Глава 15 постмодернистская модель истории

В последние десятилетия история как наука, и в осо­бенности теория истории, переживает если и не кризис, то серьезную трансформацию. К ней можно относиться по-раз­ному. С точки зрения многих практикующих историков, речь идет о кризисе не столько истории, сколько философско-исторической мысли, которая неоправданно претендует на то, чтобы объяснять историкам, как они должны описывать прошлое и что у них должно в результате получаться. Ис­тория, считают они, заслужила, чтобы ее оставили в покое те, кто, на манер Гегеля, хотел бы диктовать историкам ос­новы их собственной профессии и кто в свете историческо­го опыта последних столетий вполне себя дискредитировал.

Вместе с тем, возможно, трансформации необходима и философия истории. Дисциплина, которая когда-то претен­довала на безусловное знание логики исторического процесса, отныне стремится к большей скромности своих мировоззренческих и эпистемологических запросов, наряду с перефокусировани­ем приоритетов. Она нуждается в переменах и в том смыс­ле, что в течение XX в. часто оставалась в стороне от ради­кальных трансформаций, совершавшихся в философии вообще. Так, долгое время философия истории была равнодушна к тому, что принято называть «лингвистический поворот», или «семиотический вызов». В самом деле, подходы к истории, которые мы встречаем, например, в творчестве А. Тойнби или А. Бергсона (эти походы, кстати говоря, отнюдь не переста­ли быть востребованы и некоторыми более поздними фило­софами истории, в частности в нашей стране) кажутся анах­роничными с точки зрения общего развития философской

303

мысли XX в., если и не приблизившейся к некоей тотальной истине, то открывшей новые горизонты рассмотрения реальности, новые дискурсы, в которых она описывается.

Постмодернистская модель истории стала до известной степени ответом на эту необходимость в трансформации философии истории. Известно, что термин «постмодернизм» вызывает серьезные споры и концептуально представляется довольно смутным. Философско-исторический постмодернизм провоцирует те же вопросы, которые вызывает и постмодер­низм как таковой. Однако можно достаточно определенно сказать, что философско-исторический постмодернизм так или иначе включает в себя лингвистическую составляющую в ка­честве важнейшей. В широком смысле он ставит вопрос о том, как можно описывать прошлое. «Как» в данном случае превалирует над «что». Точнее говоря, от «как» зависит и «что» историописания. Иными словами, постмодернизм мыслит объект историописания не как нечто, существующее автономно по отношению к тому, кто его описывает, но как некий объект, конструируемый самим языком. Не только с помощью языка - это важно подчеркнуть, но в самом языке. Прошлое - факт языка. Вот на это и обращает внимание постмодернистский философ истории.

Такое стало возможным потому, что радикально транс­формировалось понимание структуры мироздания. Язык стал рассматриваться в качестве универсального горизонта чело­веческого сознания. Эта посылка является одной из глав­ных для философской герменевтики XX в. В классическом философском сознании язык традиционно оценивался как инструмент для описания некоей экстралингвистической реальности. В идеале язык в рамках этой модели мыслился прозрачным. Иначе говоря, язык мог транслировать внеязы-ковую реальность такой, какова она сама по себе, ничего в ней не меняя и ничего не заслоняя. Мы помним, что та­кие проекты создания рода оптимального для познания внеш­него мира языка строили деятели эпохи Просвещения. Они связывали свои надежды с созданием некоего искусственного языка, основанного на языке математики или других точ­ных наук.

