Явление Второе
Та же сцена, что и в предыдущем действии, но совсем иное освещение. Все в темно-синих тонах, полумрак. Это – автобусная остановка безщ навеса, то есть улица, на которой идет проливной дождь. На сцене светлый круг. В центре его стоит молодой человек в темном костюме, белой рубашке, в бабочке и с цветочком в петличке и с зонтиком – это самоубийца. Входят режиссер и Павел, садятся в первый зрительский ряд на противоположные сидения.
РЕЖИССЕР: Итак, наш любимый дипломный спектакль… Письмо самоубийцы, сопливое, скучное, идиотское, как все письма самоубийц… Так? (разворачивает письмо)
ПАВЕЛ. Абсолютно. То есть не письмо даже, а… Пьеса там или сценарий, что-то такое…
РЕЖИССЕР: Да. Точнее, нет. То есть оно, конечно, идиотское и даже очень пошлое, но дело в другом. Нам вообще какая разница? Да и вообще, это же твоя роль! Правда, ты ее почти не играешь.
ПАВЕЛ. Почему не играю. Я добросовестно лежу половину акта в совершенно убитом виде.
РЕЖИССЕР: Ладно, поехали.
ПАВЕЛ. Слушай, что у тебя опять с этой малолеткой?
РЕЖИССЕР. Эмм… Да ничего. Понимаешь, мы с ее матерью – однокурсники бывшие… Отсюда и весь трэш. Ладно.
Режиссер разворачивает письмо. На сцене появляется актер. Он одет в костюм с цветочком в петлице. На нем белая рубашка.
САМОУБИЙЦА. Я же – люблю ее. Люблю. Люблю. Люблю. Люблю ее… Так сильно. Так жутко. Так дико. Так смертельно. Я бы сожрал ее. Всю. Целиком. С руками, ногами, по кусочкам, сожрал бы всю. А она. А что такая она? Разве она может понять вообще? Что со мной такое случилось. Откуда это все. Кому рассказать? Кому? Как же я ее ненавижу, и как люблю.
Ну… Пойми ты! Ну пойми, я же тебя люблю! Люблю! Я не знаю, что это такое! Но люблю же… Такого никогда со мною не было! Что со мной? Болезнь. Спаси меня… От нее – только ты можешь. Больше некому и больше никто. Ну пожалуйста. Прости. Я плачу. Я ты этого не любишь. Так я начинаю чувствовать себя слабаком. А тебе этого не надо. Но мне же – больно. И я ничего не могу с этим поделать, ни-чего-го… Прости. Ну почему я вечно прошу у тебя прощения?! Я-то в чем виноват?
ПАВЕЛ. Слушай, это полный маразм. Скажи мне, он – идиот? Зачем он ее жрать-то собирается? Это уже каннибализм. Он и правда слабак, что такое может себе позволить говорить…
РЕЖИССЕР: Не цепляет?
ПАВЕЛ. Не то, блядь, слово. Даже наоборот… Он маньяк.
РЕЖИССЕР: Вот всегда мне это интересно, кого-то цепляет до слез, а кого-то как лбом об столб. Хотя нет. Еще хуже. Лбом об столб – хотя бы больно. Хорошая звукопись получилась…
ПАВЕЛ. Скажи, как можно поверить в эту ересь вообще? Он сам, ты думаешь, в нее верит?
РЕЖИССЕР. Оооо! Как никто другой! Ты никогда не любил в одну сторону?
ПАВЕЛ. Нет. Зачем? Это же глупо. Как можно любить человека, если он тебя не любит? Мне всегда это казалось странным. Честно. Ты же чувстуешь. Я даже не подойду никогда к такой.
РЕЖИССЕР. Ты скучен, Паш.
ПАВЕЛ. Я любил, почти вот так же… Только потом стыдно было. Стихи даже писал. И… до сих пор как вспомню – так в пот бросает. Это было, как грипп.
РЕЖИССЕР. Что, прямо не понравилось так?
ПАВЕЛ. Да нет, понравилось. Секс был фееричным. А все остальное… В общем, и ей досталось… Что стыдно вдвойне.
САМОУБИЙЦА. Ты же вроде тоже… Хотя нет, ты не любишь. Ты мечешься. Потому что женщина не может любить двоих. Не может. Что ты мне не говори. Что к нему – нежность, а ко мне – необходимость. Так не бывает. Хотя ты же мечешься, значит, между нами… Только меня не устраивает вот это – «нами»! как я могу делить тебя? Глупый я какой.
