IV. Бастарды и «маменькины сынки»
(Магнус Эрлингссон и Свейн-Магнус Астридссон)
Итак, мы видели, что в эпоху бастардов и самозванцев имя Магнус стало обычным и освященным традицией средством для подкрепления прав на престол в том случае, если претендент по тем или иным причинам нуждался в подобном подкреплении. Чаще всего оно использовалось, чтобы закрепить династические права бастарда, причем бастард мог получить его непосредственно от отца-конунга (если был официально признан им при рождении) или присвоить его себе сам, если решил претендовать на престол и подчеркнуть свое происхождение от конунга, будучи уже взрослым.
Во всяком случае, имя Магнус, по-видимому, прочно ассоциировалось с “удачливым” бастардом – бастардом на троне. Оно стало своего рода династическим именем со специфической функцией. К определенному периоду бастард на троне сделался фигурой привычной, и (в силу этой же привычности) хотя бы отчасти легитимной[57]. Время от времени в Скандинавии, как уже упоминалось, появлялись претенденты на престол, чьи права были более сомнительны, чем у бастардов, хотя они и были рождены в законном браке и их принадлежность к королевскому роду не вызывала никаких сомнений.
Речь идет в данном случае о людях, принадлежавших к королевскому роду лишь по женской линии. Таков был норвежский правитель Магнус Эрлингссон (1162–1184), сын Кристин – дочери конунга Сигурда Крестоносца и сестры другого конунга, Магнуса Слепого, таков был и конунг Свейн Астридссон, взошедший на датский престол в 1047 г.
Магнус Эрлингссон, как известно, был конунгом Норвегии, когда Сверрир-Магнус объявил о своих притязаниях на власть. Можно сказать, что успех Сверрира, да и само возникновение такого претендента хотя бы отчасти было спровоцировано нелегитимным происхождением правящего конунга (ср. “то, что Вы говорите мне, будто я не могу быть конунгом Норвегии, мог бы также я сказать Вам, если бы я помирился с Вами, поделившись отчим наследством, ибо никогда не случалось в Норвегии, чтобы тот, кто не сын конунга, был назван конунгом до того, как ты был назван им, Магнус конунг” [Sv., 68]). Произнося эти слова, Сверрир опирался, по-видимому, на закон, традиционно приписываемый в сагах Олаву Святому: “тот есть действительный конунг Норвегии, кто является сыном конунга, а не сыном дочери конунга или сыном сестры конунга” (saa einn er rettr konungr i Noregi er konungssun er enn eigi dottursun edr systursun konunga) [Flat., III, 8].
Таким образом, позиция человека, связанного с королевским родом лишь по женской линии, заведомо уязвима: человеку, объявившему себя побочным сыном конунга, можно верить или не верить и в зависимости от этого считаться или не считаться с его притязаниями на власть[58]. Права же законнорожденного родственника конунга по женской линии в любом случае “дефектны”.
Это неполноправие потомков по женской линии, видимо, осознавалось как древнее, исконное и непреложное установление. Недаром закон, согласно которому “каждый его <Харальда Прекрасноволосого – Авт.> потомок по мужской линии должен носить сан конунга, а если он происходит по женской линии, то сан ярла” (hans жttmenn skyldi hverr konungdуm taka eptir sinn fцрur, en jarldуm sб, er kvensifr vжri af hans жtt kominn [Hkr., I, 147-148]), сага приписывает основателю норвежской династии Харальду Прекрасноволосому (X в.)[59].
Интересно, что права побочного ребенка – будь он сыном конунга или простолюдина – безусловно “дефектны” прежде всего, в том новом правовом пространстве, которое формируется христианской культурой и которое не могло не оказывать влияния на Скандинавию XI-XIII в. В то же время в рамках местной правовой традиции побочные дети, как уже говорилось, не слишком сильно отличались от законнорожденных (ср.: [Hoffmann 1976, 28]).
С точки зрения церкви, бастард, теоретически говоря, не должен был наследовать престол, но традиция делала это вполне допустимым. Между тем права потомка по женской линии ничем специальным образом не противоречили церковным установлениям, но при этом отвергались традицией.