304

Эти надежды эпохи Просвещения разделили судьбу всех других ее надежд: они подверглись обоснованной критике и были частично отброшены последующей мыслью. На ру­беже XIX-XX вв. западная философская мысль (благода­ря, в частности, работам крупнейшего швейцарского линг­виста Ф. де Соссюра) пришла к осознанию того, что язык не может быть абсолютно прозрачным. Язык автореферен­тен, т. е. в значительной степени он отсылает к самому себе. Язык частично описывает самого себя. Мир, каким мы его знаем, таков, какова структура языка, на котором мы его описываем. Язык, например, включает в себя категории, характерные именно для языка. Мир нашего описания грам­матически строен, т. е. воспроизводит структуру высказы­вания. И дело не только в том, что структура языка отра­жает внеязыковую реальность, айв том, что эта реальность скроена по образцу языкового высказывания. Это означа­ет, что язык описания не может быть прозрачным, не мо­жет просто воспроизводить реальность за пределами языка. Язык описания неизбежно влияет на описание. Куда бы мы ни обратились нашим зорким взглядом, повсюду видим язы­ковые границы. Но если так, то логично оценивать то или иное описание внешней реальности в зависимости от его лин­гвистических показателей. Мы должны ставить вопрос не о том, каков мир, в котором мы живем, а о том, какие ха­рактеристики 'определяют наши высказывания о мире. Не о том должны мы говорить, что есть та или иная вещь, а о том, каково значение того слова, которое мы употребляем для ука­зания на ту или иную вещь. Проблема истины есть пробле­ма значения. Проблема истины есть проблема способа и формы описания.

Типичным примером познавательной ситуации, в которой язык описания влияет на его содержание, является описание прошлого, т.е. история. Классический подход к историописанию, выраженный крупнейшим немецким ис­ториком XIX в. Л. фон Ранке, предполагает возможность воспризведения прошлого в дискурсе историка. Познавательный идеал классического историка вполне соответствует идеалу классической эпистемологии: ученый есть абсолют-

305

но незаинтересованный наблюдатель, который фиксирует реальность такой, какова она есть, ничего не добавляя от себя. Но нельзя наблюдать, ничего не добавляя от себя. Процесс наблюдения является серией актов воздействия наблюдателя на наблюдаемое. Применительно к гуманитарным дисциплинам вообще и к историописанию в частности это означает, что язык описания воздействует на описываемое событие. Как говорит крупнейший современный французс­кий философ П. Бурдье, «слова конструируют социальную реальность в той же степени, в какой они ее выражают»*. В пределе событие есть то, как оно описывается. Отсюда возникает новая проблема, которой почти не знает класси­ческая философия истории: типы историографии можно раз­личать не по их предмету, а по лингвистической форме их описания. Историописание может быть представлено как особый вид языковой практики, как отрасль литературы. В чем специфика этого рода литературы, пытается ответить постмодернистская философия истории.

Гиперлингвистическая составляющая современной фи­лософии истории выражает широкую общегуманитарную тенденцию, предполагающую важную роль участия, вовле­ченности познающего историю исследователя в объект по­знания. «Речь идет об учете самой исторической концепции (шире: вообще любой относящейся к обществознанию кон­струкции) как фактора, формирующего историческую, со­ответственно общественную, реальность»**.

Но мало одного только учета «искажения» описывае­мого какой-либо теорией объекта этой теории. Этим еще не упраздняется традиционная нововременная модель отноше­ний познающего субъекта и познаваемого объекта. Постмо­дернизм не столько «учитывает» подобное «искажение» для того, чтобы вернее добиться незамутненной, неискаженной картины описываемой реальности, сколько «эксплуатирует»

* Бурдье П. Начала. М., 1994. С. 19.

** Визгин В. П. Постструктуралистская методология истории // Одиссей. 1996. С. 72.

306

это «искажение». Он делает своим теоретическим объектом почти исключительно само это «искажение», саму практику теоретического конструирования реальности.

Классическая позитивистско-натуралистическая модель человеческого познания исходила из первичности его объекта, из незыблемости мира, отражаемого сознанием. Познаватель­ным идеалом, с этой точки зрения, должно было быть мак­симальное устранение субъекта из картины объекта. Клас­сические философско-исторические концепции, вроде гегелевской, опирались на этот идеал как на своего рода пред­рассудок (при том, что они сознательно ставили своей за­дачей борьбу именно с предрассудками, мешающими позна­нию). Для французских просветителей, например, не была проблемой возможность обнаружения и адекватного описа­ния некоей универсальной логики исторического процесса. Проблемой было выяснение того, какая из логик более верна (например, круговорота или поступательного движения).

