Глава 1

ЭВОЛЮЦИЯ “ЭКОНОМИЧЕСКОГО ЧЕЛОВЕКА”

Судьба социологии в современной России во многом схожа с судьбой экономической теории (economics). Обе дисциплины в Советском Со­юзе долгое время считались “буржуазными”, и к ним относились по меньшей мере настороженно. В результате они оставались на периферии исследовательского пространства или частично маскировались под “со­ставные части марксизма” Роднит их и взлет популярности в постсовет­ский период. Интенсивно развиваясь, экономическая теория и социо­логия часто оказывались рядом, и возникла необходимость взаимного определения их методологических границ.

В первом разделе мы начнем с анализа исследовательских традиций. Мы собираемся проследить, как формировались и видоизменялись пред­ставления об экономическом и социальном действии; назвать имена экономистов и социологов, внесших существенный вклад в эволюцию этих представлений. Ввиду большого количества авторов и ограничен­ности объема данной книги мы не сможем предложить сколь-нибудь развернутое содержание теорий и ограничимся анализом методологи­ческих подходов к хозяйственному поведению человека. В нашем распо­ряжении уже имеются примеры удачного описания эволюции пред­ставлений о человеке в экономической теории⁴. Хотелось бы, однако, показать человека более полно и разносторонне, каким он видится с двух сторон — авторами экономических и социологических концепций.

Этапы развития социальной теории. Классификация большого числа разнородных исследовательских направлений и последовательное рас­крытие связей между ними — более чем непростая задача. В ее решении нам помогут две важные гипотезы. Первая гипотеза такова: исследова­тельская дисциплина, будь то экономическая теория или экономическая социология, имеет внутренний цикл своего развития, который условно мож­но разбить на шесть этапов.

1. Доклассический этап, когда происходит возникновение дисцип­лины, определяются ее исходные понятия и вводятся ключевые термины.

2. Классический этап, когда складывается общий дисциплинарный подход, разрабатываются первые системы понятий.

3. Неоклассический этап, или этап профессионализации, в ходе которого четко формулируются системы предпосылок, складывающих “методологическое ядро”, идет детальная разработка категориального аппарата, создаются рабочие модели и инструментарий. Одновременно наблюдается интеграция дисциплины и ее обособление от других обла­стей знания.

4. Этап профессиональной зрелости, когда происходит относитель­но обособленное развитие дисциплины, ее достраивание и заполнение “белых пятен” В этот же период складываются ее основные исследова­тельские направления, выясняющие между собой методологические от­ношения.

5. Этап кризиса и экспансии, когда осуществляются корректировка предпосылок и переопределение собственных границ, делаются попыт­ки вторжения в смежные области и активного заимствования элементов из других дисциплинарных подходов.

6. Этап фрагментации и переоформления, когда возникает несколько относительно самостоятельных отраслей знания, которые сплошь и рядом перемешиваются со смежными дисциплинами².

Вторая гипотеза касается связи между двумя дисциплинами. Она гласит: в каждый период экономическая социология отстает от экономи­ческой теории на один условный шаг, т.е. каждый раз находится на пред­шествующем этапе. Иными словами, развитие смежных дисциплин в определенной степени синхронизировано, но осуществляется со сдви­гом по фазе цикла. Данная гипотеза поможет нам объяснить, почему во множестве случаев первоначальные методологические импульсы исхо­дят из недр экономической теории, а экономико-социологические ходы скорее выглядят как ответные реакции.

В первых двух главах мы кратко ознакомимся с указанными этапа­ми, следуя сначала за экономистами, а затем — за социологами.

Общие предпосылки экономической теории. Существует множество подходов к определению набора предпосылок, из которых исходит эко­номическая теория в моделировании хозяйственного поведения челове­ка. Нам представляется, что таких основных предпосылок четыре.

1. Человек независим. Это автономный, атомизированный индивид, принимающий самостоятельные решения исходя из своих личных пред­почтений.

2. Человек эгоистичен. Его основная цель — забота о своем интересе и стремление к максимизации собственной выгоды.

3. Человек рационален. Он имеет ясные и устойчивые предпочтения, осуществляет последовательный выбор средств достижения поставлен­ной цели и рассчитывает их сравнительные издержки.

4. Человек информирован. Он не только хорошо знает собственные потребности, но и обладает достаточной информацией о средствах их удовлетворения.

Перед нами возникает облик “компетентного эгоиста”, который рационально и независимо от других преследует собственную выгоду. Для подобных субъектов всякого рода политические, социальные и культурные факторы являются не более чем внешними рамками или фиксированными границами, которые держат их в некой узде, не по­зволяя одним эгоистам реализовывать свою выгоду за счет других слиш­ком откровенными и грубыми способами. Указанные предпосылки и положены в основу общей модели, называемой homo economicus (“эко­номический человек”), которая описывает образец “нормального сред­него” человека. На ней, с определенными отклонениями, построены практически все основные экономические теории. Хотя, разумеется, модель экономического человека не оставалась неизменной и претерпе­ла весьма сложную эволюцию.