Таким образом, в условиях взаимодействия двух правовых культур и права бастарда, и права королевского потомка по женской линии были в определенном смысле ущербны, хотя преимущество здесь явным образом оставалось на стороне бастарда. До тех пор, пока в стране отсутствовали законы о престолонаследии, соответствующие новой христианской эпохе (а вернее, до тех пор, пока эти законы не обросли традицией, и не превратились в общепринятый порядок престолонаследия), династическая регуляция оставалась делом сложным, зависящим от целого ряда подчас случайных обстоятельств.
Существенный перелом в пользу законнорожденных наследников в Норвегии совершается, на наш взгляд, в середине XIII в. при конунге Хаконе Старом[60]. В период его правления явно идет на убыль число самозванцев, претендующих на норвежский престол, правящему конунгу удается успешно с ними бороться и передать власть своему законному сыну.
Показательно в этом отношении публичное заявление конунга Хакона о том, что “никогда его потомки не унаследуют Норвегии, кроме того одного, кто будет происходить из рода королевы Маргареты” [Flat., III, 116]. Королева Маргарета – законная жена Хакона Старого и, следовательно, он берет и на себя обязательство в конце концов передать всю полноту власти своему законнорожденному сыну (хотя у самого Хакона были к этому времени другие, побочные, сыновья)[61]. В то же время, Маргарета – дочь герцога Скули, который в этот период вел политическую борьбу против Хакона, пытаясь закрепить престол за своим побочным сыном по имени Петр. Своим заявлением Хакон заодно декларирует, что если у рода герцога Скули и есть какие-либо права на власть, то они могут быть реализованы не иначе, как через Маргарету.
Таким образом, Хакон решает три столь значимые для нас династические задачи: разделение прав между законными и побочными детьми, устранение сомнительных претендентов и проблему наследования по женской линии.
Норвегию после Хакона действительно наследует его собственный сын от законной жены, королевы Маргареты[62]. Для нас весьма существенно, что Хакон называет этого законнорожденного ребенка именем Магнус. Можно считать, что с тех пор оно утрачивает все свои специфические функции и становится обычным династическим именем.
Однако нас интересует тот период до правления Хакона Старого, когда это имя в течение двух с половиной веков служило удобным средством для того, чтобы в известном смысле компенсировать дефектность, некоторую неполноценность происхождения. Это касалось не только побочных сыновей конунгов, судьбы которых рассматривались выше, но и королевских потомков по женской линии.
Мы ничего не знаем об обстоятельствах имянаречения Магнуса Эрлингссона. Не исключено, что это имя было дано с некоторым расчетом и отражает попытку повлиять на династическую судьбу его обладателя. В отсутствие прямых наследников, происхождение Магнуса, а, возможно, отчасти и его имя[63], в действительности сыграли решающую роль при избрании его конунгом: “Тогда спросили у Николаса сына Скьяльдвер, племянника конунга Магнуса Голоногого, не возьмется ли он быть предводителем войска. Николас ответил, что, по его мнению, надо провозгласить конунгом того, кто происходит из рода конунгов (af konungaжtt vжrн kominn), а предводителем войска сделать того, у кого можно ожидать достаточно ума для этого. Тогда будет и войско легче собрать. Спросили у Арни, отчима конунга, не позволит ли он провозгласить конунгом кого-нибудь из своих сыновей, братьев Инги конунга. Тот ответил, что сын Кристин, племянник Сигурда конунга <Сигурда Рта – Авт.>, по своему происхождению имеет всего больше права быть конунгом в Норвегии (vжri bezt жttborinn til konundуms н Nуregi)” [Hkr., III, 433].
Уже будучи избран конунгом, Магнус Эрлингссон, очевидно, ощущал некоторый недостаток легитимности своей власти. Надо полагать, этот личный недостаток лишь усугублялся общим дефицитом легитимности королевской власти. Определенный кризис возник из-за череды бастардов на престоле и из-за практики разделения страны между несколькими конунгами, начавшейся еще с сыновей Магнуса Голоногого. Этот кризис, несомненно, лишь обострился из-за претензий многочисленных самозванцев.