Надо, однако, сказать, что и в эпоху Просвещения не все философы были такими уж оголтелыми спекулятивными фи­лософами истории. В особенности можно было бы в этой свя­зи обратить внимание на Д. Юма, который, хотя и был со­временником Вольтера, Тюрго и Кондорсе, разрабатывал совсем иную философскую линию. Его концепция представляла со­бой развернутую критику традиционных эпистемологических взглядов. Причем не столько взглядов историков (хотя Юм был одним из крупнейших европейских историков XVIII в.), сколько взглядов философов и опиравшихся на их доктрины ученых вообще. Прежде чем исследовать внешнюю реальность, нужно, считал шотландский мыслитель, выяснить, что во­обще доступно в познавательном смысле нашему сознанию, каковы его границы и возможности, каков, наконец, меха­низм образования нашей уверенности в том, что наши суж­дения о внешнем мире вообще и о прошлом в частности верны. Юм, главным образом, и заложил в англосаксонском сознании традицию не столько спекулятивной философии истории, сколько критической. С точки зрения этой традиции, мы в качестве философов должны не создавать с помощью «ши­роких, смелых мазков» универсальные схемы историческо-

307

го процесса, а, скорее, заниматься выяснением соответствия или несоответствия построений, принадлежащих историкам-практикам, прошлому. Мы должны выявить основания для претензий историков на то, что их описания прошлого вер­ны. Иными словами, философия истории призвана заниматься не прошлым в его наиболее общих характеристиках, а ус­ловиями возможности верного его описания в настоящем.

Критический (или эпистемологический) вариант фило­софии истории и стал определяющим для американской ее разновидности на протяжении почти всего XX в. Обычно она принимала вид аналитической философии истории, посколь­ку именно аналитическая философия была (а во многом и есть) наиболее характерной для этой культурной среды.

В рамках подобного рода философии истории безус­ловной вехой следует считать статью «Функция всеобщих законов в истории» (1942), автором которой был натурали­зовавшийся в США немецкий эмигрант К. Гемпель. Знаме­нитый тезис этой статьи состоит в том, что между историей и естественными науками нет принципиальной разницы в тех процедурах объяснения и выявления причинно-следствен­ных связей, которые они используют для обоснования ис­тинности своих утверждений об изучаемых ими объектах. В этом тезисе явно просматривается полемика с немецкой кри­тической философией истории конца XIX - начала XX в., согласно которой история, с одной стороны, и естествозна­ние - с другой, представляют собой совершенно разные типы наук. По мнению же Гемпеля, история - это такая же на­ука, как и любая другая. Если она фактически по своим по­знавательным результатам еще не достигла убедительности наук естественных, то это следствие ее молодости или ме­тодологической отсталости. Но это вовсе не означает, что история и в будущем обречена быть по сравнению с ее на­учными конкурентами отсталой. История не отличается от других наук прежде всего потому, что она использует те же процедуры описания своего объекта, что и любые другие науки. Основной же процедурой такого рода является под­ведение описываемого единичного факта под некоторый об­щий закон («модель охватывающего закона»). Историк, равно

308

как и естествоиспытатель, объясняет какое-либо отдельное явлением тем, что представляет его частным проявлением универсально действующей закономерности. Если подобное подведение под общее не достигнуто, не достигнуто и научное объяснение.

Эпистемологическая модель исторического объяснения, предложенная Гемпелем, во многих отношениях была вер­ным описанием структуры исторического текста как таково­го, но абсолютно верным не вполне. На недостаточность гемпелевской схемы истории стали указывать соратники Гем­пеля по принадлежности к аналитической философской тра­диции. Одним из них был канадский философ У. Дрей, ко­торый в работе «Законы и объяснение в истории» (1957) попытался обосновать специфику исторического объяснения в сравнении с естественно-научной, т. е. фактически пока­зать, что история не такая же наука, как так называемые точные науки. Логику рассуждений Дрея можно свести к сле­дующему: модель Гемпеля существенно неполна тогда, ког­да речь идет об историописании. Разумеется, мы можем под­водить некое частное историческое событие под тот или иной общий закон. Обычно историк тоже так поступает. Дело, однако, в том, рассуждал Дрей, что такое подведение ни­чего (или мало что) дает в истории. Специфика историчес­кого описания заключается не в подведении частного к об­щему, т. е. но существу в сведении частного к общему, а в выявлении промежуточных этапов между данным частным и некоторым общим. Количество этих промежуточных ин­станций (которые равным образом являются некими частными, отдельными явлениями) бесконечно. Тем самым историк в первую очередь описывает одно частное явление через дру­гое частное, то - через третье и так без конца. Чем деталь­нее, т. е., с точки зрения историка, вернее описание связи некоего отдельного явления с другими явлениями, тем ме­нее оно подводит к общему. Историк одно частное объяс­няет с помощью другого частного.