Классический этап⁵. Фигура “экономического человека”, этого “ком­петентного эгоиста”, ведомого “невидимой рукой” к личному и обще­ственному благу, впервые начинает формироваться в трудах классиков английской и французской политической экономии в конце XVIII сто­летия. Родоначальником положенных в ее основу идей заслуженно счи­тается А. Смит (1723—1790). Человек в его труде “Богатство народов” — это автономный индивид, движимый двумя природными мотивами, — своекорыстным интересом и склонностью к обмену⁶.

Важную роль во взращивании homo economicus сыграл радикаль­ный утилитаризм И. Бентама (1748—1832) — последовательного и убе­дительного проповедника гедонистических принципов. В его “мо­ральной арифметике” основу всех действий человека образует принцип пользы, означающий достижение наибольшего удовольствия и стрем­ление всячески избегать страдания⁷.

Вдохновленная идеями А. Смита и И. Бентама, классическая поли­тическая экономия приступает к последовательной рационализации понимания хозяйственной жизни. Эта рационализация связана с уп­рощением рассматриваемых связей и уменьшением числа используемых переменных. Признавая в принципе (как само собой разумеющиеся) различия между классами и странами, политико-экономы пытаются снять эти различия в своде общеэкономических принципов, которым придается характер объективных законов. Именно выведение общих принципов, а не описание всего богатства хозяйственной жизни ставит своей задачей Ж.Б. Сэй (1767—1832), обеспечивший победу смитовского учения во Фран­ции⁸. У английского пастора Т. Мальтуса (1766—1834) эти общие прин­ципы приобретают статус естественного закона — печально известного закона о народонаселении, провозглашение которого повлияло на столь многие выдающиеся умы. А с появлением великого мастера дедукции Д. Рикардо (1772—1823) установление объективных экономических зако­нов превращается в основной принцип исследования⁹ (у А. Смита, заме­тим, таких законов еще не было). Правда, важные отступления допуска­ются уже на этом этапе. Так, более эклектичный “последний классик” Дж.С. Милль (1806—1873) разделяет законы производства и законы рас­пределения, уподобляя первые законам природы и представляя вторые как продукт общественного устройства¹⁰. Но человек все более превра­щается в свод абстрактных принципов, из которых затем непосред­ственно выводятся все общественно-экономические отношения¹¹.

Человек в учении К. Маркса (1818—1883) тоже вполне соответству­ет канонам “экономического человека” К. Маркс в значительной степе­ни заимствует и экономический детерминизм Д. Рикардо, и раскрити­кованные им утилитаристские принципы Дж. Бентама. Выступает ли у К. Маркса человек непосредственно в качестве субъекта хозяйственных действий? Нет, индивиду приходится отойти на задний план, а про­изводственные отношения становятся все более бессубъектными, обез­личенными. По собственному признанию К. Маркса, фигуры экономи­ческих субъектов для него “являются олицетворением экономических категорий, носителями определенных классовых отношений и интере­сов”¹² (к позиции К. Маркса мы еще вернемся).

Следует подчеркнуть, однако, что практически все основные рабо­ты классиков политической экономии насыщены элементами мораль­ной философии. Реализация утилитаристского принципа связывается ими не с освобождением животных начал человека, напротив, она рассчи­тывает на довольно развитого в умственном и нравственном отношени­ях индивида, предполагает поддержание благородства характеров. Ины­ми словами, “нормальный средний” обыватель еще должен был дорас­ти до настоящего “экономического человека”¹³.

Неоклассический этап. Если в работах классиков политической эко­номии наблюдается сложное переплетение экономических и неэконо­мических, научных и этических подходов, то маржиналистская револю­ция 1870—1880 гг. наполнена пафосом методологического очищения эко­номической теории от “посторонних” примесей в виде политических и моральных принципов. Модель “экономического человека” в собствен­ном смысле слова появляется именно здесь¹⁴. При этом маржиналисты смещают фокус в плоскость потребительского выбора, и человек у них предстает как максимизатор полезности (utility). В основе его поведения лежит уже не столько эгоизм, сколько в возрастающей степени рацио­нальность — устойчивость выбора и основанный на калькуляции расчет. “Нормальный средний” человек уподобляется профессору экономики¹⁵. Зато его нравственные качества, похоже, перестают интересовать иссле­дователей этого направления. Существенно и то, что полезность пред­ставляется маржиналистами как функция. Это предполагает введение дополнительных предпосылок относительно характера индивидуальных предпочтений: предусматриваются не только их устойчивость, но и

транзитивность, монотонность насыщения. В результате открывается путь к использованию математического аппарата.