В попытках легитимизации Магнус Эрлингссон и его сторонники стремились использовать инокультурные образцы, в особенности те, где королевская власть санкционировалась церковью. Необходимо напомнить в этой связи, что Магнус Эрлингссон был первым коронованным и помазанным конунгом в Скандинавии[64].
При этом приближенные Магнуса всячески подчеркивали и эксплуатировали тот факт, что и сам Магнус рожден в законном браке, и его мать была законной дочерью конунга, понимая, однако, что это обстоятельство само по себе не уравнивает его в глазах народа с побочным сыном конунга. Ср. “Эйстейн архиепископ и Эрлинг Кривой часто беседовали друг с другом с глазу на глаз. (Эрлинг, отец Магнуса, спрашивает, соответствует ли увеличение подати, которое предпринял архиепископ, закону Олава Святого). Архиепископ говорит: “Когда Олав Святой давал свои законы, он получал согласие и одобрение всего народа. Но в его законах не говорится, что запрещено приумножать права Бога”. Эрлинг отвечает: “Если Вы хотите приумножить Ваши права, то Вы, конечно, поможете нам также приумножить права конунга”. “Архиепископ отвечает: “Ты уже раньше возвысил сан и власть твоего сына “(aukit hefir юъ nъ брr meр gnуgu nafn ok rнki sonar юнns). И если я противозаконно взял с трендов более высокую подать, то, как я полагаю, ты больше нарушил закон, поскольку тот теперь правит страной, кто не сын конунга (er sб er konungr yfir landi, er eigi er konungs sonr). А это противозаконно и беспримерно здесь в стране”. Эрлинг говорит: “Когда Магнус был провозглашен конунгом норвежской державы, то это было сделано с Вашего ведома и по совету Вашему и других епископов страны”[65]. (Эрлинг уговаривает архиепископа поддержать власть конунга и укрепить его права): “Если Магнус не так провозглашен конунгом, как исстари было в обычае здесь в стране, то в Вашей власти дать ему корону и в согласии с Божьим законом помазать его на царство (at smyrja konung til veldis). И хотя (я не конунг и не из рода конунгов, большинство конунгов на нашей памяти не так хорошо разбиралось в законах и правах, как я. Но мать Магнуса конунга – дочь конунга и его законной жены (en mурir Magnъs konungs er konungs dуttir ok drуttningar skilfengin). Так что Магнус законнорожденный сын дочери конунга (Magnъs er ok drуtningar sonr ok eiginkonu sonr). И если Вы помажете его в конунги, то никто потом не сможет оспаривать его сан (En ef юйr viliр gefa honum konungs-vнgslu, юб mб engi hann taka sнрan af konungdуminum at rйttu). Вильяльм Незаконнорожденный (Viljбlmr bastarрr)[66] не был сыном конунга, однако он был посвящен и коронован (vнgрr ok kуrуnaрr) в конунги Англии, и с тех пор сан конунга сохраняется в его роде в Англии, и все его потомки были коронованы. Свейн, сын Ульва, в Дании тоже не был сыном конунга, однако он был коронован (kуrуnaрr) и с тех пор его сыновья и их потомки один за другим были коронованы[67]. Здесь в стране есть теперь архиепископ. Это высокая честь и слава нашей стране. Так приумножим их. Пусть у нас будет коронованный конунг (konung kуrуnaрan), как у англичан или датчан” [Hkr., III, 461-464].
Единственный пункт, по которому потомок по женской линии мог быть с выгодой для себя противопоставлен бастарду, это законность происхождения (ср.: [Paasche 1948, 134-135])[68]. Внебрачное происхождение явно было недостатком с точки зрения церкви, и поэтому апелляция к законности происхождения была рассчитана, соответственно, на поддержку церкви.
Характерно при этом, что, как мы можем судить по реакции архиепископа Эйстейна, церковь занимала двойственную позицию в этом вопросе. С одной стороны, обычай, согласно которому конунгом мог быть только сын конунга, оказывал сильное влияние на норвежских епископов. С другой стороны, церковь периодически стремилась воздействовать на королевскую власть, а такое воздействие легче было осуществлять в тех случаях, когда претендент имел спорные права на престол. Принадлежащее церкви право помазания и коронации, приумножавшей легитимность королевской власти, являлось немаловажным инструментом влияния на государственную политику.
