Лекция № 8 «прагматические аспекты перевода»

Мы с вами уже знаем, что языковой знак обладает не только семантикой (отношение к обозначаемому) и синтактикой (отношение к другим знакам), но и прагматикой (отношением к пользующимся языком). Знаки языка могут производить на людей определенное впечатление (положительное, отрицательное или нейтральное), оказывать на них какое-то воздействие, вызывать ту или иную реакцию, Способностью оказывать на читателя или слушателя определенное прагматическое воздействие (иначе: коммуникативный эффект) обладает и любое высказывание, и любой текст, Характер такого воздействия определяется тремя основными факторами. Во-первых, это — содержание высказывания. Понятно, что ваша реакция на сообщение о смерти близкого вам человека будет иной, чем весть о том, что вы выиграли сто тысяч рублей. Во-вторых, восприятие сообщения зависит от характера составляющих высказывание знаков. Одно и то же сообщение может быть по-разному оформлено. К.Чуковский обращал внимание на большую разницу между предложениями “Златокудрая дева, почему ты трепещешь” и “Рыжая девка, чего ты трясешься”. Говорящий отбирает языковые средства при построении высказывания в соответствии со своим намерением произвести определенное воздействие. В-третьих, прагматическое воздействие высказывания зависит от воспринимающего его рецептора. Сообщение о гибели какого-то человека неодинаково воспринимается его близкими, случайными знакомыми или совершенно посторонними людьми. Из этого факта следует важный вывод, что прагматическое воздействие, определяемое со­держанием и формой высказывания, может реализоваться непол­ностью или вообще не реализоваться по отношению к какому-то типу рецептора. Таким образом, можно говорить, что высказы­вание обладает прагматическим потенциалом, который по-раз­ному реализуется в конкретных актах коммуникации. Анализ со­держания и формы текста позволяет определить этот потенциал, но это еще не предопределяет характер реального воздействия текста на разных рецепторов.

Всякое высказывание создается с целью получить какой-то коммуникативный эффект, поэтому прагматический потенци­ал составляет важнейшую часть содержания высказывания. От­сюда следует вывод, что и в тексте перевода важную роль играет его прагматика. А, следовательно, переводчику необходимо за­ботиться о достижении желаемого воздействия на рецептора в зависимости от цели перевода, либо воспроизводя прагматичес­кий потенциал оригинала, либо видоизменяя его. Изучение праг­матических аспектов перевода составляет поэтому одну из цент­ральных задач теории перевода.

Следует подчеркнуть, что соотношение между прагматикой оригинала и перевода может быть различным, и прагматическая адекватность перевода необязательно заключается в сохранении прагматики исходного текста. Немецкий переводовед А.Нойберт предложил различать четыре типа прагматических отношений при переводе от наивысшей переводимости в прагматическом смысле до фактической невозможности воспроизвести прагма­тику оригинала в переводе. Такая градация устанавливается в за­висимости от характера текста оригинала. Наиболее полно пере­дается прагматическая направленность оригинала, имеющего одинаковый прагматический интерес и для читателей перевода (например, научно-техническая литература). Достаточно успеш­но сохраняется прагматический потенциал оригиналов, создан­ных специально для перевода (информационные и другие мате­риалы, предназначенные для иностранной аудитории). С суще­ственными ограничениями возможна прагматическая адекват­ность при переводе произведений художественной литературы, которые ориентированы на исходного рецептора, но имеют что сказать и всем людям. И, наконец, оригиналы, специфически направленные на членов данного языкового коллектива и не имеющие никакого отношения к рецепторам перевода (законодательные документы, общественно-политическая и экономическая периодика, различные объявления и пр.), вообще не могут быть переданы прагматически адекватно. Напомним, что речь идет не о качестве перевода, а лишь об одинаковой реакции читателей оригинала и перевода. Достижение такого равенства не является обязательной целью любого перевода, а в некоторых случаях она принципиально недостижима, вследствие особенностей рецепторов перевода, невозможности определить реакцию рецепторов оригинала и ряда других причин.

В современном переводоведении существует направление полностью освобождающее переводчика от ориентации на прагматику оригинала. Сторонники концепции, именуемой “скопостеорией”, полагают, что единственная задача переводчика заключается в создании такого текста на языке перевода, который обеспечивал бы достижение цели, поставленной заказчиком, в чьих интересах делается перевод. Ради достижения этой цели переводчик, хорошо знающий, какими средствами эта цель может быть достигнута в другой культуре, создает отвечающий таким требованиям текст без оглядки на оригинал. Поэтому в некоторых случаях перевод может быть близок к оригиналу, а в других существенно отличаться от него. Можно даже представить такую ситуацию, когда оригинал вообще отсутствует, и переводчик самостоятельно создает текст, необходимый для достижения поставленной цели.

Мы уже говорили о том, что цель перевода составляет важный компонент переводческой ситуации. Однако речь шла о влиянии такой цели на выбор стратегии переводчика, а не о реальном ее достижении как единственном критерии правильности перевода. С одной стороны, желаемая цель может не быть достигнута по каким-то причинам, не связанным с качеством перевода. С другой стороны, во многих случаях максимально возможная близость к оригиналу является главным требованием к переводу. Вспомним, что перевод предназначается для полноправной замены оригинала и обоснованность такой замены достигается на одном из уровней эквивалентности. При этом переводчик стремится исходить из прагматического потенциала, а не из своего личного отношения к правильности или уместности исходного сообщения.

В ряде случаев эквивалентное воспроизведение содержания оригинала обеспечивает и передачу в переводе прагматического потенциала. Однако принадлежность рецептора перевода к иному языковому коллективу, к иной культуре нередко приводит к тому, что эквивалентный перевод оказывается прагматически неадекватным. В этом случае переводчику приходится прибегать к прагматической адаптации перевода, внося в свой текст необходимые изменения. В переводческой практике наиболее часто используются четыре вида подобной адаптации.

Первый вид прагматической адаптации имеет целью обеспечить адекватное понимание сообщения рецепторами перевода. Ориентируясь на “усредненного” рецептора, переводчик учитывает что сообщение, вполне понятное читателям оригинала, может быть непонятым читателями перевода, вследствие отсутствия у них необходимых фоновых знаний. В таких случаях переводчик чаще всего вводит в текст перевода дополнительную информацию, восполняя отсутствующие знания. Иногда это не требует значительных добавлений. Например, нередко в пояснениях нуждаются упоминающиеся в оригинале названия разного рода географических и культурно-бытовых реалий. При переводе на русский язык географических названий типа американских Massachusetts, Oklahoma, Virginia, канадских Manitoba, Alberta или английских Middlesex, Surrey и пр., как правило, добавляются слова “штат, провинция, графство”, указывающие, что обозначают эти названия, чтобы сделать их понятными для русского читателя: штат Массачусетс, провинция Альберта, графство Миддлесекс и т.п. Добавление поясняющих элементов может потребоваться и при передаче названий учреждений, фирм, печатных изданий и т.п. Возьмем, например, предложение “Newsweek reports а new reshuNe in the government”. Английскому читателю сама форма слова “Newsweek” говорит о том, что речь идет о еженедельном журнале. В русском переводе это название будет нуждаться в пояснении: “Как сообщает журнал “Ньюсуик” в правительстве вновь произошли перестановки”.

Аналогичные добавления обеспечивают понимание названий всевозможных реалий, связанных с особенностями жизни и быта представителей иной культуры. В романе Дж.Сэлинджера “Над пропастью во ржи” герой рассказывает, как их кормили в школе: “.. for desert you got Brown Betty, which nobody ate...”. Понятно, что в переводе нельзя просто сообщить, что в школе угощали какой-то “рыжей Бетти”, не занимались же они там людоедством. В переводе читаем: “...на сладкое — 'рыжую бетти', пудинг с патокой, только его никто не ел”. Сообщение дополнительной информации может повлечь за собой и более существенную адаптацию текста. В английской газете говорится, что “ТЪе prime-minister addressed the people from the window of No. 10”. Каждый англичанин знает, что в доме номер десять по улице Даунингстрит находится резиденция премьер-министра Англии. В переводе это предложение эксплицируется: “Премьер-министр обратился к собравшимся из окна своей резиденции”.

Вот еще один пример подобной прагматической адаптации. В романе английского писателя Дж.Брейна “Путь наверх” герой, глядя на группу рабочих, размышляет: “It was Friday and soon they will go and get drunk. And now they pretended that it was Monday and even Thursday and that they had по money”. Для русского читателя, получающего зарплату один или два раза в месяц (если он вообще ее получает), в отличие от англичанина, которому платят каждую пятницу, может быть непонятно, почему именно четверг оказывается самым безденежным днем. В переводе это объясняется: “Была пятница, день получки, и скоро они пойдут и напьются. А пока они делали вид, что сегодня понедельник или даже четверг и что у них нет денег”.