В рамках маржинализма несколько особняком от математического направления (У. Джевонс (1835—1882); JI. Вальрас (1834—1910); В. Парето (1848—1923)), разрабатывающего концепцию общего экономического равновесия, стоит субъективистское направление во главе с лидером австрийской школы К. Менгером (1840—1921) и его последователями Е. Бем-Баверком (1851—1914) и Ф. Визером (1851—1926). Менгеровским человеком движет одна “руководящая идея” — стремление как можно полнее удовлетворить свои потребности. Оно заложено в человеке самой природой, свободно от всякого общественного интереса и не нуждается в поддержке закона или силе принуждения¹⁶. Новые экономические институты, по Менгеру, возникают вследствие понимания частью пред­принимателей выгодности каких-то хозяйственных форм. Остальные имитируют их успешные действия, которые затем подкрепляются мощ­ными силами привычки и закона¹³. Представители австрийской школы последовательно утверждают принцип методологического индивидуа­лизма¹⁷. Кроме того, человек в их понимании не является “моменталь­ным оптимизатором” и не свободен от ошибок.

Попытки синтеза маржиналистских и классических подходов пред­принимаются А. Маршаллом (1842—1924), который пытается ввести в экономическую теорию “человека из плоти и крови”¹⁸, заставив его действовать в рамках оптимизационных моделей. Но стремление к точ­ности заставляет отбирать формы поведения, которые более устойчивы и доступны измерению в денежной форме. В итоге эмпирические на­блюдения за поведением человека и рабочие оптимизационные модели расходятся все дальше и дальше.

Последняя точка в этом расхождении была поставлена в 1883—1884 гг. в знаменитом “споре о методах” (Methodenstreit) К. Менгера с лидером молодой немецкой исторической школы Г. Шмоллером (1838—1917)¹⁹.

Победа К. Менгера означала разрыв основной ветви экономической тео­рии с историко-социологическими течениями. Наступает пора ее про­фессионализации и оттачивания рабочих инструментов. Фигуры напо­добие Й. Шумпетера, не оставляющие попыток синтеза и говорящие о необходимости включения в экономический анализ экономической со­циологии, остаются в гордом одиночестве.

Этап профессиональной зрелости. Он наступает в 1920—1930-х гг. XX в. и связывается в первую очередь с развитием неоклассического направле­ния экономической теории в качестве основного (mainstream) и его дальнейшей формализацией. В духе В. Парето происходит освобождение экономической теории от всякого рода “психологизмов” (П. Самуэль- сон и др.): уже не важно, что и по каким причинам максимизируется, важны приписываемые человеку логика выбора и последовательность действий.

В результате кейнсианской революции достраиваются корпуса макро­экономической теории. При этом Дж.М. Кейнс (1883—1946) хотя и не отказывается от методологического индивидуализма, но ослабляет эту пред­посылку. Он указывает на то, что индивидуальные рациональные действия далеко не всегда приводят к соответствующему результату на социальном уровне и что существует иная, надындивидуальная рациональность.

Дж.М. Кейнс активно оперирует психологическими факторами (склонность к сбережению, предпочтение ликвидности и т.п.) в опре­делении макроэкономических зависимостей и даже формулирует пси­хологические законы. Однако этот психологизм формален и служит для обоснования единообразия человеческих действий. Кажется, что вве­денные предпочтения принадлежат обществу вне времени и человеку без национальности²⁰.

Альтернативное направление представлено новой австрийской шко­лой (JI. Мизес (1889—1972); Ф. Хайек (1899—1992)). Если в предположе­ниях Дж.М. Кейнса человек еще в какой-то мере свободен от утилита­ризма — способен ограничивать свой эгоизм, ставить моральные про­блемы, то у Ф. Хайека человек просто следует традиции и “приспосаб­ливается к неизвестному” Конкуренция производит отбор рациональ­ных и иррациональных правил поведения, часть которых закрепляются в традициях. Ф. Хайек придерживается позиций эволюционного либера­лизма. Его общий порядок не является продуктом человеческого разума, он возникает спонтанно — в результате множества частных решений индивидов, использующих доступное им “рассеянное знание”²¹.

Еще К. Менгер ставил под сомнение непогрешимость “экономи­ческого человека”, нередко принимающего воображаемые блага за дей­ствительные, и пробовал ввести в его действия фактор времени. Про­должая эту линию, Ф. Хайек критикует утвердившуюся концепцию рав­новесия, которая исходит из действий одного человека, имеющего план и не отклоняющегося от этого плана²². Трудности, по его мнению, на­чинаются с появлением нескольких независимых индивидов. Их ожида­ния могут вступать во взаимный конфликт. К тому же стоит одному изменить свои планы, — а это может произойти из-за изменения вку­сов или под воздействием новых фактов, узнанных случайно или в результате специальных усилий, — равновесие тут же нарушится. Зако­номерно ставится вопрос о роли социальных институтов как устойчи­вых комплексов регулирующих правил, норм и установок в приобрете­нии и распределении знания между индивидами.