По-видимому, взаимоналожение церковной традиции и местного права, восходящего к языческим временам, приводило к тому, что в Скандинавии, как и во многих других областях Европы, постепенно складывался такой порядок престолонаследия, при котором монарх должен был быть, во-первых, рожден в законном браке, а во-вторых, – принадлежать к королевскому роду по мужской линии. Разумеется, на всем протяжении существования европейских монархий имели место отступления от указанных правил. Для Норвегии XI-XIII в. – до стабилизации порядка престолонаследия – второе условие было гораздо более весомым, чем первое.
Закон, согласно которому престол должен был занимать законный сын конунга, появляется в XII в., однако еще в течение полувека бастард в глазах общества имел все основания претендовать на власть[69], а у потомка конунга по женской линии такие основания были минимальны.
Замечательно, что в Дании порядок престолонаследия претерпел наиболее значительные изменения при конунге, который был связан с королевским родом именно по женской линии (см. подробнее: [Hoffmann 1976] с указанием литературы; ср. в этой связи также: [Knэtl., 62, 65-71, 149, 166, 196]). Речь идет о том самом Свейне Ульвссоне, которого Эрлинг Кривой, отец конунга Магнуса, упоминает как достойный образец для норвежской династии (ср. “Свейн, сын Ульва, в Дании тоже не был сыном конунга, однако он был коронован и с тех пор его сыновья и их потомки один за другим были коронованы”).
Свейн Ульвссон был законным сыном Астрид-Маргареты, которая, в свою очередь, являлась родной сестрой одного из самых известных датских правителей – конунга Англии и Дании Кнута-Ламберта Могучего (1014-1035) – и дочерью другого конунга – Свейна Вилобородого (ок. 986-965?, 974?, ум. в 1014).
Как известно из саг, Свейн Астридссон получил Данию не от кого-либо из своих родственников из датской династии, а от Магнуса Доброго, сына Олава Святого. После смерти Кнута Могучего в 1035 г., который владел не только Данией, но Англией и недолгое время Норвегией, власть окончательно перешла к его сыновьям. Согласно Адаму Бременскому, Кнут поделил власть между своими законными и незаконными сыновьями следующим образом: законный наследник – Хардекнут (Хёрдакнут в сагах) – получил во владение Данию, а два сына от наложниц остальные владения, Свейн сын Альвивы (не путать со Свейном Вилобородым и Свейном сыном Астрид!) – Норвегию, Харальд – Англию [Adam, 134][70]. Такое положение вещей сохранялось недолго: после смерти своего единокровного брата Харальда, Хардекнут стал владеть также и Англией, а Свейн сын Альвивы уступил норвежский престол призванному из Руси сыну Олава Святого, Магнусу Доброму, и вернулся в Данию.
После смерти Хардекнута в 1042 г. Магнус Добрый – на основании некогда заключенного с Хардекнутом договора – взял власть над датской державой и правил ею вплоть до своей смерти в 1047 г. Перед смертью Магнус Добрый распорядился отдать власть над Данией ярлу Свейну, племяннику Кнута Могучего и своему постоянному сопернику в борьбе за датский престол. С 1047 г. Свейн Астридссон был повсеместно признан как правитель Дании, а в Норвегии окончательно утвердился единоутробный брат Олава Святого, Харальд Суровый.
Таким образом, отношения Магнуса Доброго и Свейна Астридссона, по-видимому, не укладывались в рамки тривиального политического соперничества, сопровождаемого кровопролитными битвами и взаимной враждой. Недаром незадолго до кончины Магнус Добрый отдал на попечение Свейну Астридссону ближайшего родича – своего брата Торира, – по-видимому, опасаясь за его судьбу после того, как тот открыто вступил в конфликт с Харальдом Суровым (см.: [Hkr., III, 116; Бgr., 39; Msk., 142, 144; Flat., III, 330-331]).
