. Абульханова-Славская: «Откуда в плане функциональном может возникнуть совершенно специфическая для психики регуляторная ее функция по отношению к деятельности, если сама психика выведена из деятельности и ее существенные определения совпадают (если не тождественны) с определениями материальной предметной деятельности

166

человека» [6, с. 240]. Б. Ф. Ломов справедливо отмечает, что трудно предложить универсальную формулировку связи психического отражения и деятельности [240, с. 124]. Такая связь действительно по-разному выступает в плане генетического и функционального анализов, на что указала Абульханова-Славская. По мнению В. П. Зинченко отмеченное ею противоречие является не формальным, а содержательным и даже конструктивным [154, с. 9]. А. Г. Шмелев считает, что «взаимоотношение психики и деятельности нельзя описать с позиций классической логики, так как здесь мы находим яркий пример парадоксального множества, содержащего себя в качестве элемента» [429, с. 57]. Это однако не отменяет, а напротив, предполагает необходимость дальнейшего всестороннего анализа проблемы образ (психика) — деятельность.

Чтобы активность психики (образа) в функциональном плане не вступала в формальное противоречие с ее зависимостью от деятельности в плане генетическом, нужно показать активные обратные влияния образа на деятельность уже в рамках генетического анализа. С другой стороны, мы обязаны показать активную роль действия, деятельности, как она обнаруживается в функциональном плане. Вопросы эти мы до сих пор не обсуждали. Важный материал для ответа на них содержит теория психических действий (прежде всего действий перцептивных) [149; 150; 15; 92; 84; 78; 317; 318; 100; 158;409; 436; 382; 116 и др.], а также разработанные в ее рамках представления об оперативном образе. Особое значение для построения «моста» между образом и действием имеют представления об эффекторном оперативном образе [298; 299].

Пропасть между образом и действием была бы непреодолима, если бы действия рассматривались лишь как «вспомогательный инструмент, производящий отбор нужной информации, создающий оптимальные условия для ее переработки» [78, с. 74]. Но в теории перцептивных действий они рассматриваются «как механизмы самого построения образов», входят в саму плоть образа [78, с. 74]. По предположению Н. Н. Поддьякова, существует два типа таких действий: «Один тип — внутренние действия как результат интериоризации внешних действий... Второй тип — действия, формируемые одновременно с формированием внешнего действия как его управляющее звено..., благодаря чему внешнее действие выступает как единое целостное образование... Такие действия по своему содержанию и структуре принципиально отличаются от внешних действий, в тесной связи с которыми они формируются» [318, с. 14].

Отправляясь от этих положений, можно указать на активную роль образа в генетическом плане и активную роль действия в плане функциональном. Так, прежде чем сформируется любая новая деятельность или новое действие, которые приведут к возникновению новых образов, вернее, к обогащению образа мира, эта деятельность или действие должны быть как-то отражены на основе

167

уже существующих образов [148, с. 202]. Без активной ассимиляции имеющейся системой образов демонстрируемого образца новой деятельности эта деятельность не сможет быть воспроизведена даже во внешней материальной форме. Именно тот тип внутренних перцептивных действий в плане образа, согласно Поддьякову, придает целостный и связный характер любой внешней деятельности, выполняет роль воссоздания образца этой деятельности «из материала, имеющегося в распоряжении субъекта» [78, с. 75]. Без такого активного воссоздания образца, под контролем которого строится новая деятельность, последняя не сможет сыграть свою ведущую роль в развитии отражения.

Другое дело, что будучи реализована, новая деятельность испытает на себе сопротивление внешней реальности, отразит ее в своей структуре и создаст в качестве своего продукта новый, более совершенный и адекватный образ. Этим она проявит свое ведущее значение в плане развития отражения, в плане функционирования новых образов. Этим она обнаружит свою роль посредника, через которого объективная реальность входит в сферу нашей субъективности, обогащает ее. Процессы такого рода обеспечивают одно из двух главных направлений деятельности — переход объекта в субъект, объективного свойства в его субъективный образ. Вторая линия движения деятельности — переход субъекта в объект, объективация и опредмечивание субъективного образа — осуществляется при ведущей роли образа, направляющего и регулирующего процесс деятельности.

Но и здесь не менее очевидна активная роль движения, действия, деятельности. В самом деле, актуализация того или иного образа (или фрагмента образа мира, в нашей терминологии) всегда осуществляется в контексте задач текущей деятельности. В бодрствующем состоянии мы никогда не прекращаем действовать. Так называемое бездействие — это тоже форма действия. Ведь принятие решения о «недействии» в той или иной ситуации часто является очень ответственным, приобретает характер подлинного поступка и предъявляет не меньше, если не больше, требований к внутренней деятельности в плане образа.

Все, что было сказано выше о соотношении образа и внешней чувственно-материальной деятельности, можно повторить с небольшими поправками и по поводу соотношения образа и деятельности внутренней, осуществляющейся в форме викарных перцептивных действий, по В. П. Зинченко, действий мнемических, умственных и т. д. Различие, в частности, состоит в том, что объектом такой деятельности являются ранее усвоенные знания в форме других образов или средств деятельности (законы логики, например).

Учитывая изложенное, можно дать следующий ответ на безусловно обоснованный вопрос К. А. Абульхановой-Славской, приведенный выше. Психика именно потому может стать активным началом и подчинить себе деятельность в функциональном плане, направлять и регулировать ее, что и в процессе своего функционирования

168

она не выступает как лишенное всякой самостоятельности начало, полностью зависимое от деятельности, однозначно определяемое ею. Психика выполняет активную роль на всех этапах развития системы «деятельность — образ», начиная с самых первых движений и действий ребенка. Другое дело, что доминирование генетического подхода привело к тому, что эта активная роль психики не исследована достаточно полно и ее ведущая роль в функциональном плане редко подчеркивается.

Подводя итоги обсуждению сущности познавательной активности в процессах порождения и функционирования познавательного образа, отметим, что она заключается не в селективности отражения (сама по себе селекция может быть обеспечена и за счет пассивных фильтров) и не может сводиться к участию моторики в этих процессах (моторика — если говорить именно о факте присутствия движений, а не о целенаправленных действиях — часто носит рефлекторный характер). Активность нельзя отождествить и с процессом выдвижения и проверки гипотез, так как выбор интерпретаций и проверка их адекватности для навязанного извне стимула вполне доступны простым реактивным автоматам. Подлинное существо познавательной активности состоит в способности человека строить исходя из широкого контекста индивидуального и усвоенного общественно-исторического опыта прогностическую модель, вернее, образ мира, непрерывно генерирующий познавательные гипотезы на всех уровнях отражения, в том числе и на языке «чувственных модельностей». Эта способность человека к предварительному синтезу того, что должно быть проанализировано (ср. «анализ через синтез» у С. Л. Рубинштейна) и есть высшее выражение познавательной активности.

Разумеется, всякий раз необходимо делать оговорку, что это лишь одна сторона познавательной деятельности. Последняя не может осуществляться без опоры на процессы реактивного и даже пассивного характера. Но именно эта сторона познавательных процессов обеспечивает им характер деятельности, отличает их от процессов, протекающих на более низких уровнях отражения. В этом смысле принцип активности выступает как ведущий, подчиняющий себе принципы реактивности и пассивности. Однако абсолютизация его, отрыв активной составляющей человеческой деятельности от ее реактивных и пассивных компонентов недопустимы.