В некоторых случаях адекватное понимание сообщения рецептором перевода может быть достигнуто путем опущения некоторых неизвестных ему деталей. Вот перевод еще одной фразы из уже упоминавшегося романа Дж.Сэлинджера: “There were pills and medicine all over the place, and everything smelled like Vicks' Nose Drops” — Везде стояли какие-то пузырьки, пилюли, все пахло каплями от насморка. Здесь в переводе опущено Vicks — фирменное название капель, ничего не говорящее русскому читателю. Хотя это и ведет к некоторой потере информации, она представляется несущественной, и переводчик решил, что такой информацией можно пренебречь для того, чтобы в русском тексте не было непонятных элементов. Опускаемые в переводе слова с конкретным значением мо­гут заменяться более общими, но более понятными для рецептора перевода: “Parked by a solicitor's office opposite the cafe was a green Aston Martin tourer” — У конторы адвоката напротив кафе стоял элегантный спортивный автомобиль зеленого цвета. В переводе этой фразы из того же романа Дж.Брейна вместо опущенного фир­менного названия указано лишь, что речь идет об автомобиле, но в то же время добавлена неизвестная рецептору перевода информа­ция о социальном и имущественном статусе его владельца.

Прагматическая адаптация текста перевода с целью сделать его предельно понятным не должна приводить к “сверхперево­ду” когда чуть ли не весь текст заменяется разъяснениями. Чу­котский писатель Рытхэу рассказывает, что впервые с поэзией Пушкина он познакомился в переводе, который его школьный учитель сделал для своих учеников. Стремясь объяснить все не­понятное, он получил такой перевод: “У берега, очертания кото­рого похожи на изгиб лука, стоит зеленое дерево из которого де­лают копылья для нарт. На этом дереве висит цепь из денежного металла, из того самого, из чего два зуба у нашего директора шко­лы. И днем, и ночью вокруг этого дерева ходит животное, похо­жее на собаку, но помельче и очень ловкое. Это животное уче­ное, говорящее...”. Надеюсь, что вы все-таки узнали источник этого перевода, хотя, конечно, от пушкинского оригинала здесь осталось совсем немного.

Если в рассмотренных выше переводах изменения обеспе­чивали адекватное понимание передаваемого сообщения, то вто­рой вид прагматической адаптации имеет целью добиться пра­вильного восприятия содержания оригинала, донести до рецеп­тора перевода эмоциональное воздействие исходного текста. Не­обходимость такой адаптации возникает потому, что в каждом языке существуют названия каких-то объектов и ситуаций, с ко­торыми у представителей данного языкового коллектива связа­ны особые ассоциации. Если подобные ассоциации не переда­ются или искажаются при переводе, то прагматические потенци­алы текстов перевода и оригинала не совпадают даже при экви­валентном воспроизведении содержания. Стремление добиться желаемого прагматического отношения к тексту перевода у его рецепторов и делает необходимой соответствующую адаптацию.

Рассмотрим несколько типичных случаев несовпадения восприятия аналогичных сообщений в оригинале и переводе. Названия одних и тех же деревьев в разных языках могут вызы­вать у людей неодинаковые ассоциации. Для русского человека береза — это не просто дерево, а своего рода символ его страны, что-то родное и близкое (“у нас в каждой песне березка”). В рус­ском оригинале автор может сравнивать девушку со “стройной березкой”. У англичанина название березы — “a white birch” не связано с подобными ассоциациями, и в переводе такое сравне­ние может вызвать недоумение. Английское название омелы — mistletoe — вызывает воспоминание о приятных минутах празд­ника, поскольку в праздник по обычаю под подвешенной веткой омелы целуют девушек. Для русского рецептора такой ассоциа­ции не существует, и в переводе может потребоваться дополни­тельная информация. Следует также учитывать, что восприятие аналогичных слов и выражений зависит отчастоты и степени при­вычности их употребления. Воспитанные английские леди и джентльмены, как и бродяги и уголовники нередко выражают неудовольствие восклицанием “О shit”, которое в силу частого употребления не воспринимается как недопустимый вульгаризм. В русском переводе элегантная дама, восклицающая “Ах, дерь­мо!” (или еще более близкое к английскому крепкое словцо), выг­лядит очень странно, и переводчики заставляют ее произносить “Ах, черт!”, а то и “О, господи!”.

По-разному могут восприниматься в оригинале и переводе целые пласты лексики. В силу ряда причин в русском литератур­ном языке широко используется военная лексика. Мы ведем “бит­ву за урожай”, объявляем “пьянству — бой”, готовим “фронт ра­бот”, становимся на “трудовую вахту”. Мы даже за мир “боремся” (“И вечный бой, покой нам только снится”). Такое употребление для нас привычно и не привлекает особого внимания. Однако сохранение этой лексики в переводе может создать у читателя нежелательное впечатление о постоянной агрессивности русского автора, и переводчик порой выбирает более “мирные” варианты.

Необходимость в прагматической адаптации может возник­нуть и вследствие пристрастия автора оригинала к неуместному употреблению возвышенной лексики. В некоторых печатных из­даниях часто без достаточных оснований используются такие “громкие” выражения, как “пафос созидания”, “величественные {свершения”, “героический труд”, “слуги народа” и т.п. В перево-\ де подобный высокопарный слог, не соответствующий тривиаль­ности содержания, часто создает впечатление неискренности, желания ввести читателя в заблуждение, Поэтому, например, при переводе русских газетных текстов на английский язык наблюда-| ется общая тенденция несколько снижать стиль оригинала. Не­приемлемым для текста перевода может оказаться и излишнее I употребление в оригинале дерогативной лексики типа “прави-| тельственная клика”, “марионеточный режим”, “презренное ох-|; востье”, “банда предателей” и т.п. И здесь сохранение подобных ругательных выражений в переводе может производить в другой культуре совершенно иной эффект и быть прагматически неадек­ватным.

Неодинаковый коммуникативный эффект в разных языках может иметь употребление языковых средств, несвойственных текстам определенного типа. Например, разговорная лексика и образные обороты — обычное явление в английских научно-тех­нических текстах, и их появление там не привлекает особого вни-| мания читателей. Сохранение таких лексических вольностей в переводе на русский язык, в котором гораздо строже соблюдает­ся серьезность научного стиля, приводит к их резкому выделе­нию в тексте, создавая впечатление несерьезности и “ненаучнос­ти” автора. Встретив в серьезной английской статье о развитии автомобильной промышленности такую фразу: “Buick has stolen a march on the rest of the industry with a cast iron V-6 engine”, пере­водчик обнаружит, что на русском языке в таком тексте неумест­но написать, что компания “Бьюик” “обставила” или “обскака­ла” своих конкурентов, и выберет более “солидный” вариант вроде “опередила”...

Прагматические адаптации второго и первого типов могут “быть взаимосвязаны, если в основе неадекватного восприятия | лежит непонимание или неполное понимание исходного сооб-\ щения. В одной шуточной заметке в русской газете говорилось, ; что некий любящий муж обычно называл свою жену “птичкой”, а \ по четвергам — “рыбкой”. Юмор этой заметки будет недоступен ^рецептору в переводе, если он не поймет, что в России четверг f традиционно считался “рыбным днем”, не говоря уже о том, что, например, английскому мужу не придет в голову нежно обращать­ся к своей жене со словами “My little fish” или “My birdie”. Анало­гичным образом, английский перевод традиционного русского приглашения: “Третьим будешь?” — Will you be the third? — мо­жет вызвать лишь недоумение.

Теперь рассмотрим третий тип прагматической адаптации при переводе. В отличие от предыдущих в данном случае пере­водчик ориентируется не на усредненного, а на конкретного ре­цептора и на конкретную ситуацию общения, стремясь обеспе­чить желаемое воздействие. Поэтому подобная адаптация обыч­но связана со значительным отклонением от исходного сообще­ния. Здесь можно выделить несколько типичных ситуаций.

1. В конкретной ситуации переводчик находит целесообраз­ным передать не сказанное, а подразумеваемое. Предположим, несколько иностранцев с переводчиком ждут в лифте, что к ним присоединится приближающийся человек, который, подойдя ближе, говорит: “Я живу на первом этаже”. Переводчик решает, что важно передать не причину, а результат, и переводит: “Он сказал, что с нами не поедет”.

2. Переводчик решает, что для достижения желаемого воздействия на данного рецептора необходимы иные средства, нежели те, которые использованы в оригинале. Руководитель службы переводов в женевском отделении ООН Ф.Вейе-Лавале рассказывал о том как во время гражданской войны в Конго пред­ставитель миротворческой миссии ООН обратился через перевод­чика к старейшинам одного из племен с краткой речью, призы­вая их не предпринимать враждебных действий. Выступивший за ним переводчик значительно расширил и приукрасил переводи­мую речь. Зная, какими средствами лучше воздействовать на своих слушателей, он говорил очень долго, он пел, он исполнил риту­альный танец. И Ф.Вейе-Лавале считает, что это был хороший перевод, поскольку благодаря нему удалось уговорить старейшин не воевать.