В силу указанных обстоятельств своего происхождения Свейн Ульвссон в качестве наследника датского престола оказался в том же положении, что, примерно столетие спустя, норвежский конунг Магнус Эрлингссон. В самом деле, оба могли пользоваться всеми преимуществами законного рождения, но при этом принадлежали к королевскому роду лишь по женской линии. Уже в христианскую эпоху на датском престоле, как и на норвежском, успели побывать побочные сыновья конунга (в Дании это был внебрачный сын Харальда Синезубого – Свейн Вилобородый[71]), а права наследника по женской линии по-прежнему были куда сомнительнее, чем права бастарда.
В то же время в борьбе за датский престол законному сыну Свейну Ульвссону пришлось пройти путь “бастарда-самозванца”. Поскольку его династия потеряла датский престол, а его собственные права на власть были, по крайней мере, сомнительны, Свейн был вынужден добиваться этих прав своими силами: собирать войско, вербовать сторонников, вести сложную политическую интригу. В этой игре ему со временем удалось добиться успеха, причем скорее политического, нежели военного. В начале его деятельности, таким образом, выбор стратегии поведения, выбор “династического имиджа”, был чрезвычайно важным делом.
Будучи законным сыном своих родителей – ярла Ульва и Астрид-Маргареты – Свейн как бы избирает маску королевского бастарда. Из чего же складывается этот образ? Представляется существенным, что Свейн берет себе патроним, производный от имени матери, и становится не Свейном Ульвссоном, а Свейном Астридссоном. Обычно связь с родом отца была настолько важной в Скандинавии, что патроним служил едва ли не наиболее существенным после имени средством идентификации человека. Как правило, имя матери в качестве патронима использовали побочные дети, не имеющие возможности или избегающие декларировать свою связь с родом отца[72].
Так, из уже упоминавшихся знаменитых бастардов по имени матери назывался двоюродный брат Свейна Астридссона – Свейн, побочный сын Кнута Могучего и Альвивы; в источниках он часто фигурирует как Свейн Альвивусон. Норвежский конунг Магнус Слепой (1130-1135, ум. в 1139), побочный сын Сигурда Крестоносца, согласно показаниям некоторых источников, также именовался по имени своей матери: “Магнус конунг, который был прозван сын Боргильд. Его мать была “Боргильд, дочь Олава из Долины” (Magnus konongr er callaрr var Borgilldar sunr. Moрer hans var Borgilldr dotter Olafs af Dale [Fask., 390])[73]. Характерно, что такое наименование не помешало им обоим занять престол в качестве наследников конунга.
Конечно, положение Свейна Астридссона несколько отличалось от положения этих бастардов. Совершенно очевидно, что Свейн использует имя матери потому, что именно оно демонстрирует его принадлежность к королевскому роду, и опускает имя отца не потому, что не имеет на него права, а, прежде всего потому, что оно ему не выгодно. В сагах подчеркивается любая родственная связь с королевской семьей. Если человек не претендовал на престол, такая связь для него, тем не менее, была важна и полезна.
Для знатных семей зачастую единственным средством породниться с семьей конунга были браки с его дочерями, законными и незаконными. Дети, рожденные в таких браках, редко вступали в прямую борьбу за королевский трон, они составляли своего рода “третий эшелон” претендентов на власть, до которых дело, как правило, не доходило. Они и их потомки занимали высокое положения при конунге и иногда подчеркивали свою связь с королевским домом, беря себе в качестве патронима имя матери, если та была дочерью или внучкой конунга[74]. Связь же Свейна Астридссона с королевским родом, датской династией была очень близкой и непосредственной: его мать была не только законной дочерью конунга (Свейна Вилобородого), но, как говорится в сагах, и сестрой двух конунгов (Кнута Могучего и Олава Шведского). Таким образом, по происхождению он был почти равен бастарду-наследнику престола по мужской линии. Его отчество, образованное от женского имени, еще больше сближает его с бастардами.
Точно так же, по имени матери (“сын Кристин”), мог в исторически значимые моменты именоваться и Магнус Эрлингссон, для которого Свейн, по-видимому, в определенной степени служил образцом. См., например: [Hkr., III, 433]; ср. также стихотворный “Перечень норвежских королей”, где обозначение Магнуса по имени матери становится регулярным [Flat., II, 527].