Почему ты не переехала ко мне, а? И что, что у тебя ребенок. И что, что ему надо будет привыкать к папе? Ну и что? К новому папе… Ну какой я папа… Хотя… Нет, я буду! Я буду для вас хорошим, надежным, я… Это не громкие слова! Нет! Правда! И я не убеждаю в этом себя… Я постараюсь, моя, моя, моя, я очень сильно буду стараться… А ты думаешь, мне легко было убедить в этом нашем свою мать и заставить ее схехать, а? Думаешь, легко? Я же ее почти выгнал… Ради нас с тобой. А ты не поехала. Потому что у тебя дочь пошла в другую школу. Которая ближе к вам. И тебе неудобно… Объясни мне, что это вообще было тогда такое? Я – честно – не понимаю.
РЕЖИССЕР: Смотри, даже ребенка успел полюбить, классно, да? Нет, правда.
ПАВЕЛ. Вот к таким когда дети попадаются – все, крантец, бедные дети. Он явно не подходит на роль отца, ты не видишь, он девочку или кто там – изуродует же! Он вот придет домой с работы и будет так же вот бегать всю ночь…
РЕЖИССЕР: (смеется) Может быть. Потому она, наверное, и не едет.
ПАВЕЛ. Если она вообще его всерьез воспринимает. Хотя… Бабы на таких падкие. Блин, неужели вот он не понимает, что надо быть хотя бы мужиком в таких ситуациях и такую любовь засунуть себе…
РЕЖИССЕР. Слушаем.
САМОУБИЙЦА. Ты знаешь, лапа, моя лапа… Я сегодня правда, я буду здесь стоять… Сегодня… До упора, до конца, то есть… До полуночи. И ждать, когда ты придешь. А вот мне по фигу, что дождь. А вот по фигу. А что мне дождь вообще? Он даже со мной, тут, он льется, и я… Разговариваю тут с тобой. Забавно. Да, и ты все-таки должна прийти, понимаешь? Слышишь? Ты должна… вот, я посылаю тебе эту мысль. Не придешь. А может и не надо. Но мы же договорились! Ты же обещала… Ну правда… Господи, с кем я говорю? Перепутала время. Или что с тобой там опять и снова случилось… Я буду ждать, сколько надо, два часа, три, здесь, под дождем… просто сегодня я буду тебя ждать. Сегодня, здесь. До конца, то есть до полуночи. Я не могу больше вот так, когда ты не приходишь, когда я бьюсь об стенку и уже начинаю говорить сам с собой! Ну пожалей меня! Хотя… Мне уже все равно. Сегодня или никогда. Как там Сталин говорил? Или не он? Не знаю, я уже ничего не знаю. Я только знаю, что ты сегодня должна прийти. Я так решил. Или ты сегодня придешь или хватит… Нет, правда, хватит уже… Хватит… Надо мной… Издеваться.
ПАВЕЛ. Мамочки мои… Да он долбанутый на всю голову! Тебе не кажется, что он стебется?
РЕЖИССЕР: Ты знаешь, как ни странно – нет. А я его понимаю.
ПАВЕЛ. Да так нельзя любить! Нельзя! Таких изолировать надо от общества вообще! Уже даже не смешно ни фига! Откуда такие вот кобели берутся? А? Где их делают! Так нельзя!
РЕЖИССЕР: Почему же?
ПАВЕЛ. Она же живой человек!
РЕЖИССЕР: Он – тоже.
ПАВЕЛ. Мда, в том-то и беда. Блин. Как мне все это не нравится.
РЕЖИССЕР. Вот так совсем?
ПАВЕЛ. Блин. Вот зачем он мать выгнал? Вот такие, знаешь, святая простота мне кажется… Вот он любит ее и любого за нее прирежет.
РЕЖИССЕР. Никого он не может прирезать, поверь мне.
ПАВЕЛ. В легкую. Вот такие мальчики они влезают под ногти бабам. А если у нее муж законный – расстреливают его из охотничьего ружья. Нет, правда…
РЕЖИССЕР. А что, мне этот вариант больше нравится, но вряд ли…
ПАВЕЛ. Что вряд ли? Эти парни они как… Ну не знаю. Вот она его с какой кстати? Почему он выдумал, что она – только его, а? Почему? Вообще у нее своя жизнь.
РЕЖИССЕР. Так она не против.
ПАВЕЛ. Так она все-таки баба. А они ведутся на все это…
РЕЖИССЕР. Странно, а почему его тебе не жалко? Вот совсем, ни капли не жалко?
ПАВЕЛ. Нет, мне мужиков вообще не жалко. Расходный материал эпохи.
РЕЖИССЕР. Хм, не похоже на тебя.
САМОУБИЙЦА. Прости меня! Я просто жду, тут, да. Я так решил и меня не сдвинешь. Холодно. Тебя вообще мне очень холодно всегда ждать. Я замерзаю без тебя. Руки и ноги, и еще я промок… Хм, я жалуюсь, как ребенок. Мне просто больно. А кругом весна, такая сладкая, такая вся течет и вьется, ласкается, как ты ко мне!
Ну где ты? Где?
Свет гаснет полностью.