На протяжении первой половины XX столетия развивалась и более радикальная альтернатива неоклассическому направлению в лице “ста­рого” институционализма. Первые американские институционалисты (Т. Веблен, У. Митчелл, Дж. Коммонс) отказываются от атомистическо­го подхода к человеку в пользу органицизма. Институты объявляются самостоятельным предметом изучения. Человек “старой” институцио­нальной школы следует не только интересу, но и привычке; его пред­почтения изменяются с течением времени; он объединяется в группы и способен вступать в конфликты по поводу властных полномочий. Впро­чем, школа как таковая в этот период не возникает, поскольку первым институционалистам не удалось выработать единой методологии и чет­кой системы понятий. Так, у родоначальника направления американ­ского экономиста и социолога Т. Веблена (1857—1929) исследование институтов перемежается суждениями об инстинктах, напрямую выхо­дящими на биологические метафоры человека (следует упомянуть ин­стинкты мастерства и соперничества, хищника и завистливого сравне­ния). А объяснение институциональных изменений экономическими силами (“денежными затруднениями”) соседствует с субординацией денежных мотивов в процессе демонстративного потребления²³.

Привлекает внимание практически неизвестная у нас фигура Дж. Ком- монса (1862—1945). Он исходит из примата коллективного действия, определяя институты как “коллективное действие, контролирующее индивидуальное действие”, и разрабатывает концепцию контрактной экономики, построенной на договорных отношениях организованных групп давления (pressure groups) в виде корпораций, профсоюзов и по­литических партий. Терминология Дж. Коммонса не конвенциональна для экономической теории и насыщена правовыми категориями²⁴.

В целом работы первых институционалистов оказались на обочине экономической теории, большинство экономистов сочло их умозаклю­чения дорогой в никуда. Но их роль в постановке многих важных про­блем признается и по сей день²⁵.

В этот период утрачивает остатки влияния молодая немецкая исто­рическая школа (ее линия продолжается скорее экономсоциологами, нежели экономистами). И даже в Германии неоклассика празднует по­беду. Параллельно из критики “историков” возникает особое течение — ордолиберализм фрайбургской школы. Ее лидер В. Ойкен (1891—1950) выступает за сочетание теоретической однородности с принципом ис­торизма. Человек предстает у него в виде целой галереи типов, соответ­ствующих разным “хозяйственным порядкам”²⁶. При этом формула каж­дого типа складывается из ограниченного числа фиксированных прин­ципов, а именно:

• объективное или субъективное следование экономическому прин­ципу;

• постоянство или изменчивость уровня потребностей;

• следование принципу максимизации дохода;

• долгосрочность планов;

• сила традиционных связей.

После Второй мировой войны набирает силу поведенческая эконо­мическая теория (behavioural economics) (Г. Саймон и др.), рассматрива­ющая не только результаты рационального выбора (substantive rationality), но и сам процесс принятия решений, с учетом предела когнитивных возможностей человека (procedural rationality)²⁷. Неоклассическая эконо­мика информации (Дж. Стиглер и др.) исходит из того, что человек

ищет лучшие варианты до тех пор, пока издержки поиска не превысят ожидаемую экономию. По мнению Г. Саймона (р. 1916), человек ведет себя вполне рационально, но его интеллект и вычислительные способ­ности ограничены (“intendedly rational but only limitedly so”). Зачастую он не доходит до оптимального решения, останавливаясь на каком-то приемлемом для него варианте (satisficing). Таким образом, его действия характеризуются не совершенной, а “ограниченной рациональностью” (bounded rationality)²⁸ (подробнее о рациональности экономического дей­ствия см. в гл. 4).

Утверждение Г. Саймона о том, что “человеческое поведение, пусть даже рациональное, не может описываться горсткой инвариантных признаков”²⁹, можно считать призывом к активному ревизионизму в области экономической теории, эпоха которого наступила приблизи­тельно в середине 1960-х гг.

Этап кризиса и экспансии. Постепенное обособление экономико­математической элиты в послевоенный период неизбежно ведет к се­рьезному кризису эконометрических моделей. Нарастает понимание не­возможности обходиться без анализа внеэкономических факторов. В этой ситуации одни экономисты, подобно М. Фридмену (р. 1912), открыто заявляют о своем безразличии к предпосылкам теории при условии ее хороших предсказательных возможностей³⁰. Другие, осознавая теорети­ческую слабость и неполноту концептуальных предпосылок, пытаются их достроить. И развитие экономической теории во многом идет по пути уточнения и ограничения ее допущений (что означает также рас­ширение поля действия “экономического человека”). Под сомнение ста­вятся то эгоизм поведения, то независимость индивида, то степень его информированности. На этой волне утверждаются очень разные направ­ления экономической теории, которые выступают развитием или “мяг­кими альтернативами” традиционной неоклассики. На них мы остано­вимся несколько подробнее.

