85 В 1993 году (и 125-ти в 1996). Владыка Никон проявляет известную широту

взглядов, готовит документы для причисления к лику святых двух самых

известных православных подвижников Башкирии -- Андрея (Ухтомского) и Симона

(Шлеева). С особым энтузиазмом владыка Никон восстановил храм Симеона

Верхотурского, в котором служил епископ Андрей. В то время как

бескомпромиссная борьба епископа Андрея с митрополитом Сергием

(Страгородским) и его роль в организации Катакомбного православия, равно и

распространенные в Московской Патриархии подозрения о его излишних симпатиях

к старообрядчеству, могут поставить нынешнего уфимского архиерея в

затруднительное положение.

Епископ Никон не побоялся рукополагать в священники и привлекать к

самым ответственным делам людей, которые ранее имели неприятности в

отношениях со светским начальством. Очевидное неудовольствие властей,

например, вызвало назначение настоятелем восстанавливаемого кафедрального

собора Бориса Развеева, в прошлом активиста подпольного религиозного

движения, участника семинара Александра

Огородникова,³

дважды сидевшего при Советской власти за религиозную деятельность.

Значительно позже православных активность стали проявлять католики,

лютеране, старообрядцы, катакомбщики. И это не удивительно. Католики и

лютеране -- поляки и немцы по национальности -- испытали на себе не только

религиозные, но и национальные гонения. Религиозная традиция еле теплилась в

промышленных центрах среди рабочих, почти поголовно из семей

репрессированных, а также в польских и немецких деревнях,

Возрождение старообрядчества и ИПЦ, по всей видимости, -- дело

ближайшего будущего. Лишь в последнее время духовные наследники неистового

протопопа начинают организовываться; а подмосковные соборы Катакомбной

церкви 1994 и 1995 годов, -- по сути, первые шаги на пути восстановления,

возможно, наиболее гонимой в советское время религиозной группы.

Какой бы самобытной ни была религиозная жизнь христиан Башкирии,

все-таки то, что происходило в последние годы с исламом, имело для

республики, да и для всей России, гораздо большее значение.

Во всех конфессиях России идет сложное, часто трудно переносимое

изживание советского прошлого. Причем то, что одним кажется преодолением

советскости, другим представляется его консервацией. В исламе, по причине

значительной демократичности этой религии, ее массовости, иностранным

связям, эта борьба с "проклятым прошлым" приняла наиболее яркие и

организационно выраженные формы. Одним из главных центров этой борьбы стала

Уфа. В начале 90-х гг. среди мусульманского духовенства России нарастает

недовольство руководством ДУМЕС и персонально его главой муфтием Талгатом

Таджуддином. Молодые реформаторы обвиняли муфтия в пассивности, раболепии

перед российскими властями, забвении важнейших требований ислама и даже

аморализме. В ходе этой борьбы во многих районах России возникли новые

независимые от ДУМЕС исламские духовные управления и муфтияты, позднее

объединившиеся в Высший координационный центр духовных управлений мусульман

(ВКЦ). В большинстве случаев молодые реформаторы получали поддержку

радикальной татарской национальной организации -- Татарского общественного

центра.

Уфа -- исторический административный центр российского ислама.

Религиозные конфликты осложнены здесь традиционным противостоянием татар и

башкир. Реформаторское движение впервые открыто заявило о себе именно в Уфе,

когда в августе 1992 г. группа молодых священнослужителей создала Духовное

управление мусульман республики Башкортостан (ДУМРБ).

ДУМРБ действительно повело динамичную политику исламского возрождения.

Под его эгидой были открыты десятки мечетей, развернуты издательская

деятельность, благотворительность и система образования. ДУМРБ сумело

установить широкие международные связи в исламском мире, что обеспечило ему

значительную материальную помощь.

Каковы же идейные установки ДУМРБ?

Обобщая беседы с лидерами ДУМРБ, рискнем суммировать их в краткой

декларации: "Всякий верующий, стремящийся полностью следовать своему

религиозному учению, не выхолащивать его, -- фундаменталист, ведь он стоит

на твердом фундаменте веры. В этом смысле мы фундаменталисты. Экстремизм --

другое дело, это отход от Корана в какую-то крайность. Мы фундаменталисты,

но не экстремисты. Ислам в России находится в состоянии глубокого упадка.

Религиозную жизнь надо начинать заново. 90% людей, по традиции принадлежащих

к мусульманской религиозной культуре, не только не знают Корана и не

участвуют в богослужениях, но и не соблюдают элементарных моральных норм -

пьянствуют, развратничают, бездельничают, воруют. В российском исламе нет

ничего положительного, мы должны учиться у наших зарубежных единоверцев.