Конечно, далеко не всегда переводчик может позволить себе подобную прагматическую адаптацию, столь далеко отходящую от оригинала. Известный американский исследователь Ю.Найда рассказывал о примечательном случае, когда переводчику не по­зволили внести в текст такие изменения, которые обеспечили бы

необходимое прагматическое воздействие. В этом эпизоде пере­водчик Библии, желая проверить действенность своего перевода библейской истории о том, как бог пожертвовал собственным сыном ради искупления людских грехов, прочел этот перевод чле­нам племени, для которых он предназначался. Неожиданно для переводчика эта трогательная история вызвала у его слушателей презрительный смех. Оказалось, что в этом племени существо­вал групповой брак, при котором нельзя определить, кто являет­ся отцом ребенка. Поэтому мужчина считал своим ближайшим родственником не собственного сына, а родного племянника, то есть сына своей родной сестры. И слушатели смеялись, говоря: “Какой хитрый этот ваш Бог! Сыном пожертвовал. Сына бы каж­дый отдал. Небось, племянника Он не отдал!”. Обескураженный переводчик решил, что для достижения желаемого эффекта надо сделать Христа в переводе племянником Господа Бога. Понятно, что никакая благая цель не могла оправдать подобную “адапта­цию”.

3. Прагматическая адаптация этого типа нередко встреча­ется при переводе названий литературных произведений, кино­фильмов, телевизионных передач с целью сделать такие назва­ния привычными и естественными. Роман под названием “Live with Lightning” становится в переводе “Жизнь во мгле”, амери­канский фильм “Mr.Smith goes to Washington” выходит на русские экраны под названием “Сенатор”, а в телесериале, посвященном работе скорой помощи, очередная серия “Days like this” перево­дится просто “Тяжелый день”. И здесь стремление сделать назва­ние привычным и характерным для принимающей культуры при­водит порой к курьезным результатам. Вот как в Японии в про­шлом веке перевели название пушкинской повести “Капитанс­кая дочка”: “Дневник бабочки, размышляющей о душе цветка. Новые вести из России”.

Четвертый тип прагматической адаптации можно охарак­теризовать как решение “экстрапереводческой сверхзадачи”. Вся­кий перевод — это текст, создаваемый переводчиком для дости­жения определенной цели. В большинстве случаев эта цель зак­лючается в обеспечении адекватности перевода. Однако порой переводчик может использовать перевод для достижения какой-то иной цели, решить какую-то свою задачу, непосредственно не связанную с точным воспроизведением оригинала. И для реше­ния такой “сверхзадвчи” он может изменять и даже искажать ори­гинал, нарушая главные принципы своей профессиональной де­ятельности. Понятно, что подобная практика носит исключитель­ный характер и действия переводчика не являются переводом в обычном смысле этого слова.

Наиболее часто в переводческой практике встречаются че­тыре вида прагматической адаптации этого типа. Прежде всего отметим существование так называемого филологического пере­вода, когда переводчик стремится воспроизвести в переводе фор­мальные особенности языка оригинала, даже если тем самым он нарушает норму или узус языка перевода. Такая тактика, недопу­стимая в “нормальном” переводе, может преследовать различные практические цели. Подобные переводы применялись, например, для изучения иностранных языков. На одной стороне страницы печатался текст на иностранном языке, а против него как можно более дословный перевод этого текста. И по переводу изучалась структура языка оригинала. В настоящее время филологический перевод применяется, в основном, при составлении подстрочни­ков для переводчиков художественной литературы, не владеющих языком оригинала. В России так выполняются многие переводы с языков многих народов, населяющих нашу страну, наиболее та­лантливыми русскими поэтами и писателями, поскольку требу­ется в первую очередь обеспечить создание высокохудожествен­ного текста перевода. Поэтому перевод осуществляется в два эта­па. Сначала один переводчик, знающий язык оригинала, но не обладающий необходимым литературным даром, делает под­строчник, как можно более полно отражающий не только содер­жание, но и форму оригинала, а затем по этому подстрочнику поэт или писатель создает окончательный художественный текст. Хотя незнание языка и вынужденное пользование подстрочником, несомненно, затрудняют задачу таких переводчиков, многие из них решают ее вполне успешно.

Второй вид прагматической адаптации этого типа можно назвать упрощенным или приблизительным переводом, когда перед переводчиком конкретный рецептор ставит задачу выбо­рочно или обобщенно передать интересующие его элементы со­держания оригинала. В таких случаях переводчик создает какой-

рабочий перевод, не отвечающий требованиям адекватности, то соответствующий его “сверхзадаче”. При необходимости этот 1еревод может использоваться как черновой для последующей жончательной доработки.

Особым видом адаптации, далеко уходящим от исходного {[текста, является модернизация оригинала при переводе. Неред-со ее вообще нельзя назвать переводом, так как переводчик фак-гески создает новое произведение “по мотивам” исходного тек-1. Характер такой модернизации может быть различный. С од-•юй стороны, она может выражаться в перенесении действия в iee позднюю эпоху или в другую страну, в изменении имен дей-Цствующих лиц и пр. С другой стороны, модернизация достигает-|ся использованием слов и высказываний, характерных для более тозднего или современного периодов. Порой подобная модерни-|зация придает повествованию юмористический характер, когда [[исторические персонажи “работают сверхурочно”, “осуществля-| ют режим экономии”, “проводят неверную кадровую политику”, ирешают проблемные вопросы без отрыва от производства” и т.п. [Если в оригинале мужчины при встрече приветствуют друг друга [“святым поцелуем” (как это было принято в библейские време-[на), то в переводе они обмениваются дружескими рукопожатия-|ми. Если в исходном тексте говорится о стрелах Ахилесса, то в |модернизированном переводе на их месте могут появиться раке-|ты с мыса Канаверел. Как уже отмечалось, подобное “обновле-1 ние” оригинала, конечно, не является переводом, хотя нередко Iосуществляется переводчиком.

Весьма разнообразны причины применения прагматичес-|кой адаптации четвертого типа, когда переводчик ставит перед гсобой какую-то “экстрапереводческую” задачу, продиктованную [политическими, экономическими, личными и тому подобными ^соображениями, не имеющими никакого отношения к перево-| димому тексту переводчик может стремиться в чем-то убедить ре-Iцептора перевода, навязать свое отношение к автору оригинала шли к описываемым событиям, избежать конфликта или, напро-|тив обострить его и т.п. Подобная тенденциозность может при-| вести к полному искажению оригинала, и обычно переводчик не [Допускает влияния своих личных соображений и пристрастий на кпроцесс перевода. Однако случаи сознательного отказа от адекватного перевода под влиянием указанных факторов встречают­ся в переводческой практике.

Рассмотрим некоторые примеры подобной адаптации.

В прошлом веке известный французский писатель Проспер Мериме весьма успешно перевел гоголевского “Ревизора”. Но в одном месте пьесы переводчик неожиданно написал совсем не то, что говорится в оригинале. В пьесе городничий приказывает поставить вокруг куч мусора забор, говоря, что чем больше сно­сят, тем лучшей считается деятельность властей. А переводчик вместо “чем больше сносят” пишет “чем больше строят”. Счита­ется, что Мериме сделал это, опасаясь что сохранение варианта оригинала могло быть истолковано как намек на действия фран­цузской императрицы, по воле которой в это время сносилось много домов для устройства Больших парижских бульваров, и повлечь за собой неприятности для переводчика.

А вот пример использования сознательного искажения в пропагандистских целях. В разгар “холодной войны” американс­кие газет как-то сообщили о ссоре президента Трумена с учите­лем музыки его дочери и о том, что в одном своем письме прези­дент назвал этого учителя “that lousy teacher of music”. Разговор­ное слово “lousy” вполне прилично, его можно услышать и в речи образованного человека. Но это прилагательное образовано от су­ществительного “louse” — “вошь”. И в переводе американский президент называл учителя музыки “вшивым”, демонстрируя свою невоспитанность.

Сознательный отход от оригинала может потребовать от пе­реводчика большой находчивости и эрудиции. На одном из после­военных приемов английский генерал неожиданно спросил у сво­его русского коллеги через переводчика, какую тот предпочитает живопись. Под воздействием выпитого или сочтя вопрос неумест­ным спрошенный ответил переводчику грубовато-резко: “Скажи ему, что мне нравятся картины, где бабы и собаки”. Переводчик счел благоразумным сгладить резкость ответа и перевел: “The general prefers Flemish painting” — “Генерал предпочитает фламандскую живопись”. Очевиден высокий профессионализм переводчика: его прагматическая адаптация обеспечивает и высокую степень экви­валентности перевода — на картинах фламандских живописцев действительно много дородных женщин и красивых собак.

Таким образом, создавая текст перевода, переводчик либо старается сохранить прагматический потенциал оригинала, либо пытается добиться, чтобы этот текст обладал иным прагматичес­ким потенциалом, более или менее независимым от прагматики исходного текста. В связи с этим переводчик по-разному видит свою роль в межъязыковой коммуникации: в одном случае он вы­полняет функции посредника, чья работа оценивается по степе­ни верности перевода оригиналу, а в другом случае он активно вмешивается в коммуникативный процесс. В конкретной ситуа­ции переводчик выбирает тот или иной прагматический подход к своей деятельности.