Если мы, допустим, зададимся целью объяснить, почему Россия в начале XVII в. пережила Смутное время, то мы можем опереться на предшествующую Смутному време-

309

ни эпоху, а именно на период правления Ивана Грозного. Можно утверждать, что его правление объективно нанесло непоправимый урон России и ослабило ее перед лицом внут­ренних и внешних противников. Как объяснит подобную объяснительную процедуру последователь гемпелевской схе­мы? Он, возможно, скажет, что конкретное событие русской истории начала XVII в. - Смутное время, по существу же -гражданская война - обусловлено неким универсальным законом, согласно которому правительство, наносящее вред своему государству, создает предпосылки для гражданской войны и смуты. Что может ответить на это историк? Например, то, что далеко не любое правительство, объективно наносящее вред своей стране, реально подводит дело к гражданской войне. Он, историк, имел в виду правительство Ивана Гроз­ного и такую политику, которую проводил царь. В конеч­ном счете получится неопределенно длящаяся цепь опосре­довании и уточнений, в результате которой мы сможем сказать лишь то, что конкретно политика Ивана Грозного привела к смуте в начале следующего века. Но такая связь одного исторического события с другим будет не более чем связью одного уникального явления (русской смуты XVII века) с другим уникальным событием (правлением Ивана Грозного). Роль универсального закона, к которому мы подвели некое отдель­ное событие, будет играть другое отдельное событие. Полу­чится, что данная объяснительная схема действует только в данном случае и ее нельзя применить ни к какому друго­му случаю в истории, а это совершенно не то, что имел в виду Гемпель.

Дальнейшим шагом на пути трансформации объясня­ющей модели Гемпеля стала концепция американского фи­лософа А. Данто. В работе «Аналитическая философия ис­тории» (1965) он еще более подчеркнул уникальность принятых в исторической науке процедур описания по срав­нению с описанием естественных наук. Позиция Данто со­стояла в том, что корпус исторических объяснений представ­ляет собой совокупность особого рода утверждений -«повествовательных предложений». Подобные предложения почти не встречаются в естественно-научных текстах. Согласно

310

Данто, специфика «повествовательных предложений» заключается в том, что их автор - историк, т.е. человек, зна­ющий будущее по отношению к некоему прошлому, которое он описывает. В историческом тексте, считал Данто, встре­чаются три времени: а) давнопрошедшее, о котором непос­редственно ведет речь историк; б) прошедшее, являющееся будущим по отношению к давнопрошедшему и не известное участникам события, которое описывает историк, но известное ему самому; в) настоящее, в котором существует историк, описывающий прошлое. История как текст не состоялась бы, если бы не было этого наложения разных времен друг на друга, полагал Данто. Этим исторический текст главным образом и отличается от естественно-научного.

Примером такого «повествовательного предложения» у Данто является фраза: «В 1713 году родился автор "Пле­мянника Рамо"». Эту фразу мог написать только историк, так как только он специфическим образом накладывает друг на друга два временных ракурса - время рождения Д. Дидро, который в будущем напишет роман «Племянник Рамо», но который в 1713 г. никак себя в этом отношении еще не про­явил, и время после написания романа. Их соотнесение - прерогатива исторического текста.