Теории рационального выбора. Суть любой теории рационального выбора (rational choice theory) заключается в следующем допущении: среди возможных альтернатив действия человек выбирает то, что, соглас­но его ожиданиям, наилучшим образом соответствует его интересам при условии заданности его личных предпочтений и ограничений внешней среды¹⁰. В рамках данной теории сформировалось несколько направлений, одно из которых представлено чикагской школой. Ее наиболее яркие предста­вители Г. Беккер (р. 1930) и Дщ. Стиглер (р. 1911). В стремлении расши­рить сферы применения экономического подхода они распространяют концепцию рационального выбора и накопления капитала фактически на все виды деятельности человека, включая его трудовое и потреби­тельское поведение. Так, например, постулируется утверждение о по­стоянстве вкусов во времени и их одинаковости для разных индивидов и групп (причем не как логическая предпосылка, а как характеристика реального экономического поведения)³¹.

Теоретики чикагской школы не считают, что человек обладает всей полнотой информации. Однако это не мешает рациональности его пове­дения. Напротив, именно экономная трата ресурсов на некий оптималь­ный объем информации и пренебрежение к информационным излише­ствам (rational ignorance) становятся важным элементом рациональности.

Общая формула поведения человека, по Г. Беккеру, такова: “Участ­ники максимизируют полезность при стабильном наборе предпочте­ний и накапливают оптимальные объемы информации и других ресур­сов на множестве разнообразных рынков”³². А все изменения в поведе­нии объясняются в конечном счете изменениями цен и доходов. При этом вовсе не требуется, чтобы люди осознавали стремление к макси­мизации полезности или вербализовали стереотипы собственного по­ведения. Примечательно, что экономический подход в беккеровском варианте настолько универсален, что вполне применим, по его соб­ственному мнению, к анализу поведения животных³³.

Особый подход к проблеме рационального выбора демонстрирует теория игр (game theory), которая несколько отходит от атомистической предпосылки в отношении поведения человека, обращая внимание на взаимообусловленность индивидуальных решений и зависимость воз­награждений от поведения других агентов. Причем демонстрируется, что рациональное следование всех участников индивидуальному инте­ресу способно приводить к худшим последствиям для каждого из них. Теория игр пытается ответить на принципиальный вопрос: “При каких условиях возникает кооперация в мире эгоистов при отсутствии цент­рализованной власти?”³⁴

Механизмом спонтанной выработки доверия между эгоистами в теории игр становится следование принципу взаимности, или рецип- рокности (reciprocity), как наиболее разумной стратегии ситуативного поведения, соответствующей к тому же эмоциональному строю челове­ка (платить добром за добро, а злом за зло предписывает самая выиг­рышная игровая стратегия “Tit for tat”). Однако в отличие от экономи- ко-социологического подхода, индивиды в теории игр остаются изоли­рованными (в знаменитой “дилемме заключенного” они буквально раз­делены каменными застенками), лишенными возможности обсуждать и согласовывать решения между собой, им остается только реагировать на последствия этих решений.

Другое направление развивается представителями вирджинской школы (Дж. Бьюкенен, В. Ванберг, Дж. Таллок), которые пытаются переосмыс­лить теорию рационального выбора с позиций нормативного индиви­дуализма. В отличие от индивидуализма текущих действий в моделях чикагской школы и теории игр, здесь человек уже не максимизирует полезность в каждом акте своего выбора, снова и снова приспосаблива­ясь к возникшей ситуации. Он зачастую следует готовым правилам, ус­военным в результате адаптивного обучения (adaptive learning) на осно­ве прошлого опыта. Вместо того чтобы калькулировать выгоды и издер­жки в каждом отдельном действии, индивид осуществляет выбор на другом уровне — между правилами поведения³⁵. Причем выбор этот вполне рационален, поскольку соответствует его долгосрочным инте­ресам³⁶. В результате мы приходим к понятию рациональной морали, и репутация становится еще одной разновидностью капитала.

Лидер вирджинской школы Дж. Бьюкенен (р. 1919) уверен, что ме­тоды анализа рыночного поведения можно применять к исследованию любой сферы деятельности, в том числе политики, ибо всюду люди руководствуются одними и теми же мотивами. Так, в политике ими движут отнюдь не альтруистические или нравственные склонности, а достижение политического согласия происходит аналогично свободной торговле на рынке³⁷.