Прагматические проблемы, возникающие при переводе, не ограничиваются созданием прагматического потенциала текста , перевода. Как и любой рецептор, переводчик вступает в опреде­ленные прагматические отношения с текстом оригинала и с тек­стом перевода: они могут вызывать у него различные чувства, нра­виться или не нравиться, он может соглашаться или не соглашать­ся с их содержанием и т.д. Личностное отношение переводчика не может не оказывать влияния на его решения и действия, хотя, как правило, он стремится свести это влияние к минимуму и как можно более объективно подходить к оценке прагматического по­тенциала обоих текстов.

С прагматической проблематикой перевода связана и оцен­ка результатов переводческого процесса самим переводчиком или другими лицами. Завершая свою работу, переводчик решает, удов-| летвориться созданным текстом или внести в него какие-то из-; менения. Суждение о качестве перевода выносят и многие дру-\ гие: редакторы, критики, заказчики, преподаватели перевода, уча-I стники межъязыковой коммуникации. При этом текст перевода , может оцениваться как по отношению к оригиналу, так и неза-! висимо от него. Соответственно критерием оценки может быть степень близости к оригиналу, качество языкового оформления текста или способность перевода достичь поставленной цели. В любом случае объективная оценка перевода представляет слож­ную задачу, поскольку при этом приходится учитывать целый ряд факторов. От успешного создания необходимого прагматического потенциала текста перевода с учетом характера предполагаемого

“рецептора в значительной степени зависит общая оценка качества перевода. Наряду с прагматикой в разных ситуациях на оцен­ку перевода влияют и другие факторы — степень эквивалентнос­ти, жанрово-стилистическая правильность перевода, качество языка переводчика, соответствие взглядам на перевод, господ­ствующим в данное время в обществе, — но достижение прагма­тической цели обычно служит наиболее важным показателем.

Оценка качества перевода может производиться с большей или меньшей степенью детализации. Для общей характеристики результатов переводческого процесса традиционно используют­ся термины “адекватный перевод”, “эквивалентный перевод”, “-точный перевод”, “буквальный перевод” и “свободный (или воль­ный) перевод”. Адекватным переводом называется перевод, ко­торый удовлетворяет всем указанным требованиям и, в первую очередь, поставленной прагматической задаче. В нестрогом упот­реблении адекватный перевод — это просто “хороший” перевод, оправдывающий ожидания и надежды участников межъязыковой коммуникации или лиц, осуществляющих оценку качества пере­вода. Эквивалентный перевод — это перевод, воспроизводящий содержание оригинала на одном из уровней эквивалентности. Мы уже отмечали, что адекватный перевод должен быть эквивалент­ным (на том или ином уровне эквивалентности), но не всякий эквивалентный перевод будет адекватным. Под точным перево­дом обычно понимается перевод, в котором эквивалентно вос­произведена лишь предметно-логическая часть содержания ори­гинала при возможных стилистических погрешностях. Эквива­лентный перевод может быть точным, а точный перевод частич­но эквивалентен. Буквальным переводом называется перевод, воспроизводящий коммуникативно нерелевантные (формаль­ные) элементы оригинала, в результате чего либо нарушается нор­ма или узус языка перевода, либо оказывается искаженным (не­переданным) действительное содержание оригинала. Буквальный перевод, как правило, неадекватен за исключением тех случаев, когда перед переводчиком поставлена прагматическая сверхза­дача выполнить филологический перевод, то есть как можно пол­нее отразить в переводе формальные особенности исходного язы­ка. И, наконец, под свободным или вольным переводом подразу­мевается перевод, выполненный на более низком уровне экви­валентности, чем тот, которого возможно достичь при данных

условиях переводческого акта. Свободный перевод может быть признан адекватным, если с его помощью решается определен­ная прагматическая задача или обеспечиваются высокие художе­ственные достоинства перевода.

Во многих случаях подобной общей характеристики каче­ства перевода оказывается недостаточно и требуется более конк­ретное указание на недостатки и достоинства перевода. Из всех факторов, влияющих на качество перевода, наиболее объектив­но удается судить о степени его эквивалентности оригиналу, по­скольку такая оценка может основываться на сопоставительном анализе содержания двух текстов. В основе этого анализа лежит процедура выделения и классификации ошибок перевода, то есть несоответствий содержанию исходного текста, которых, по мне­нию критика, можно и нужно было избежать. В общем виде по­добные ошибки подразделяются на две группы. Ошибки первой группы классифицируются по степени отклонения от содержа­ния текста оригинала. Здесь обычно различаются, по меньшей мере, три типа ошибок. К первому типу относятся ошибки, пол­ностью искажающие смысл оригинала, когда “черное” в ориги­нале становится “белым” в переводе, а утверждение чего-то ста­новится его отрицанием или наоборот. Причина подобного гру­бого искажения смысла обычно кроится в неправильном пони­мании содержания оригинала и легко обнаруживается при ана­лизе. Когда переводчик переводит английскую фразу “Не is a not infrequent visitor to her house” как “Он не частый гость в ее доме”, то очевидно, что он не понял положительного значения двойно­го отрицания. Аналогичным образом, перевод фразы “Не did it out of concern for his friend” как “Он сделал это не из-за заботы о своем друге” представляет грубое искажение смысла оригинала. В этом случае переводчик, видимо, связывал значение предлога “out of” только с русским “вне” или “в стороне от”.

Второй тип ошибок включает всевозможные неточности перевода, не передающие или неправильно передающие какую-то часть содержания оригинала, но не искажающие полностью его смысл. Как правило, такие переводы нуждаются лишь в не­котором уточнении. Нередко речь идет о замене гипонима гипе­ронимом или наоборот, например, когда в оригинале говорится о неизвестной переводчику редкой породе собак, а в переводе упоминается “собака” без уточнения породы. Другим примером ошибки этого типа может служить перевод английского “in the 1930's” русским “в 1930 году”.

И, наконец, к ошибкам третьего типа можно отнести все шероховатости перевода стилистического характера, связанные с неудачным выбором слова или громоздким построением фразы и требующие редакторской правки, хотя и не отражающиеся на точности передаваемой информации. Когда переводчик переда­ет английскую фразу “Не belonged to a new race of scientists” как “Он принадлежал к новой расе ученых”, он не искажает смысл оригинала, но обнаруживает незнание различия в употреблении английского “race” и русского “раса”. Еще одна группа ошибок включает всевозможные нарушения нормы или узуса языка пе­ревода: правил сочетаемости слов, грамматических правил, пра­вил орфографии и пунктуации и т.п. Перевод — это всегда созда­ние текста, письменного или устного, и этот текст не должен со­держать языковых ошибок, чего переводчику не всегда удается избежать, особенно когда он переводит на неродной язык.

При необходимости дать оценку конкретному переводу по пятибалльной шкале каждому виду ошибок приписывается оп­ределенный оценочный вес. В зависимости от серьезности откло­нения каждая ошибка либо снижает оценку на один или полбал­ла, либо признается несущественной и не учитывается. При вы­ведении окончательной оценки полученная сумма “минусов” со­поставляется с такими трудно определяемыми положительными чертами перевода, как “общее благоприятное впечатление”, “э-легантность изложения”, “богатство словаря” и т.п. Очевидно, что при оценке перевода не удается полностью избежать субъектив­ности. В заключение отметим, что прагматические аспекты пе­ревода представляют большой практический и теоретический ин­терес Как мы могли убедиться, с ними связан целый ряд сложных переводческих проблем, для решения которых профессиональ­ный переводчик должен обладать необходимыми знаниями и тех­ническими приемами.

Лекция № 9 «МЕТОДЫ ОПИСАНИЯ ПРОЦЕССА ПЕРЕВОДА»

Как известно, когда говорят о переводе, то обычно имеют в виду либо процесс создания текста перевода (то есть действия переводчика), либо результат этого процесса (то есть сам текст перевода). На первых порах возникновения лингвистической те­ории перевода многие ее создатели полагали, что именно процесс перевода должен быть предметом изучения этой научной дисцип­лины. В дальнейшем перевод стал рассматриваться в широких рамках межъязыковой коммуникации, и в сферу интересов пере-водоведения были включены и результат, и процесс перевода, и все участники коммуникации, и все факторы, влияющие на ход и результат переводческого процесса. Вместе с тем очевидно, что раскрытие механизма перевода, описание действий переводчи­ка, его стратегии и тактики представляют большой теоретичес­кий и практический интерес.

Изучение процесса перевода осложняется тем, что он явля­ется результатом мыслительных операций, происходящих в мозгу переводчика и недоступных для непосредственного наблюдения. Исследователю поэтому приходится прибегать к различным кос­венным средствам заглянуть в переводческую “кухню”. Наиболее очевидны представляется возможность выделения в процессе пе­ревода каких-то этапов, которые могут проходить одновременно или следовать друг за другом. Несомненно присутствие в переводе двух этапов: этапа понимания и этапа собственно перевода, созда­ния текста на другом языке. Некоторые авторы предлагают выде­лять и третий этап — этап редактирования, окончательной шлифовки перевода. Поскольку процессы понимания и порождения текстов давно исследуются психологами и языковедами, переводо-ведение может использовать при изучении процесса перевода дан­ные этих наук, предполагая, что протекание этих процессов у пере­водчика не может быть принципиально отличным от других, “нор­мальных” людей. И, действительно, многие переводоведческие кон­цепции основаны на наших знаниях того, как люди понимают и создают тексты. Вместе с тем исследования выявляют и некоторые особенности коммуникативного поведения переводчика. Как это ни парадоксально звучит, переводчик вынужден понимать перево­димый текст более глубоко, чем это обычно делает “нормальный” читатель, для которого язык оригинала является родным. Такая дополнительная глубина понимания связана с необходимостью, во-первых, делать окончательные выводы о содержании текста и, во-вторых, учитывать требования языка перевода.