Модель Данто заодно ставит крест на историософских схемах типа гегелевской. Ведь если признать, что исторический текст* обязательно должен предполагать знание будущего по отношению к описываемому прошлому, то универсализм спекулятивных исторических моделей невозможен. Мы не в состоянии говорить об истории человечества в целом, поскольку будущее нам в принципе неизвестно. Нам известно лишь прошлое. Мы не знаем конца истории - мы при нем еще не присутствовали, а значит, невозможен исторический текст об истории в целом. Таковой текст может быть лишь философской спекуляцией, неоправданной именно с точки зрения специфики построения исторических текстов. Отсюда историософия в лучшем случае фантазия, род ли­тературы.

Концепция Данто непосредственно подводит нас к нар­ративной модели философии истории, одной из которых

311

является она сама и к которым относится также постмодер­нистская философия истории. Нарратив же в данном слу­чае представляет собой особый повествовательный текст. Именно о таких текстах ведет речь постмодернистская фи­лософия истории. В ней вопрос ставится уже не о соответ­ствии или несоответствии описания прошлого самому себе, не о механизмах, обеспечивающих это соответствие, а о специфике подобного текста как особого лингвистического яв­ления. Во всяком случае нарративную философию истории относит к постмодернистской модели Ф. Анкерсмит - крупнейший современный мыслитель, голландец по национальности, но пишущий в основном по-английски. Он осознанно позиционирует себя в лагере постмодернистов.

Для Анкерсмита, однако, наиболее репрезентативной фигурой, отражающей основные тенденции в преодолении модернистского подхода к истории (выраженных, неважно в спекулятивной ли философии истории типа гегелевской, либо в критической философии истории типа гемпелевской) стал американский философ и историк X. Уайт, прославившийся научным бестселлером 1970-х годов - книгой «Метаистория». По мнению Анкерсмита, работа X. Уайта зна­меновала собой наступление третьего этапа нарративной философии истории: после психологического нарративизма в подходе к истории, а затем и после аналитического нарративизма (который Анкерсмит связывает, в частности, и с именем Данто) наступил черед нарративизма лингвистичес­кого. «Метаисторию» можно назвать своеобразным манифестом этого направления, хотя развиваемые в ней идеи воз­никли не на пустом месте. Так, Уайт указывает на американского теоретика истории Л. Минка как на своего предшественника, прежде всего в том, что можно было бы назвать уравниванием в правах историописания и литера­туры. Этот очень важный шаг радикально трансформировал проблематику критической философии истории - как евро­пейской, так и американской. Для последней основной проблемой было выяснение объективности описания историком некоего события прошлого, выяснение доказательности тех или иных утверждений, встречающихся в описании. Теперь

312

же на первый план выходили совсем другие характеристи­ки исторического текста, в первую очередь характеризовав­шие его как рассказ. Отсюда следовало, что и исторический текст мы должны оценивать с точки зрения его лингвисти­ческих достоинств и недостатков. Мы обязаны применять к нему критерии, которые приняты в литературоведении, ис­следующем какой-либо текст с позиций того, как он напи­сан: в каком стиле, насколько разработана его фабула, очер­чены характеры действующих лиц и др.

Таким образом, как отмечал крупнейший современный французский философ П. Рикёр, в своей работе Уайт опи­рался на несколько допущений. Допущение первое: «вымысел и история принадлежат — под углом зрения нарративной структуры - к одному и тому же классу. Допущение вто­рое: сближение истории и вымысла влечет за собой и дру­гое сближение - между историей и литературой. Это нару­шение привычных классификаций требует, чтобы была принята всерьез характеристика истории как писания. "Писание истории"... не есть нечто внешнее по отношению к концеп­ции истории и к историческому произведению; оно не яв­ляется вторичной операцией, которая связана только с ри­торикой коммуникации и которую можно было бы игнорировать как нечто принадлежащее лишь к сфере ли­тературного оформления. Оно конститутивно для историчес­кого способа "понимания. История по сути своей - это ис-торио-графия, или, выражаясь в откровенно провоцирующем стиле, - артефакт литературы (a literary artifact)»*.