Работам чикагской и вирджинской школ, относимым к разряду теорий общественного выбора (public choice), несколько противостоит теория социального выбора (social choice). Некоторые ее представители (например, нобелевские лауреаты по экономике К. Эрроу и А. Сен)³⁸ стоят ближе к неоклассическому направлению, другие (Ю. Эльстер, Дж. Ремер) — менее ортодоксальны в обращении с рядом исходных неоклассических предпосылок и более близки к социологам. Теоретики социального выбора активно вводят в экономическую теорию этичес­кое начало. Взгляды, ограничивающие мораль в экономике рамками личной выгоды, они решительно отвергают как примитивные. Но все же, по их мнению, преувеличивать значение этических мотивов не сле­дует, ибо в хозяйственной реальности они проявляются достаточно редко. По сравнению с интересом альтруизм в экономике — это крайне дефи­цитный ресурс и довольно шаткая опора³⁹.

Итак, хотя эгоистическому интересу отдается явный методологи­ческий приоритет, тем не менее указывается на существование основа­ний действия, не сводимых к этому интересу. Факторами формирова­ния таких общностей, как семья, класс или организация, становится “приверженность” (commitment) (А. Сен, p. 1933)⁴⁰ и действие “соци­

альных норм” (Ю. Эльстер, р. 1940) (подробнее см. в гл. 4). При этом коллективное поведение следует объяснять не каким-то одним мотивом (не важно, эгоизм это или альтруизм), а сразу несколькими мотивами, которые взаимно усиливают друг друга.

По-своему решает сложную проблему обеспечения общественных благ (public goods) как продукта коллективного действия М. Олсон (р. 1932). В традиционной экономической теории организация является продуктом спонтанного действия индивидов. Однако рационально дей­ствующий индивид не заинтересован лично участвовать в деятельности больших групп (профсоюзов, политических партий), где наличие или отсутствие его личного вклада не меняет кардинально общей ситуации. Даже нуждаясь в коллективном благе, он склонен сэкономить свои ре­сурсы и “проехать” за счет других. Проблема “безбилетника” (free rider problem) становится настоящим камнем преткновения для производ­ства общественных благ, причем она порождается не недостатком ког­нитивных способностей, не ошибочными расчетами или отсутствием информации, а напротив, сугубо рациональными установками инди­видов⁴¹. Возникает необходимость принуждения и особых избиратель­ных стимулов как неотъемлемых элементов всякой достаточно крупной организации. Таким образом, если теория игр показывает, как выраба­тываются нормы доверия на рынке, то теория коллективного действия раскрывает механизм образования организаций.

В заключение суммируем общие предпосылки теорий рационального выбора. К ним относятся:

• строгое следование принципу методологического индивидуализма;

• превращение субъективной рациональности человека в основу принятия решений;

• сохранение предпосылки об автономности решений человека, опирающегося скорее на личный опыт, чем на социальные связи;

• расширительное толкование рациональности как последователь­ного поведения, включающего следование нормам и правилам;

• очищение мотивов поведения от непременных гедонистических наслоений;

• ослабление предпосылки об информированности человека.

Теперь перейдем к новой институциональной экономической тео­рии, в которой производится “мягкая ревизия” неоклассической тра­диции.

Новая институциональная экономика. Ее основателем по праву счи­тается Р. Коуз (р. 1910), который еще в 1937 г. опубликовал свою знаме­нитую статью “Теория фирмы”, привлекшую внимание профессио­нального сообщества лишь в 1970-х гг.⁴² А наиболее обстоятельно осно­вания нового направления были представлены О. Уильямсоном (p. 1932)⁴³. По сравнению со старым институционализмом Т. Веблена, Дж. Ком- монса и У. Митчелла, грешившими историко-описательным подходом, новые институционалисты находятся в большем ладу с неоклассичес­кой теорией. Они, скорее, пытаются расширить ее возможности в обла­сти микроэкономики за счет обращения к анализу экономических ин­ститутов⁴⁴. По определению одного из лидеров направления Д. Норта, “институты — это «правила игры» в обществе, или, выражаясь более формально, созданные человеком ограничительные рамки, которые организуют взаимоотношения между людьми... Институты уменьшают неопределенность, структурируя повседневную жизнь”⁴⁵. Здесь не про­сто подчеркивается важность институтов, последние становятся пол­ноправными объектами экономического анализа.

Новый институционализм порою делят на два течения. Первое на­зывается неоинституционализмом. В терминах И. Лакатоша оно не посяга­ет на методологическое “ядро” мейнстрима экономической теории и затрагивает только ее “защитный пояс” Второе течение обозначается как новая институциональная экономическая теория. Здесь делаются по­пытки ревизовать часть основополагающих предпосылок⁴⁶. С конкрет­ным разнесением концепций и их авторов по двум этим течениям на­блюдается изрядная путаница⁴⁷. Но и в том, и в другом случае речь идет о попытках явной ревизии традиционного экономического подхода.