Нынешняя интерпретация закона об отделении религии от государства -- это

фактическое отделение народа от веры, а значит, и отделение народа от

государства. При таком законе религия не может возрождать народ. Ислам

должен быть отделен от политики, но не от общества. Должны быть какие-то

законодательные нормы, позволяющие религии регулировать человеческую жизнь.

Россия -- православно-мусульманская евразийская страна, ее духу чужды

западные ценности безбрежного индивидуализма и своеволия. Вместе с

Московской Патриархией мусульмане должны возродить исконную евразийскую

культуру России и бороться с американским влиянием".

Надо сказать, что искусственно созданная нами из бесед с активистами

ДУМРБ декларация весьма существенно отличается от того, что сказал нам

Талгат Таджуддин. Без сомнения, борьба между ДУМРБ и ДУМЕС -- это не только

борьба между "аморальным и раболепным перед Москвой лидером" (эти обвинения

пусть останутся на совести активистов ДУМРБ; мы их ни подтвердить, ни

опровергнуть не можем) и искренними ревнителями веры, но борьба идейная.

Кстати обвинения в "пассивности" легко опровергнуть объективными данными. По

статистике в конце 70-ых -- начале 80-ых годов Таджуддин добился открытия

большего числа мечетей и большего количества обучающихся в духовных учебных

заведениях, чем Московская Патриархия.

Талгат-хазрат (эквивалент православного "владыка Талгат") считает, что

"российским мусульманам есть чем гордиться. Иностранные учителя, если и

нужны, то поле их деятельности должно быть ограничено. За многие столетия

совместной жизни с христианами в России мусульмане выработали уникальную

религиозную культуру -- открытую, терпимую и динамичную. Российским

мусульманам самим есть чему поучить, скажем, афганцев или суданцев. . .

Шариат -- дело личной совести каждого мусульманина, он не может навязываться

извне. Все попытки изменить законодательство, направленные на создание

условий, при которых можно навязывать исламские нормы, в случае успеха

приведут лишь к лживости и лицемерию. . . Что такое евразийство? Я не знаю,

что это значит. Конечно, Россия расположена в Европе и Азии, так что

идеологи евразийства демонстрируют хорошее знание географии. Но никакой

серьезной мысли за этим словом нет. И российские христиане, и российские

мусульмане -- носители (или по крайней мере должны ими быть) ценностей

современной цивилизации -- свободы и демократии".

После возникновения ДУМРБ в Башкирии, других муфтиятов и духовных

управлений по всей стране сторонники Таджуддина довольно быстро теряли свои

позиции во многих регионах, так что некоторые эксперты стали утверждать, что

ДУМЕС не имеет будущего. На наш взгляд, дело Талгат-хазрата совсем не так

безнадежно. Молодые исламские (как и православные) неофиты устремились в

погоню за самым радикальным, ортодоксальным учением. Националисты и

государственники, даже если они очень сомнительные верующие, для своих

национальных и государственных целей хотят утвердить самую "крутую" веру,

более пригодную для сплачивания народа и государства. Эти два по своей

природе весьма различных мотива способствуют росту влияния мусульманских

реформаторов-ортодоксов (совершенно аналогичным образом ситуация

складывается и в Московской Патриархии). Однако реально существующая

религиозность широких слоев верующих (и мусульман, и христиан) совсем иная

-- адогматичная, открытая, даже эклектичная. Взгляды Талгата Таджуддина

соответствуют ей гораздо больше.

Конфликт между ДУМЕС и ДУМРБ -- это религиозный спор, прямо не

связанный ни с башкирским национальным движением, ни с утверждением

башкирской государственности. К тому же, громадное большинство лидеров и

духовенства и в ДУМЕС, и в ДУМРБ -- татары, которым цели башкирского

национального движения в лучшем случае безразличны. Но этот конфликт

наложился на всплеск башкирского национального движения. Взаимоотношения с

ним и для ДУМЕС, и для ДУМРБ имеют ключевое значение в борьбе за утверждение

своего влияния в республике. Для татарского духовенства эта задача

психологически очень сложна. Отношение татар к Башкирии -- почти зеркальное

отражение отношения русских к Украине. Татары склонны считать башкир либо

этнической группой внутри единого тюрко-татарского народа, либо настолько

близким народом, что различия можно не брать в расчет. Склонность татар к

тесному братанию вызывает у башкир ощущение, что их хотят задушить в

объятиях. Такая дружба вызывает враждебную реакцию, ответное стремление

утвердить свою уникальность и непохожесть. Башкиры любят подчеркивать свою

культурную близость к другим тюркам-кочевникам: ногайцам и казахам, в

противовес "союзническим" устремлениям татар. Башкиры всегда отвергали

постоянно возникающую в татарской среде идею объединения двух народов.