Уайт посвятил «Метаисторию» истории исторической науки XIX в. Однако он нацелил внимание не на то, на­сколько достоверно историки-классики позапрошлого века воспроизводили историю как процесс, а на то, как логичес­ки и лингвистически были выстроены их концепции. Самым интересным для американского исследователя были те вер­бальные структуры, которые вырисовывались в текстах ис­ториков XIX в. - Мишле, Буркхардта, фон Ранке, Токви-

* Рикёр П. Время и рассказ. М.; СПб., 1998. Т. 1. С. 187.

313

ля и других. Эти тексты были поняты как результат работы «исторического воображения». Последнее организует фак­тический материал не столько согласно принципам, которые вытекают из проблематики, характерной для самого материала, сколько на основании набора предпочтений и интеллектуальных предрассудков, которыми автор работы уже обладал до ее написания и которые напрямую не связаны ни с рассмотрен­ным в ней материалом, ни с поставленными проблемами. Собственно такой набор предрасположенностей и составляет «метаисторический» уровень любого исторического произ­ведения. Уайт предлагал читателям заняться не проверкой фактов, представленных в той или иной исторической теории, а выяснением функционирования продуктивного вооб­ражения историка, в котором соединяются его исходные предпочтения и собственно анализируемый им материал.

В позиции Уайта еще не было ничего принципиально нового, так как европейская (по преимуществу немецкая) критическая история достаточно давно обратила внимание на зависимость описания историком прошлого от его идео­логических и общекультурных ориентации. Новым было то, что Уайт описал такую зависимость как зависимость историка от определенных моделей нарративных операций.

В развитии исторической науки XIX в. американский исследователь выделил три периода, в которых «историческое воображение» компоновало свой рассказ (нарратив) в соот­ветствии с принятым стилем дискурса. В первый период Уайт включил как романтическое, так и позитивистское направ­ления философии истории. Этот период также - арена де­ятельности поздних просветителей. Второй период (1830— 1870) охватывает «зрелые», или «классические», концепции историописания, где история была противопоставлена спе­кулятивной философии истории и оправданно стала претен­довать на звание подлинной. Многие из историческоих тек­стов, написанных в этот период («История Франции» Мишле, «Демократия в Америке» Токвиля, «Цивилизация Ренес­санса в Италии» Буркхардта и др.), стали «образцовыми» историческими произведениями (но образцовыми в своем роде), обозначив предел возможностей такого рода «исто-

314

рического воображения». Третий период (конец XIX - на­чало XX в.) Уайт охарактеризовал как эпоху кризиса ис­торизма.

Самым важным в представленной периодизации было то, что Уайт наложил на историческое сознание человека XIX в. четкую систему тропов (основных стилистических форм организации текста), в которой, с его точки зрения, реали­зует себя прежде всего историческое воображение данной эпохи и которая влияет определяющим образом на творения историков позапрошлого века. Американский исследователь выделил четыре вида тропов - иронию, метафору, метони­мию и синекдоху. В соответствии с ними создаются и архе-типические фабулы для построения исторического рассказа, которые лидируют в тот или иной период. Каждый из сти­листических тропов последовательно становится своего рода идеальной моделью, в соответствии с которой историки от­носятся к прошлому и описывают его. Они суть культурные коды того или иного периода.

Так, для поздних просветителей, по мнению Уайта, наиболее характерным было ироничное отношение к действи­тельности. От иронии проистекает и скептицизм, характер­ный для просвещенческой мысли. Что как не ирония, по­лагал Уайт, лежит в основании великого труда Э. Гиббона, посвященного Римской империи? Ведь, как признавался сам Гиббон, оно Тбыло реакцией на незнание священниками того обстоятельства, что их церкви возвышаются на местах быв­ших языческих храмов.