Сколь ни специфичны были мотивы Свейна и Магнуса, побуждающие их использовать имя матери, в результате оказывается, что они именуются как бастарды[75]. Тем самым они неожиданным образом повышают свой династический статус на одну ступень: будучи законными сыновьями, имеющими отношение к королевскому роду по женской линии, они именуются так, как мог бы именоваться один из побочных сыновей конунга[76].
Еще более показательным в этом отношении является второе имя Свейна. Уподобляясь незаконнорожденному сыну Олава Святого, он берет себе имя Магнус[77]. Мы не знаем точно, с какого времени Свейн зовется Магнусом, однако есть веские основания полагать, что это не было крестильным именем, полученным при рождении[78]. По-видимому, он стал именовать себя так уже в зрелом возрасте, и избрание именно этого имени было, на наш взгляд, частью определенной политической стратегии. Необходимо учесть, что к тому времени в скандинавских королевских семьях был известен только один человек по имени Магнус – норвежский конунг Магнус Добрый, сын Олава Святого.
Как было показано выше, процедура имянаречения Магнуса Доброго задала своего рода образец для норвежской королевской династии, причем этот образец, как мы видели, со временем не утрачивает силы, а лишь все более подкрепляется традицией. Вероятно, этот образец оказался значимым не только в самой Норвегии, но и за ее пределами. При этом в Норвегии это имя в значительной степени было обязано своей популярностью не только самому Магнусу Доброму, но и его отцу Олаву Святому, покровителю норвежской державы, фигуре, постепенно приобретавшей житийную авторитетность. Олаву Святому подражали норвежские конунги, дававшие это имя своим бастардам, к его покровительству прибегал Сверрир, присвоивший себе это имя сам. Что касается датчанина Свейна Астридссона, то для него, по-видимому, образцом служил не поступок Олава Святого, приведший к благополучному царствованию Магнуса Доброго, а само это царствование.
Для Свейна Астридссона фигура Магнуса Олавссона была одной из наиболее значимых в его политической биографии. Именно у него он вынужден был с 1043 г. оспаривать власть над датской державой, именно от него он получил эту власть в 1047 г. Позднее, уже сделавшись конунгом Дании, он попытался получить и Норвегию – то, что некогда Магнус Добрый отнял у датчан. Становясь Магнусом, Свейн как бы заявляет о себе как о полноправном правителе Дании и о потенциальном владетеле Норвегии.
Интересно, что в ту же эпоху соперничества между датской и норвежской династиями Харальд Суровый, как мы помним, называет своего старшего побочного сына Магнусом[79]. Создается впечатление, что и здесь имя Магнус играет роль своего рода “талисмана” – держава будет принадлежать тому, кто является его обладателем.
Характерно при этом, что Свейн Астридссон подражает бастарду – Магнусу Доброму – и соперничает с бастардом: Магнусом Харальдссоном. Взяв себе имя Магнус и воспользовавшись именем матери для патронима, он как будто становится таким же внебрачным сыном конунга, как и они. Пользуясь маской бастарда, Свейн-Магнус достиг желаемых результатов – ему удалось закрепить датский престол за своей ветвью рода. Он не только правил Данией сам около тридцати лет, но и сумел стать новым основателем династии, к которому впоследствии на протяжении столетий возводили свой род все датские конунги.
Таким образом, династические судьбы двух наследников престола по женской линии, отдаленных друг от друга во времени и пространстве, еще раз демонстрируют, что имя Магнус в скандинавских правящих домах имело вполне определенную функцию – компенсировать недостатки происхождения и обеспечить удачную династическую позицию. Это относится в первую очередь к королевским бастардам, получающим имя Магнус от отца, но опосредованно в “подражание бастардам” эту функцию мог эксплуатировать любой, кто претендовал на власть и не мог объявить себя законным сыном конунга, будь то самозванец или законнорожденный потомок по женской линии.
Как мы видели на примере норвежской династии, первоначальный образец наречения бастарда Магнусом немедленно подхватывается и многократно повторяется уже на протяжении XI в. В Дании ситуация оказывается отчасти сходной: Свейн Астридссон, подражая Магнусу Доброму, не только взял себе это относительно новое для Скандинавии имя в качестве второго, но и дал его одному из своих побочных сыновей.