Основное внимание новых институционалистов привлекают поня­тия прав собственности и трансакционных издержек. В традиционном

понимании собственность рассматривалась как абсолютное право на ресурсы (средства производства и рабочую силу) в духе Кодекса Напо­леона. Теория прав собственности (property rights) утверждает, что не­правомерно отождествлять собственность с материальными объектами, она представляет собой “пучки” прав на совершение действий с этими объектами: использовать их, присваивать получаемый от них доход, изменять их форму и местонахождение. Главный тезис — структура прав собственности воздействует на распределение и использование ресур­сов особыми и доступными предсказанию путями⁴⁸.

33

Новая институциональная теория обращается к анализу контракт­ных отношений, которые стандартной микроэкономикой попросту иг­норировались, ибо последняя предусматривала только одну, достаточ­но идеализированную систему прав собственности. В институциональ­ной же экономической теории человек выступает как контрактор. Именно контрактные отношения становятся эффективными средствами обмена “пучками” прав собственности. А новые права собственности возника­ют тогда, когда индивиды или группы находят выгодным изменить от­ношения и готовы взять на себя соответствующие издержки. Стоимост­ные расчеты, таким образом, транслируются в область отношений соб­ственности.

Традиционная экономическая теория исходит, во-первых, из на­личия у субъектов полной информации и, во-вторых, из того, что издержки обмена, связанные с подготовкой, заключением контрактов и обеспечением контроля за их выполнением, равны нулю. Новая ин­ституциональная теория вводит в качестве ключевого понятия трансак­ционные издержки (transaction costs), которые складываются из затрат на поиск и приобретение информации, переговоры и принятие решений, проверку и обеспечение их выполнения. С измерением этих издержек возникают немалые проблемы, но использование данной категории делает экономический анализ более реалистичным.

Существенно уточняется в рамках теории трансакционных издер­жек и характер контрактных отношений. Здесь, во-первых, обращается внимание на проблемы выполнения контракта. У Г Саймона заимству­ется предпосылка ограниченной рациональности индивидов и указыва­ется на важную роль оппортунизма в их поведении, связанного с со­крытием или искажением информации. Во-вторых, в анализ вводится временная перспектива. Поскольку предусмотреть в контракте все буду­щие неувязки невозможно, вместо краткосрочного классического кон­

тракта как разового обмена правами заключается неполный контракт (incomplete contract). Последний связан с долгосрочными деловыми свя­зями, постоянными контактами и периодическими согласованиями ус­ловий без обращения к помощи суда и прочих посредников. А место отношений между “незнакомцами” занимает отношенческий контракт (relational contract), в котором идентичность контрагентов играет важную роль⁴⁹. Многообразие контрактных отношений объясняется специфичес­ким характером вложений, степенью неопределенности, частотой трансак­ций. Руководящий принцип действия, говоря словами О. Уильямсона, гла­сит: “Организуй трансакции так, чтобы экономить на ограниченной ра­циональности, одновременно предохраняя себя от оппортунизма”

Предлагаемая О. Уильямсоном версия нового институционализма более формальна и принципиально внеисторична. Она рассматривает институты как заданные ограничения. Вопрос о происхождении самих институтов решается новой экономической историей, задачей которой, по выражению ее наиболее видного представителя Д. Норта, является выработка теоретической схемы для анализа исторически обусловлен­ных препятствий на пути экономического роста.

Приверженцы новой институциональной теории в целом придер­живаются позиций эволюционного рационализма. Наряду с австрийцами (Й. Шумпетер, Ф. Хайек), здесь необходимо отметить серьезный вклад в эволюционную теорию институтов Р. Нельсона и С. Уинтера, а позднее Дж. Ходжсона⁵⁰. Считается, что появление и развитие институтов есть ре­зультат их спонтанной самоорганизации, проистекающей из интересов рациональных индивидов. Рынок представляет собой набор институтов, далеко не все из которых повышают экономическую эффективность. В конечном счете конкуренция производит естественный отбор, сохраняя институты, более эффективные в решении экономических проблем. Д. Норт, однако, дополнительно указывает на то, что политическим системам свой­ственно производить неэффективные права собственности в интересах власть предержащих. Тем самым привлекается внимание к процессу совершен­ствования институциональных условий. И все же чаще всего новых эконо­мических историков интересуют скорее не сами институты, а то, как они влияют на экономические решения. К нормам же они приближаются с привычными экономическими мерками стоимостных оценок⁵¹.

В заключение еще раз взглянем на то, как выглядит человек в новой институциональной теории по сравнению с традиционной неоклассикой.