После того как иронический подход к действительно­сти подвергся эрозии (а она неизбежна в отношении всяко­го тропа), ему начинает все более противостоять романти­ческая реакция, в основе организации речи которой лежит метафора. Такой лидирующей метафорой для романтиков была метафора организма. История человечества строилась и опи­сывалась таким образом, как если бы она была историей живого организма, претерпевающего различные фазы своей эволюции. Не менее характерна для этого строя сознания и подмена рационального доказательства аналогией и даже мифом. Классическую же историографию середины века Уайт

315

представлял как торжество метонимии и синекдохи. Напри­мер, у Токвиля, считал Уайт, мы можем наблюдать метони­мическую стратегию объяснения, выраженную в приписы­вании определяющей роли во всяком историческом событии силам аристократии и демократии. Наконец, эпоха кризи­са историзма характеризуется возвращением иронии в качестве основного способа организации исторического и философс­кого текстов.

Можно сказать, что круг замкнулся. В творчестве Уайта действительно заметна тенденция к лингвистическому кру­говороту истории. Истории не как объективного процесса, а как способа его описания. Неслучайно Анкерсмит отмечал, что все историописание после работы Уайта может быть по­глощено его стилистической схемой. Нежелательным след­ствием из этого является предопределенность «цели и все­го хода обсуждения проблем истории; исторические дебаты будут приговорены следовать за кругом из четырех тропов»*. Впрочем, сам Уайт не говорил о безусловном доминирова­нии в историописании только этих четырех тропов. Скорее, они выкристаллизовываются из довольно ограниченного вре­менного среза европейской интеллектуальной истории, и ничто не запрещает нам в будущем ожидать преобладания совсем новых лингвистических форм в историописании. Важно и то, что концепция Уайта не отрицает сосуществования раз­личных стилистических приемов в рамках одной эпохи. «Клас­сический период» в его схеме не исключает иронии и мета­форы. Тропы до известной степени конкурируют между собой. Стилистическое оформление того или иного периода интел­лектуальной истории позапрошлого века зависело от преоб­ладания какого-либо лингвистического тропа в данный пе­риод, но вовсе не означало, что внутри этого периода не соседствовали и не боролись все формы выражения мысли. Правда, Уайт настаивал на том, что порядок их замещения всегда был одним и тем же - от метафоры к иронии.

* Анкерсмит Ф. История и тропология: взлет и падение метафоры. М., 2003. С. 166.

316

В той мере, в какой история у постмодернистов сбли­жается с литературой, философия истории сближается с литературоведением. Причем отношения этих двух дисциплин, можно сказать, неравноправны - литературоведение в дан­ном контексте бесспорно лидирует. Оно задает язык и круг идей таким образом понимаемой теории истории. Показательна роль, которую сыграл в становлении постмодернистской модели истории французский литературовед Р. Барт (1915-1980). С его точки зрения, исторический факт имеет «лишь лингвистическое существование». Фундаментальный вопрос, который Барт задает в этой связи: почему исторический текст создает впечатление того, что он отражает какую-то экстра­лингвистическую реальность? Ответ Барт ищет в употреб­лении историком языка. Историк претендует на то, что с помощью языка он говорит о самом мире, о его прошлом и настоящем. Эти свои претензии он подкрепляет созданием «эффекта реальности» с помощью особой организации текста. По существу такая организация идентична организации тек­ста реалистической литературой. Писатель может выдумать сюжет от начала до конца, но представить его он может та­ким образом, что у читателя появится полная иллюзия того, что описываемые события действительно имели место. Дело, стало быть, не в том, происходило ли то, что описывается в тексте, а в том, как этот текст устроен, чтобы верилось в реальность* описываемого. Анализом устройства подобного текста и занимал Барт, полагая, что механизм создания по­добных текстов чрезвычайно важен для выявления специфики историописания. «Отличительным свойством этих дискурсов (исторического и литературно-реалистического. - Авт.), объяс­няющим эффект реальности, является, по Барту, иллюзор­ное слияние означаемого с референцией, так что трехчастная семантическая структура в реалистическом дискурсе как бы нарушается в пользу двухчастной, где "слова истории" от­сылают к фактам, несущим свое значение в самих себе, а от­нюдь не получающим его из языка»*.

* Копосов Н.Е. Как думают историки. М., 2001. С. 287.