Предположим, в русском тексте сообщается, что кто-то произнес “яркую речь”. Значение этого эпитета для нас очевид­но, и нам нет необходимости над ним задумываться. А вот пере­водчику на английский язык подумать придется. Он должен бу­дет решить, имеется ли в виду убедительность, образность или живость речи, поскольку от этого будет зависеть выбор в его пе­реводе прилагательного “brilliant”,”impressive” или “vivid”. Или вот в английском оригинале говорится об увольнении руководителя предприятия за то, что “he let things slide”. Смысл понятен, но пе­реводчику на русский язык придется решать, в чем именно про­винился этот руководитель: “не занимался делами”, “распустил подчиненных” или, может быть, просто “работал спустя рукава”. Дополнительная информация может понадобиться переводчику и для выбора грамматической формы перевода. В английском предложении “Не visited me last month” можно не уточнять, был ли он у меня в прошлом месяце один или несколько раз. Но для русского перевода это существенно, так как позволит сделать выбор между “навестил” и “навещал”.

Естественно попытаться использовать метод интроспек­ции, то есть узнать у самих переводчиков, что и как они делают. Однако ответы переводчиков на вопросы о том, как происходит процесс перевода, не дают сколько-нибудь полной и объектив­ной картины. Переводчик во многом действует интуитивно и не-

редко оказывается неспособен объяснить и логически обосновать, почему он поступает так, а не иначе. Более объективные данные о процессе перевода позволяет получить метод “думай вслух”, который мы уже упоминали. Напомним, что при этом перевод­чику предлагается для перевода письменный текст, и его просят проговаривать в микрофон все мысли, которые приходят ему в голову в процессе перевода. Например, он может сказать: “Чи­таю следующее предложение. Не понимаю, что оно означает, так как не знаю первого слова. Ищу это слово в словаре. Словарь дает четыре следующих соответствия. Выбираю второе из них, кото­рое, как мне кажется, больше подходит по контексту” и т.д. Все сказанное переводчиком фиксируется на магнитной ленте, затем переносится в письменный текст и сопоставляется с самим пере­водом. Записываются и анализируются также различные звуко­вые проявления эмоций: где-то переводчик горестно вздохнул или простонал, где-то радостно засмеялся, а где-то просто надолго замолчал. Разработанная процедура анализа позволяет получить сведения о трех важных аспектах переводческого процесса. Во-первых, выявляются различные типы переводческих трудностей как при понимании оригинала, так и при выборе варианта пере­вода. Во-вторых, определяется общая стратегия переводчика: пос­ледовательность его действий, методы работы со словарем, ис­пользование дословности и пр. В-третьих, удается обнаружить не­которые принципы, которыми руководствуется переводчик при выборе окончательного варианта перевода. Все это представляет несомненный интерес, и такой метод служит ценным инструмен­том изучения переводческого процесса. Следует, однако, заме­тить, что он не лишен существенных недостатков. С одной сто­роны, он неполно отражает реальный процесс, поскольку часть этого процесса может осуществляться интуитивно, не осознавать­ся и не озвучиваться переводчиком. С другой стороны, получае­мая картина отражает какой-то искусственный, реально не пред­ставленный вид перевода: письменный перевод, который пред­варительно как бы выполняется устно. Кроме того, очевидно что далеко не каждый переводчик способен достаточно полно и прав­диво рассказывать, о чем он думает.

Наиболее разработанным методом изучения переводческо­го процесса является создание теоретических моделей перевода и описание различных типов преобразований (трансформаций), с помощью которых возможен переход от отрезка текста ориги­нала к отрезку текста перевода. Модель перевода — это условное изображение процедуры осуществления процесса перевода, ос­нованная на попытке распространить на перевод некоторые об­щие постулаты языкознания или психологии. Модель носит ги­потетический характер, поскольку, как мы знаем, процесс пере­вода в мозгу переводчика непосредственно наблюдать нельзя и нет уверенности, что переводчик действует именно так, как пред­сказывает та или иная модель. Однако это не означает, что моде­ли перевода — это чисто умозрительные построения. Как и в дру­гих случаях, когда исследователь имеет дело с ненаблюдаемой системой (“черным ящиком”), реальность модели (ее объясни­тельная сила) проверяется путем сопоставления состояния сис­темы “на входе” и “на выходе”. Для перевода это означает сопо­ставление текстов оригинала и перевода. Если результат перево­да оказывается таким, каким он должен был получиться согласно данной модели, следовательно модель “работает”, хотя это, разу­меется, не доказывает, что переводчик осознанно использовал такую модель.

В настоящее время в теории перевода разработано не­сколько подобных моделей. Наибольшее распространение полу­чили ситуативная, трансформационная и семантическая модели, основанные на постулатах современной лингвистики. Ситуатив­ная (или денотативная) модель распространяет на процесс пере­вода лингвистические концепции о связи языка и действитель­ности. Вспомним, что словесные знаки называют классы объек­тов или единичные объекты (денотаты), реально существующие или воображаемые, а речевые высказывания и тексты использу­ются для описания ситуаций — совокупностей денотатов и свя­зей между ними. Ситуативная модель перевода исходит из поло­жения о том, что любая ситуация может быть в принципе описа­на средствами любого языка. Даже если в языке отсутствуют наи­менования для каких-то элементов действительности, всегда су­ществует возможность либо образовать в этом языке новые еди­ницы, либо описать эти элементы с помощью сочетаний уже име­ющихся единиц. На основе этих положений предполагается, что процесс перевода происходит следующим образом. Поняв содер-

158

жание оригинала, переводчик определяет, какая ситуация в нем описана, а затем описывает эту ситуацию средствами языка пе­ревода. Иначе говоря, процесс перевода осуществляется в два эта­па: от текста оригинала к действительности и от действительнос­ти к тексту перевода.

Есть ли какие-нибудь доказательства, что перевод, дей­ствительно, может осуществляться подобным образом? По-ви­димому, в ряде случаев ситуативная модель хорошо объясняет наблюдаемые факты. Прежде всего она “работает” при переводе I слов, не имеющих прямых соответствий в другом языке, так на­зываемый “безэквивалентной лексики”. Встретив в оригинале такое слово, переводчик выясняет, какая за ним стоит реальность и затем решает, каким способом эту реальность лучше описать в переводе. Например, выяснив, что английское “baby-sitter” обо­значает человека, которого попросили посидеть с чужими деть­ми, переводчик будет решать, как это выразить по-русски.

Объясняет эта модель и известные нам случаи ситуативной эквивалентности, когда отдельные ситуации описываются в языке перевода строго определенным способом. Независимо от того, как в оригинале формулируется требование “Не мять траву” (сравни английское “keep off the grass”), в русском переводе будет написа­но: “По газону не ходить!”. Обращение к ситуации подсказывает переводчику общепринятый способ ее описания. Сравни пере­вод “Stop, I have a gun”, как “Стой! Буду стрелять” и неупотреби­тельное в русском языке: “Стой! У меня ружье”. Решающую роль играет обращение к ситуации и в тех случаях, когда содержащая­ся в высказывании информация недостаточна для выбора вари­анта перевода. Мы уже знаем, что любая ситуация описывается в высказывании не во всех деталях, а через обозначение некоторой совокупности ее признаков. В то же время выбор варианта пере­вода может порой зависеть от других признаков, которыми дан­ная ситуация обладает в реальной действительности, но которые не вошли в способ ее описания, использованный в оригинале. В этом случае переводчик обращается к описываемой ситуации, ища необходимые сведения. Рассмотрим простой пример. Пред­положим, нам надо перевести следующее английское высказы­вание: “Her aunt must be made to tell them about it”. Содержание этого высказывания понять нетрудно, но выбор соответствия для существительного “aunt” и глагола “made” в русском переводе потребует дополнительной информации. Ведь “aunt” может быть и “тетя”, и “тетушка”, и “тетка”, a “must” может означать, что ее нужно “заставить”, “убедить” или “попросить” (рассказать им об этом). Для того чтобы решить этот вопрос, необходимо выяснить, о каких людях реально идет речь, какие между ними существуют отношения и какие методы могут быть использованы, для того чтобы получить от упомянутой родственницы желаемые сведе­ния.