В области религии аналогия отношения татар с башкирами и русских с

украинцами также напрашивается сама собой. Как Московская Патриархия

декларирует наднациональную природу православия и на этом основании

утверждает порочность украинского автокефалистского

движения,⁴

так и татарское мусульманское духовенство обвиняет башкирских националов в

забвении универсальности ислама. При этом и православные русские, и

мусульмане татары не отдают себе отчета в том, что русское православие и

татарский ислам обладают все же специфическими национальными чертами,

которые могут быть чужды украинцам и башкирам; не замечают за собой

(несмотря на всю универсальность православия и ислама) резко отрицательной

реакции на появление русских католиков и православных татар.

Как и в годы революции, ныне до сих пор не возникло самостоятельного

башкирского религиозного движения. Религиозная программа разрабатывается

общественно-политическими национальными организациями. Крупнейшая и

авторитетнейшая из них -- Башкирский национальный центр "Урал" (БНЦ),

созданный в 1989 году. БНЦ борется за максимально возможную степень

суверенитета Башкортостана. В его рядах есть радикалы, цель которых --

независимость, и умеренные, желающие фактически конфедеративных отношений с

Россией. Во внутренней политике БНЦ выступает за придание Башкортостану

национального характера, что включает и кадровую, и культурно-языковую, и

чисто экономическую программы. С одинаковой резкостью идеологи БНЦ

обрушивают свою критику на "российский шовинизм" и на "татарский

экспансионизм". Как и во всяком национальном движении народа, находящегося в

меньшинстве, но связывающего свои планы сохранения и возрождения этноса со

строительством "национального государства", в самой идеологии БНЦ есть

что-то болезненно-невротическое, своеобразная смесь храбрости, радикализма и

страха за будущее. Неуклонное движение России к демократии, скорее всего, не

минует суверенного Башкортостана, а в обществе, где царствует принцип "один

человек -- один голос", программа БНЦ не имеет долгосрочных перспектив.

"Духовной" сфере в деятельности БНЦ уделяется большое внимание. И здесь

следует выделить два основных направления, которые в последнее время все

больше противоречат друг другу.

С одной стороны, БНЦ выступает за сохранение и развитие традиционной

народной культуры. В первую очередь, это национальный эпос "Урал-Батыр",

древние сказания и песни. Мир башкирского фольклора -- живой носитель

языческой тенгрианской традиции. В эпических и фольклорных сюжетах образ

верховного языческого бога Тенгри слился с образом Аллаха; но в

мировоззренческой основе башкирской народной культуры языческий пласт

сохранился неизмеримо полнее, чем, скажем, у русских или татар. В отдаленных

сельских районах до сих пор сохранились древние культы. Самый

распространенный среди них -- культ Духа Гор (Тау-Эйахы), в честь которого

до сих пор на вершинах гор и холмов складывают конусы из камней. В некоторых

районах свято соблюдается запрет на сбрасывание камней с гор и холмов. В

меньшей степени сохранилось поклонение Духу Воды -- Хпу Иняхы и Духу Дома --

Уй Ияхы. В башкирской глубинке в последнее время отмечались случаи, когда

местные крестьяне башкиры решительно противились попыткам мулл татар

запретить культ Духа Горы. Вообще, надо сказать, что еще требует своего

вдумчивого осмысления тот факт, что народы, в прошлом подвластные Казанскому

ханству -- мари, удмурты, чуваши и, в гораздо меньшей степени, башкиры, --

проявили удивительную приверженность язычеству.

Беседуя с лидерами БНЦ Маратом Кульшариповым и Дамиром Валеевым, мы

пытались выяснить место тенгрианства в современной идеологии башкирского

возрождения. Наши собеседники решительно убеждали, что тенгрианство не имеет

никаких перспектив в качестве организованной национальной религии, что

языческий пласт -- исключительно сфера народной художественной культуры и

быта, и только в таком качестве БНЦ его поддерживает. Как сказал нам Валеев,

"остатки тенгрианства поэтизируют жизнь и скрепляют национальную культуру".