• Делается явный акцент на действиях индивидов в противопо­ложность действию фирм (предпосылка методологического ин­дивидуализма усилена).

• Индивиды, обладая устойчивыми предпочтениями, максимизи­руют полезность не только в сфере потребительского выбора, но и во всех своих действиях, включая организацию предприятий (предпосылка о максимизации расширена).

• Способности индивидов приобретать и осваивать информацию ограничены (предпосылки о рациональности и информирован­ности ослаблены).

• Индивиды склонны к оппортунистическому поведению (пред­посылка следования собственному интересу существенно допол­нена)⁵².

Экономический империализм. Изучение эволюции экономической теории подводит нас к следующему выводу: если классическая полити­ческая экономия XIX в. была теорией материального благосостояния, а нео­классическая теория преобразовалась в теорию распределения ограниченных ресурсов, то современная экономическая теория все более превращается в теорию рационального принятия решений. Последнее обстоятельство осво­бождает ее от непременной связи с хозяйственным процессом как тако­вым (подробнее см. в гл. 3). Не случайно крепнет стремление утвердить экономический подход в качестве общезначимого объясняющего под­хода для всей социальной теории, которое в 1970-х гг. привело к явле­нию “экономического империализма”, т.е. к систематическим попыткам экспансии экономической теории в смежные социальные области.

Одни экономисты не скрывают своих “империалистических” на­мерений, распространяя экономическую методологию на проблемы дискриминации и преступности, сферы образования и семейных отноше­ний (Г. Беккер), политическую деятельность (Дж. Бьюкенен, Дж. Стиглер), правовую систему (Р. Познер), развитие языка (Дж. Маршак) и т.п.⁵³ Дру­гие, напротив, указывают на плодотворность привлечения методов со- циологии и других социальных наук к анализу экономических проблем. Можно привести примеры “психо-социо-антропо-экономики” друго­го нобелевского лауреата Дж. Акерлофа⁵⁴ или влиятельного подхода

А. Хиршмана.

По мнению А. Хиршмана (р. 1915), согласно традиционной эконо­мической теории, люди и фирмы действуют на пределе своих возмож­ностей, а в случае провала все, кто могут, покидают “тонущий ко­рабль” А. Хиршман в противовес этому указывает на существование, помимо конкуренции, других механизмов “лечения” последствий не­эффективного рыночного поведения. Клиенты и партнеры не только покидают фирму, испытывающую затруднения (вариант “выхода”), но также пытаются активно воздействовать на ее решения в форме прямых протестов (вариант “голоса”). Выбор между экономическим механиз­мом “выхода” (exit) и политическим механизмом “голоса” (voice) во многом определяется степенью лояльности контрагентов. В итоге А. Хирш­ман призывает к исследованию рыночных и нерыночных сил как рав­ноправных механизмов⁵⁵.

В целом некогда “периферийные” направления экономической те­ории, вторгающиеся в области социологии и других социальных наук, пережили трудные времена. Ныне они намного более благосклонно при­нимаются сообществом экономистов и начинают претендовать на место в “теоретическом ядре”

Заключение. В большинстве упомянутых выше теорий, при множе­стве отступлений от исходной модели и разносторонней критике “эко­номического человека”, все же сохраняется приверженность усреднен­ному подходу к человеку, действия которого заданы сетью безличных обменных или контрактных отношений. В конечном счете социальные институты выводятся из некой “натуры человека”, или из того, что Ф. Найт (1885—1972) называл “человеческой природой, как она нам известна” (“Human nature as we know it”).

В рассмотрении этой человеческой природы ударение делается, как правило, на индивидуально-психологические факторы (А. Маршалл даже объявлял экономическую теорию “психологической наукой”). Действия же, подчиненные складывающимся социальным нормам, остаются на обочине без особого внимания⁵⁶. Общая логика в конечном счете такова: если что-то не поддается рациональному логическому объяснению, оно относится к области социальных, политических и психологических фак­торов. Люди не ведут себя рационально? Виной тому их “психология”, “эмоции” Что же касается периодических рейдов в зоны социологичес­ких проблем, то они совершаются, как правило, без особого знания социологических традиций.

Наконец, несмотря на возникающий порою интерес к историчес­ким и социологическим проблемам, большинство экономистов оста­ются на принципиально внеисторических позициях. Никто особенно не возражает против того, чтобы учитывать факт развития. Но многие вслед за К. Менгером считают это требование банальностью, полагая, что исторические формы и так даны нам сегодня в своем снятом виде. Фактически в качестве универсальной предпосылки берется частнока­питалистический порядок, который “опрокидывается” и на более ран­ние исторические периоды.

То, как складывались альтернативные экономико-социологичес­кие подходы к поведению человека, мы рассмотрим в следующей главе.