Необходимые сведения о реальной ситуации можно порой получить из литературных источников и всякого рода справоч­ников. В следующем примере из романа Дж.Джерома “Трое в од­ной лодке” переводчику понадобится основательное знание ис­тории Англии. “Cromwell and Bradshaw (not the guide man, but the King Charles's head man) likewise sojourned here”. Перевести слова в скобках удастся лишь тогда, если известно, что Дж.Бредшо был председателем суда, приговорившего к смертной казни Карла Первого, а его однофамилец — автор известного в Англии путе­водителя. К обращению к ситуации нередко прибегает препода­ватель, когда советует учащимся: “Вы поняли, о чем сказано в этом английском предложении? Теперь скажите то же самое по-рус­ски”.

Таким образом ситуативная модель перевода дает возмож­ность объяснить те особенности переводческого процесса, кото­рые связаны с обращением переводчика к реальной действи­тельности. В то же время нетрудно убедиться, что она охватывает лишь некоторые способы реализации процесса перевода. Мы зна­ем, что в первом типе эквивалентности сохранение цели комму­никации достигается за счет отказа от описания той же самой си­туации. Если ситуация, описанная в оригинале, не позволяет ре­цептору перевода сделать необходимые выводы, то описание средствами другого языка той же ситуации не обеспечит возмож­ности межъязыковой коммуникации. Не объясняет ситуативная модель и тех случаев, когда в переводе сохраняется не только си­туация, описанная в оригинале, но и способ ее описания, а также основная часть значений языковых средств. Из этого не следует, что модель неправильна, просто такая модель обладает ограни­ченной объяснительной силой.

Попытку объяснить, каким образом происходит выбор син­таксических структур в переводе, предпринимает трансформа­ционная модель перевода. Она основывается на положениях трансформационной грамматики, которая постулирует суще­ствование в языке рядов взаимосвязанных синтаксических струк­тур. В таких (трансформационных) рядах выделяются ядерные структуры, в которых отношения между элементами структуры наиболее прозрачны, и производные структуры (трансформы), выводимые из ядерных по определенным трансформационным правилам. Например, производными по отношению к структуре “Мальчик читает книгу” будут трансформы “Мальчик не читает книгу”, “Чтение книги мальчиком”, “Читающий книгу мальчик”. Одна и та же производная структура будет неоднозначной, если она может быть выведена из разных ядерных структур. Так, со­четание “приглашение ректора” может означать, что либо рек­тор пригласил кого-то, либо кто-то пригласил ректора. Транс­формационная модель предлагает рассматривать процесс пере­вода как ряд последовательных трансформаций в двух языках, исходя из предположения, что ядерные структуры в разных язы­ках совпадают в значительно большей степени, чем производ­ные структуры.

Согласно этой модели процесс перевода осуществляется в три этапа. На первом этапе производная структура в оригинале возводится к ее ядерной структуре в исходном языке. На втором этапе происходит переход от ядерной структуры языка оригина­ла к аналогичной ядерной структуре языка перевода. И, нако­нец, на третьем этапе ядерная структура в языке перевода пре­образуется в производную в соответствии с нормой и узусом этого языка. Предположим, английское предложение “She is a poor letter-writer” переведено на русский язык как “Она не умеет пи­сать письма”. По трансформационной модели этот перевод объясняется следующим образом. На первом этапе происходит преобразование в ядерную структуру: “She is a poor letter-writer • — She writes letters poorly”. На втором этапе эта ядерная структуpa заменяется соответствующей ядерной структурой в русском | языке — “Она пишет письма плохо”. А затем происходит преоб­разование в естественную производную структуру:”Она не уме-I ет писать письма”.

Разумеется и трансформационная модель, устанавливаю­щая соответствия лишь между синтаксическими структурами ори­гинала и перевода, обладает ограниченной объяснительной си­лой и не претендует на всестороннее описание переводческого процесса. В определенной степени ее дополняет семантическая модель перевода, которая представляет процесс перевода как идентификацию и сохранение релевантных сем оригинала. В ос­нове этой модели лежит попытка распространить на перевод при­меняемую в лингвистике процедуру компонентного анализа, по­зволяющую разбивать значения языковых единиц на более мел­кие элементарные смыслы — семы, и эти значения рассматрива­ются как пучок таких сем. При этом оказывается, что, если пучки сем (значения языковых единиц) в разных языках, как правило, не совпадают, то между составляющими их семами имеется зна­чительная общность. Предполагается, что процесс перевода мо­жет осуществляться в два этапа. На первом этапе переводчик оп­ределяет семный состав отрезка оригинала и решает, какие из выявленных сем релевантны для коммуникации и должны быть переданы в переводе. На втором этапе в языке перевода подби­раются единицы, в значения которых входят как можно больше сем оригинала, в первую очередь, релевантных. Степень близос­ти перевода к оригиналу определяется количеством общих сем. При этом некоторые семы могут обнаруживаться из контекста оригинала и эксплицироваться в переводе или навязываться нор­мами языка перевода.

Предположим переводится английское предложение “I have come”. В этом предложении компонентный анализ выявляет пять эксплицитных сем: 1. Говорящий (первое лицо). 2. Прибытие (без указания на способ передвижения). 3. Прошедшее время 4. Связь с другим действием или моментом времени (значение перфекта). 5. Связь с моментом речи (значение формы перфекта настояще­го времени). Первые три семы явно релевантны и должны быть сохранены в переводе. Кроме того, при переводе на русский язык выбор варианта потребует дополнительной информации о том, какого пола говорящий и пользовался ли он какими-либо сред­ствами передвижения. А также было ли действие однократным или повторяющимся. Эта информация не содержится в самой фразе, и ее придется искать в других частях текста или в описыва-

емой ситуации. С учетом всех таких факторов переводчик мог бы перевести эту фразу: “Я пришла”. В русском предложении ком­понентный анализ обнаруживает шесть сем: 1. Говорящий. 2. Прибытие. 3. Прошедшее время. 4. Женский род. 5. Движение пешком. 6. Совершенный вид. Таким образом, эквивалентность перевода основана на общности трех релевантных сем, экспли­цированных в оригинале, и на трех других семах, соответствую­щих общему смыслу исходного текста.

Заменяющие друг друга семы могут не совпадать, а быть связаны отношениями семантического перефразирования, харак­терными для третьего типа эквивалентности: “Last year saw a rapid growth of industrial production”. — “В прошлом году отмечался бы­стрый рост промышленного производства” (А видит X у себя = X наличествует у А = X существует в период, когда А). Вполне оче­видно, что и семантическая модель не обладает универсальной объяснительной силой. Мы уже знаем, что эквивалентность пе­ревода может устанавливаться на уровне цели коммуникации при замене ситуации или на уровне указания на ситуацию при замене способа ее описания. В этих случаях общность сем в оригинале и в переводе, естественно, отсутствует и процесс перевода не мо­жет осуществляться по семантической модели.

Для моделирования переводческого процесса могут быть использованы положения психолингвистики о структуре речевой деятельности. Как и в любой человеческой деятельности, в рече­вой деятельности человека можно выделить несколько этапов. В начале у человека возникает мотив, побуждающий к действию, затем цель, которую он стремится достичь для удовлетворения мотива с помощь речевого произведения, внутренняя программа будущего высказывания, построение высказывания во внутрен­ней речи и, наконец, вербализация его в устной или письменной речи. Для теории перевода особое значение имеют данные пси­холингвистических исследований, свидетельствующие о том, что внутренняя программа речепроизводства формируется не на базе естественного языка, а на индивидуальном предметно-образном коде человека. Она представляет в сжатой форме замысел выска­зывания и может затем развертываться средствами любого язы­ка, которыми этот человек владеет. Поскольку переводчик также осуществляет речевую деятельность, создавая текст перевода, процесс перевода должен проходить через те же этапы, но при весьма существенном отличии: внутренняя программа перевод­чика создается не им самим, а представляет собой свернутое со­держание оригинала. Тогда процесс перевода может быть пред­ставлен следующим образом. На первом этапе переводчик “пе­реводит” понятое им содержание оригинала на свой “язык моз­га” в виде своей внутренней программы (замысла высказывания), а на втором — развертывает эту программу на другом языке, как это делает любой говорящий на этом языке.

Поскольку результатом перевода является создание рече­вого произведения, есть основания полагать, что психолингвис­тическая модель речевой деятельности, в целом, правильно опи­сывает и процесс перевода, хотя и нуждается в некотором уточ­нении. Дело в том, что, как уже отмечалось, замысел речевого высказывания не содержит готовых языковых единиц, и говоря­щий развертывает свою внутреннюю программу, самостоятель­но выбирая языковые средства. Поскольку переводчик ограни­чен в свободе выбора этих средств необходимостью как можно полнее передать содержание оригинала, то он должен обладать дополнительной информацией, которая позволит ему сделать правильный выбор. Такую информацию он может иметь, либо если его внутренняя программа будет принципиально иной, вклю­чая указания о способе развертывания (что теоретически мало­вероятно), либо если в процессе ее развертывания он вновь обра­щается к оригиналу, соизмеряя выбор языковых средств с содер­жанием и формой исходного текста.