Временами нам казалось, что нас убедили, временами складывалось впечатление,

что наши собеседники подобны девице, в голове которой зреет положительное

решение, но она продолжает твердить: "Нет, нет, нет, никогда я не выйду

замуж за этого грубияна!" К такой мысли нас подталкивали и некоторые факты,

сообщенные самим Д. Валеевым. В 1994-1995 гг. в среде башкирской

художественной интеллигенции появилось несколько человек, открыто заявивших

о разрыве с исламом и переходе в тенгрианство. Среди них писатель Ахмет

Утебаев и художник Фарид Ергалиев. На Всемирном курултае башкир в июне 1995

г. произошел маленький скандал, когда один из делегатов в странных

белоснежных одеждах, поднявшись на трибуну, заявил о разрыве с исламом и

призвал башкирский народ возвратиться к вере предков - тенгрианству.

Возможно, все это -- эскапады художественных натур, но полностью

исключить, что они могут иметь более серьезное продолжение, все же,

наверное, нельзя. Тем более что исламское духовенство относится к

тенгрианству вполне серьезно: муллы запрещают правоверным не то что говорить

-- думать о древнебашкирской вере.

В собственно религиозной сфере БНЦ декларирует безусловную

приверженность исламу. Говоря о религиозном характере башкир, Кульшарипов и

Валеев несколько парадоксально формулируют особенности своего народа,

которыми они гордятся: "Мы плохие мусульмане, редко соблюдаем закон и мало

ходим в мечеть, в нашей вере сильны остатки язычества, но мы, в отличие от

татар, никогда не переходили в христианство; мы более верные, хотя и плохие

последователи Магомета". Насчет того, что башкиры вообще никогда не

переходили в христианство -- это, конечно, идеологическое преувеличение.

Действительно, никогда не было башкирских национальных православных

приходов, в то время как татарские были и есть. Индивидуальные же переходы

башкир в христианские вероисповедания -- явление и в прошлом, и ныне не

такое уж исключительное.

БНЦ много сделал для распространения ислама. Под его эгидой Коран

переведен на башкирский язык, издано много другой религиозной литературы,

организованы различного рода образовательные программы. БНЦ инициировал сбор

средств на строительство мечетей. Благодаря активности башкирского

национального движения в башкирском обществе выросло чувство национальной

идентичности, один из важнейших компонентов которого -- верность исламу.

Легкие и открытые переходы башкир в христианство, имевшие место в конце 80-х

-- начале 90-х гг., теперь стали редкостью. Христиане различных

вероисповеданий говорили нам, что сейчас случаются тайные переходы башкир в

их конфессии, когда башкир-неофит скрывает от друзей и близких свое

христианство. Особенно примечателен тайный переход в христианство

женщин-башкирок, скрывающих принятие христианства даже от своих мужей. По

словам наших собеседников из различных христианских общин, эти женщины

объясняют перемену веры униженным положением женщины в исламе, которое

они-де, по-европейски образованные, не могут перенести.

Башкирское национальное движение много сделало для распространения

ислама, но нельзя забывать, что это светское, общественно-политическое, а не

собственно религиозное движение. В своих религиозных исканиях оно вынуждено

взаимодействовать с духовенством, в громадном большинстве татарским и в

ДУМЕС, и в ДУМРБ. Отношения эти очень непростые, ведь важнейшая цель БНЦ,

как говорил нам его лидер М. Кульшарипов, -- формирование независимого

башкирского национального ислама и башкирских национальных кадров

духовенства.

Ислам по природе своей -- демократическая религия. Использование

башкирского языка в богослужении никогда не было проблемой ни для ДУМЕС, ни

для ДУМРБ. Более того, в многонациональных общинах или в общинах, где многие

перешли на русский, используют и русский язык. Подготовленных башкирских

кадров для священнослужителей нет. Ислам -- действительно интернациональная

религия. Но все эти соображения для башкирского национального движения не

имеют значения, тем более что мусульманское духовенство относится к

башкирским национальным проблемам с принципиальным безразличием.

После возникновения ДУМРБ башкирские националы со всем жаром тюркской

души поддержали его. Когда мы спрашивали активистов БНЦ: "Почему вы

отвернулись от Таджуддина и примкнули к ДУМРБ?", нам называли две главные

причины: ДУМЕС и его лидер Таджуддин завязан на Москву и является

проводником российского империализма; а также то, что во главе ДУМРБ был

избран башкир по национальности Нурмухаммат Нигматуллин (что, однако,

совершенно не изменило отношения ДУМРБ к национальным проблемам).

Позиция БНЦ во многом предопределила триумфальное шествие молодых

реформаторов ислама. К началу 1996 г. в Башкирии было 310 зарегистрированных

мусульманских общин, из них 260 входили в ДУМРБ и только 50 -- в ДУМЕС.

Однако Талгат Таджуддин осознал опасность, исходящую от излишней

концентрации власти в одних руках, и провел децентрализацию, создав в