События, связанные с жизнью этого мальчика, с одной стороны, весьма значимы для датской королевской династии, а с другой стороны, не слишком хорошо известны и до некоторой степени загадочны. Согласно Адаму Бременскому, Свейн отправил своего сына Магнуса в Рим, чтобы папа совершил над ним обряд посвящения на царство, но в пути Магнус скончался (Cumque rex Suein filium Thore, Magnum vocabulo, Romam transmitteret ut ibi consecraretur ad regnum, infelix puer in via defunctus est [Adam, 164]). По-видимому, так впервые в датской династии была предпринята попытка получить помазание на царство.
Не вполне ясно, почему сын Свейна должен был быть помазан при жизни своего отца. Но каковы бы ни были объяснения этого факта, представляется весьма вероятным, что Свейн отправил в Рим того из сыновей, в ком видел своего непосредственного преемника. Таким образом, очевидно, что наречение именем Магнус могло и в Дании выполнять функцию своеобразной “десигнации”, прижизненного провозглашения наследника.
Неясно также, было ли имя Магнус единственным именем этого сына Свейна. В саге, составленной в Исландии в середине XIII в., старший из внебрачных сыновей Свейна Астридссона назван Кнутом: “Кнут звали старшего, он скончался по пути в Рим при жизни своего отца” (Knъtr hйt enn elzti, hann andaрiz at lifanda feрr sнnum н Rуmferр) [Knэtl., 61]. Возможно, в тексте саги допущена ошибка, поскольку в этом же перечне побочных детей Свейна Астридссона упоминается еще один сын по имени Кнут (будущий конунг Дании – Кнут Святой)[80].
Однако не исключено, что старший из побочных сыновей конунга действительно получил два имени – исконно династическое (Кнут) и христианское (Магнус) – что нередко бывало у членов датской династии (ср.: [Hoffmann 1976, 29-30]). В этом случае наречение одного и того же ребенка именами Кнут и Магнус, по-видимому, отражает попытку отца обеспечить династическую позицию старшего сына сразу двумя различными способами, один из которых связан с давним дохристианским родовым обычаем, а другой с новой “политической модой”.
Имя Кнут являлось традиционным династическим именем для датчан; ближайший по времени конунг с этим именем был Кнут-Ламберт Могучий, правитель, владевший Данией, Англией и Норвегией, обладавший безусловной легитимностью в глазах своих современников и потомков. Он приходился дядей (братом матери) Свейну Астридссону и был тем полноправным представителем рода, на чье наследие претендовал сам Свейн. Известно, кроме того, что в некоторых латинских источниках этот конунг упоминается как Кнут Магнус, причем Магнус, скорее всего, является здесь приименным эпитетом[81]. Не исключено, что когда имя Магнус давалось в качестве второго личного имени при имени Кнут, то учитывались возможности определенной семантической игры, возникающей из-за совпадения крестильного имени и приименного эпитета[82].
На существование определенной связи между Кнутом-Магнусом, сыном Свейна, и знаменитым датским конунгом Кнутом Могучим дополнительно указывает и то обстоятельство, что младший Кнут, согласно “Саге о Кнютлингах”, был отправлен отцом в Рим. Сообщение об этой поездке не может не вызвать в памяти другого свидетельства древнескандинавских источников – о знаменитом путешествии Кнута Могучего в Рим (Румаборг) (см., например: [Fask., 188-189]). Остается добавить, что Кнут-Магнус Свейнссон был не единственным бастардом в датской династии, получившим христианское имя Магнус. В XII в. конунг Эйрик-Давид Ламм (1137-1146) назвал так своего побочного сына, умершего в 1175 г. (об имени Магнус в датской династической традиции см. еще: [Steenstrup 1892-1894; 730; DGP 1941, 877; ср. о появлении имени Магнус в семье конунга Нильса (ум. в 1134), взявшего в жены вдову Магнуса Голоногого [Steenstrup 1918, 51]).
В шведской династии ситуация с именем Магнус, по-видимому, была совершенно иной. Сюда Магнус попадает относительно поздно из Дании и Норвегии в качестве обычного имени, пользующегося определенной популярностью в Скандинавии, но лишенного каких-либо специфических коннотаций (ср.: [Grape 1911, 87]).