Подобные дедуктивные модели перевода представляют процесс перевода в общей форме в виде ряда последовательных операций. Другой способ описания переводческого процесса зак­лючается в попытке обнаружить более конкретные операции, с помощью которых переводчик может осуществлять переход от оригинала к переводу. Предполагается, что отношение между от­резком оригинала и соответствующим отрезком перевода можно представить как преобразование (трансформацию) первого во второй по определенным правилам. Подобные переводческие трансформации могут рассматриваться как приемы перевода, которые переводчик использует для преодоления типичных труд­ностей.

В зависимости от характера преобразований переводческие трансформации подразделяются на лексические, грамматические и лексико-грамматические. Лексические трансформации описы­вают формальные и содержательные отношения между словами и словосочетаниями в оригинале и переводе. Среди формальных преобразований основными приемами перевода являются пере­водческая транскрипция/транслитерация и переводческое каль­кирование.

Прием транскрипции означает, что в переводе воспроиз­водится звучание слова оригинала, в отличие от транслитерации, передающей его графическую форму. Этот прием широко при­меняется при переводе собственных имен, географических назва­ний, названий фирм, печатных изданий, многих терминов и т.п. В современной переводческой практике, в основном, использу­ется транскрипция, и многие наименования, которые в прошлом транслитерировались, теперь транскрибируются. Великий анг­лийский драматург был сначала известен в России как Шакеспе-аре и лишь потом стал Шекспиром. Знаменитый английский фи­зик был Невтоном, потом Нью'тоном, а теперь все чаще имену­ется 'Ньютоном. Транскрибируются и некоторые названия, ко­торые прежде переводились. Так, на карте США был раньше Го­род Соленого Озера, ставший теперь Солт-лейк-сити.

В ряде случаев транскрипция носит условный характер, так как у звуков языка оригинала нет приблизительно соответствую­щих им звуков и букв в языке перевода. Английские звонкий и глухой звуки, передаваемые на письме сочетанием “th”, воспро­изводятся в русской транскрипции — звонкий как “д” или “з”, а глухой как “т” или “с” (Warner Brothers = Уорнер Бразерз, Smith = Смит и пр.). Условное соотношение порой устанавливается и для звуков более или менее близких. Например, английское “w” транскрибируется русским “у”, а немецкое “h” традиционно пе­редается по-русски как “г”. (В последнее время эта традиция на­чала нарушаться: если Helmut Kohl — это Гельмут Коль, то пре­зидент Herzog уже пишется Херцог, а многие прежние Гансы ста­ли Хансами.)

Хотя в целом в переводческой практике преобладает транс­крипция, можно отметить несколько типичных случаев от­клонения от этого правила. Прежде всего в транскрибируемых словах могут сохраняться элементы транслитерации. Так, в рус­ских переводах сохраняется часто непроизносимое английское “г” и передающие один звук двойные согласные: Daily Worker = Дей-ли Уоркер, Bill Clinton = Билл Клинтон. Другим примером может служить преобладание графики над звучанием в передаче немец­кого дифтонга “ei”: Leipzig = Лейпциг, Heine = Гейне. Нередко буквенный состав сохраняется, если в результате получается уже существующее слово. Так, названия ракет обычно транскриби­руются по правилам: ракета “Hawk” = “Хок”, a “Faulcon” = “Фол-кон”. Но американская ракета “Tomahawk” именуется по-русски не “Томахок”, а “Томагавк”, ракета “Hercules” — не “Херкьюлиз”, а “Геркулес”. Особенно много отклонений от принципа транс­крибирования связано с существованием традиционных наиме­нований, которые уже прочно вошли в употребление. Это каса­ется как географических названий, так и имен собственных. Сто­лицу Франции мы называем не “Пари”, как следовало бы (срав­ни название газеты “Пари суар”), а Парижем, а столицу Шотлан­дии — не “Эдинбра”, а Эдинбургом. Английское имя “Charles”, естественно, транскрибируется как Чарлз — Чарлз Дарвин, Чарлз Диккенс и т.п. Но носивший такое же имя король, которому анг­личане отрубили голову, известен у нас как Карл I. Затем Карлом был назван и Charles II, а король Джеймс (James) превратился в Якова. Первого норманского короля Англии звали так же, как Шекспира, но мы его зовем Вильгельмом Завоевателем. Несколь­ких английских королей именовали Henry, но в России их зовут Генрихами. В Генрихов превратились и французские короли по имени Анри (Henri), а все восемнадцать французских царствен­ных особ со столь распространенным именем Луи числятся у нас Людовиками. Понятно, что в подобных случаях переводчик не может транскрибировать такие имена “по правилам”.

Несколько слов о приеме калькирования, который не тре­бует особых разъяснений. Применяя этот прием, переводчик пе­реводит составляющие элементы слова или словосочетания и за­тем объединяет переведенные части в единое целое: superpower = сверхдержава, International Monetary Fund = Международный валютный фонд. При этом в переводе может изменяться порядок следования компонентов: United Nations Organisation = Органи­зация Объединенных Наций, first-strike weapon = оружие перво-

го удара. Встречаются смешанные случаи, когда при калькирова­нии одна часть слова переводится а другая — транскрибируется: petrodollars = нефтедоллары, miniskirt = мини-юбка.

Следующую группу лексических трансформаций составля­ют лексико-семантические замены, применение которых связа­но с модификацией значений лексических единиц. К основным приемам этой группы относятся конкретизация, генерализация и модуляция.

Прием смысловой конкретизации заключается в том, что переводчик выбирает для перевода в оригинале слово с более кон­кретным значением в переводящем языке. В любом языке есть слова с более общим или с более конкретным значением, выра­жающие родовые или видовые понятия: слово “собака” называет больший класс объектов, чем слово “бульдог”, “двигаться” охва­тывает все частные виды движения — ходить, бегать, летать и пр. В то же время соотношение таких слов в разных языках и их упот­ребительность часто не совпадают, что вызывает необходимость в преобразованиях при переводе. Применение приема конкре­тизации оказывается целесообразным в двух основных случаях. Во-первых, в языке перевода слову с общим значением в ориги­нале могут соответствовать несколько слов с более частными зна­чениями. При переводе английского слова “meal” на русский язык обычно приходится выбирать между более конкретными назва­ниями приемов пищи (завтрак, обед, ужин и пр.). Аналогичным образом, переводя на английский язык русское “плавать”, нужно будет выяснить, кто плавает и как плавает, чтобы сделать выбор между более конкретными глаголами “swim, sail, float, drift”. Во-вторых, использование в переводе таких же общих слов, как в оригинале, может оказаться неприемлемым для описываемой ситуации. В романе ЧДиккенса “Давид Копперфилд” есть такой эпизод. Мать мальчика Дэви, от лица которого ведется повество­вание, сидит одна в полутемной комнате, глубоко задумавшись. Внезапно в комнату с шумом врывается ее эксцентричная тетуш­ка, испугав неожиданным появлением погруженную в раздумье женщину. И вот как это описывается в романе: “My mother had left her chair in agitation and gone behind it in the comer”. Английс­кие глаголы с общим значением “to leave” и “to go” не могут быть здесь переведены с помощью соответствующих русских глаголов “оставить” и “пойти”. Неприемлемость перевода “Взволнованная матушка оставила свое кресло и пошла за него в угол” очевидна. В русском языке столь конкретная эмоциональная ситуация не описывается подобным образом. Обеспечить эквивалентность перевода можно путем конкретизации указанных глаголов: “Взволнованная матушка вскочила со своего кресла и забилась в угол позади его”.

Как видно из его названия, прием генерализации подразу­мевает замену единицы ИЯ, имеющей более узкое значение, еди­ницей ПЯ с более широким значением. И здесь применение это­го приема может быть вынужденным или факультативным. В пер­вом случае в языке перевода отсутствует необходимое слово с кон­кретны значением. Так, различия между русскими “теща и свек­ровь” или “шурин и деверь” обобщаются в английских переводах едиными “mother-in-law” и “brother-in-law”. Во втором случае переводчик предпочитает более общий вариант по стилистичес­ким соображениям. В художественных произведениях на русском языке не принято, например, в отличие от английских точно ука­зывать рост и вес персонажей, и обычное предложение “I saw a man 6 feet 2 inches tall” в оригинале может быть заменено в рус­ском переводе: “Я увидел высокого парня”.

Модуляцией или смысловым развитием называется замена слова или словосочетания ИЯ единицей ПЯ, значение которой логически выводится из значения исходной единицы. Наиболее часто значения соотнесенных отрезков в оригинале и переводе оказываются при этом связанными причинно-следственными отношениями. И в этом случае отказ от “прямого” перевода мо­жет быть вынужденным или зависеть от выбора переводчика. Вспомним пример из романа А.Кронина “Цитадель”, где герой приезжает к месту своей новой работы, и его встречает кучер с двуколкой. Дальше мы читаем: “Manson... climbed into the gig behind a tall... horse”. Контекстуальной замены здесь не избежать, поскольку по-русски нельзя сказать: “Он сел в телегу позади ло­шади” (как будто лошадь тоже сидела в телеге). Но ведь лошадь не просто находилась впереди коляски, следовательно: “Мэнсон... влез в... коляску, запряженную крупной... лошадью”. В следую­щем примере “прямой” перевод показался переводчику слишком громоздким, и он предпочел использовать прием модуляции. В

КС

романе Ч.Диккенса “Давид Копперфилд” рассказывается о школьнике, которого часто наказывали за различные провинно­сти. Он быстро забывал про свои неприятности, и автор пишет: “Не would cheer up somehow, begin to laugh again, and draw skeletons all over his slate, before his eyes were dry” — “Он снова приободрял­ся, начинал смеяться и рисовал на своей грифельной доске раз­ные фигурки, хотя глаза его еще были полны слез”. Можно со­гласиться, что вариант “...прежде чем у него высыхали глаза” был бы менее удачным.

Теперь познакомимся с некоторыми грамматическими трансформациями. Среди них наиболее частыми приемами яв­ляются дословный перевод, членение предложений, объедине­ние предложений и грамматические замены. Дословный перевод (нулевая трансформация) — это способ перевода, при котором синтаксическая структура ИЯ заменяется аналогичной структу­рой ПЯ, например: “Не was in London two years ago” — “Он был в Лондоне два года назад”. Прием достаточно прост, но заслужи­вает упоминания по двум причинам. Во-первых, потому, что сле­дует подчеркнуть “легитимность” его применения: у начинающих переводчиков иногда обнаруживается стремление изменять син­таксическую структуру даже там, где лучшим выбором был бы дословный перевод. Во-вторых, надо четко отличать этот прием от уже известного нам буквального перевода, который тоже пе­редает оригинал “слово в слово”, но при этом искажает его смысл или нарушает нормы языка перевода.

Прием членения предложения, как об этом говорит его на­звание, заключается в том, что одно предложение оригинала де­лится на два-три предложения в переводе. Применение этого приема может быть вызвано семантическими или стилистичес­кими причинами. Например, в английских газетах нередко встре­чаются краткие сообщения, состоящие из одного предложения, но содержащие большой объем информации типа: “Both engine crews leaped to safety from a collision between a parcels train and a freight train near Morris Cowley, Oxfordshire”. В этом предложении содержится целый рассказ: сообщается и что произошло, и где произошло, и с кем произошло, и как спаслись участники проис­шествия. В русском переводе будет естественным разбить сооб­щение на две части и сначала сказать о самом событии, а уже потом о его последствиях, например: “Вблизи станции Моррис Ко-ули в графстве Оксфордшир произошло столкновение почтового и товарного поездов. Члены обеих поездных бригад остались не­вредимы, спрыгнув на ходу с поезда”. А вот краткая метеосводка из английской газеты: “Mist covered a calm sea in the Straits of Dover yesterday”. Можно перевести эту фразу дословно “Туман окуты­вал вчера спокойное море в проливе Па-де-Кале”, но не слиш­ком ли это поэтично для простой метеосводки? А вот как будет звучать перевод при использовании приема членения: “Вчера в проливе Па-де-Кале стоял туман. Море было спокойно”.

Прием объединения предложений прямо противоположен предыдущему — двум или трем предложениям оригинала соот­ветствует одно предложение в переводе. Применение этого при­ема может оказаться вынужденным вследствие недооформлен-ности одного из переводимых предложений: “The marchers did not intend to go to Parliament. Nor to petition their MP's” — “Участники демонстрации не собирались ни идти к парламенту, ни подавать петицию своим депутатам”. В других случаях переводчик может решить, что целесообразно, объединить предложения по стилис­тическим соображениям. Для научно-технических текстов на ан­глийском языке характерно преобладание простых предложений, что менее свойственно соответствующему русскому стилю, где очень широко используются сложные предложения. В связи с этим в англо-русских технических переводах двум или более про­стым предложениям оригинала соответствует одно сложное пред­ложение в переводе, например: “This condition, however, changes at certain critical energies of the electrons. At these critical energies the gas atoms do absorb energy” — “Однако это условие нарушается при некоторых критических энергиях электронов, когда атомы газа поглощают энергию”.

Во многих случаях переход от оригинала к переводу осуще­ствляется с помощью различных грамматических замен, что под­разумевает отказ от использования в переводе аналогичных грам­матических форм. Замене может подвергаться грамматическая категория, часть речи, член предложения, предложение опреде­ленного типа. Рассмотрим несколько примеров применения этого приема. Обычно в переводе категория числа сохраняется, то есть соотнесенные существительные в оригинале и в переводе упот-

ребляются в том же самом числе, за исключением случаев, когда форме единственного числа в одном языке соответствует форма множественного числа в другом (сравни “money” — “деньги”, “outskirts” — “окраина” и т.п.). Но в определенных условиях за­мена формы числа может применяться как прием перевода и при наличии соответствующей формы по соображениям стиля или узуса: “They left the room with their heads held high” — “Они вышли из комнаты с высоко поднятой головой”.

Весьма распространенным видом грамматической замены при переводе является замена части речи. Для англо-русских пе­реводов наиболее характерны замены существительного глаголом (“It is our hope that an agreement will be reached by Friday” — “Мы надеемся, что соглашение будет достигнуто к пятнице”) и прила­гательного существительным (“Australian prosperity was followed by a slump” — “За экономическим процветанием Австралии пос­ледовал кризис”). Нередко также подобная замена применяется в отношении английских прилагательных в сравнительной сте­пени со значением увеличения или уменьшения объема, размера или степени: “The stoppage which is in support of higher pay and shorter working hours, began on Monday” — “Забастовка в поддер­жку требований о повышении заработной платы и сокращении рабочего дня началась в понедельник”. Часто встречающиеся в англо-русских переводах замены части речи и типа предложения обусловлены, в частности, тем, что в английском языке чаще, чем в русском, подлежащее выполняет иные функции, нежели обо­значение субъекта действия, например: “The crash killed 20 peop­le” — “В результате аварии погибло 20 человек” (подлежащее за­менено обстоятельством причины).

Особую группу переводческих трансформаций составляют приемы перевода, с помощью которых преобразуется и лексика, и синтаксические структуры оригинала. Наиболее распростра­ненными лексико-грамматическими трансформациями являют­ся прием антонимического перевода, прием описательного пе­ревода и прием компенсации. При антонимическом переводе за­мена утвердительной формы в оригинале на отрицательную фор­му в переводе или, наоборот, отрицательной на утвердительную сопровождается заменой лексической единицы ИЯ на единицу ПЯ с противоположным значением: “Nothing changed in my home town” — “Все осталось прежним в моем родном городе”. В англо­русских переводах этот прием применяется особенно часто, ког­да в оригинале отрицательная частица употреблена со словом, имеющим отрицательный префикс, например: “She is not unworthy of your attention” — “Она вполне достойна вашего внимания”. В русском языке форма отрицательной частицы “не” и основной отрицательной приставки совпадает, и их совместное употребле­ние обычно оказывается неудобопроизносимым.

В рамках антонимического перевода единица ИЯ может заменяться не только прямо противоположной единицей ПЯ, но и другими словами и сочетаниями, выражающими противополож­ную мысль. Рассмотрим перевод следующего английского пред­ложения: “The rail-road unions excluded negroes from their membership”. Дословный перевод “Профсоюзы железнодорожни­ков исключали негров из своих рядов” не вполне логичен: ведь, исключить человека из организации можно лишь тогда, если он является ее членом. Нельзя же предположить, что профсоюз при­нимал негра только для того, чтобы тут же его исключить. Но “ис­ключать” — это значит “не включать” или, иначе говоря, “не при­нимать”. Итак, “Профсоюзы железнодорожников не принимали негров в свои ряды”.

Описательный перевод — это лексико-грамматическая трансформация, при которой лексическая единица ИЯ заменя­ется словосочетанием, раскрывающим ее значение: conservatio-nist — сторонник охраны окружающей среды, whistle-stop speech — выступление кандидата в ходе предвыборной агитаци­онной поездки. Недостаток описательного перевода заключает­ся в его многословности. Поэтому наиболее успешно этот способ перевода применяется там, где можно обойтись сравнительно кратким объяснением. Так, a shuttle service — это организация чел­ночных перевозок между какими-то пунктами, но в следующем переводе можно выразить эту мысль короче: “Саг owners ran a shuttle service for parents visiting the children injured in the accident” — “Владельцы автомашин привозили и отвозили родителей, кото­рые навещали своих детей, пострадавших во время аварии”.

Последняя трансформация, которую мы упомянем в этой лекции, — это уже знакомый вам прием компенсации. Напомню вам, что компенсация — это способ перевода, при котором эле-

менты смысла, утраченные при переводе, передаются в тексте перевода каким-либо иным средством, причем необязательно в том же самом месте текста, что и в оригинале. Так, в следующем примере нарушение языковой нормы в английском тексте, непе­редаваемое в переводе, компенсируется совсем иными нестан­дартными формами в русском языке: “You could tell he was very ashamed of his parents and all, because they said 'he don't' and 'she don't' and stuff like that” — “Было видно, что он стесняется своих родителей, потому что они говорили 'хочут' и 'хочете' и все в та­ком роде”. Мы подробно рассматривали прием компенсации при описании пятого типа эквивалентности, и я вас отсылаю к этому разделу курса.