317

Что в данном случае имеется в виду? Анализу подхо­да Барта к способам создания у читателя эффекта реально­сти в исторических текстах Ф. Анкерсмит посвятил статью. «Реальность прошлого, - пишет голландский философ, имея в виду основную позицию Барта, - есть эффект, вызванный существованием напряженности внутри исторических текстов и между ними»*. Барт показывает эту напряженность на примере романа Г. Флобера «Госпожа Бовари». Речь идет об описании комнаты, в которой живет один из героев. Это описание наполнено деталями (вроде описания коробок и ящиков, сложенных под барометром), которые в принци­пе излишни, т. е., казалось бы, ничего не добавляют к сути изложения событий. Однако в действительности все эти детали чрезвычайно важны. Они относятся к тому роду изложения, который Барт называет примечаниями. Они не дают чита­телю возможности предсказывать развитие сюжетных линий повествования. Они излишни именно в этом плане и имен­но по отношению к тем видам описаний, которые несут на себе основную предсказательную нагрузку. Между этими двумя типами описаний (между примечаниями и предска­заниями) существует напряженность. Для Барта именно примечания образуют самый высокий уровень языка. Про­гностическая функция языка - это то, что объединяет че­ловека и животных. Ведь и животные (например, пчелы) в состоянии обмениваться друг с другом сигналами, в кото­рых отражаются стратегии будущих действий. Однако живот­ные не знают примечаний. Иными словами, они не в состо­янии пользоваться языком «просто так». Животные в отличие от людей не могут болтать. Их язык функционально четко очерчен. То, что мы принимаем, скажем, за пустое птичье щебетание или невнятное бормотанье обезьян, в действитель­ности является адекватной формой передачи информации, нацеленной на преобразование будущего. Действительно пустое щебетание характерно как раз для людей, а не для птиц. К щебетанью Барт относит риторические приемы, при-

* Анкерсмит Ф. Указ. соч. С. 282.

318

меняемые в языке, в том числе в языке историописания. Их специфика в том, что они возникают к жизни ради самого описания. В прогностическом смысле они бесполезны.

Однако, считает Барт, человек связывает реальность прошлого скорее с примечаниями, нежели с предсказанием. «Прогнозируемое для нас есть означаемое, задуманное или созданное историком; в примечании... напротив, прошлое по­казывает себя так, как оно действительно было»*. Описа­ние посредством примечания создает впечатление неприду-манности того, что описывается, в отличие от ощущения сконструированности, искусственности того, что подается в прогностическом ключе. Преобладанием примечаний отли­чаются равным образом реалистическая литература и исто­рия. Но весь их реализм заключается в особой стратегии по­строения ими своего текста. Эти виды языковой деятельности претендуют на реальность описываемого, поскольку их язык устроен соответствующим образом. Но в той мере, в какой всякий текст конструируется в соответствии с определенным способом употребления языка, реальность, описываемая историком или писателем-реалистом, ничуть не менее искусственна, чем реальность, созданная фантастом.

Анкерсмит задает в этой связи радикальный вопрос: не следует ли скорее говорить о иллюзии реальности, чем о ее эффекте? Видимо, так и придется говорить, если мы оста­немся в пределах оппозиции языка и реальности. Если ре­альность существует вне и помимо языка, ее описывающе­го, стратегия использования языка сквозь призму примечания будет приводить именно к иллюзии подлинности. Если же мы встанем на ту точку зрения, согласно которой противо­поставление языка и экстралингвистической реальности на­думанно и наивно, тогда об иллюзии реальности рассуждать не приходится, так как ни о какой внеязыковой реальности говорить вообще нельзя. Ведь язык отсылает только к са­мому себе. Реальность существует только в языке и благо­даря ему. Отсюда мы можем различать впечатления в зависи­мости от того, как используется язык и его средства.

* Там же. С. 283-284.

319

Для Барта, по-видимому, дело таким образом и обстоит: «Реальность прошлого есть эффект, созданный историчес­ким текстом»*. Анкерсмит же считал несколько иначе. Он признавал, что позиция Барта выглядит антиреалистичес-ки, «так как все это не оставляет места для исторической реальности, существующей вне исторического текста»**. Тем не менее подобная позиция имеет ряд преимуществ. Например, она частично помогает объяснить эволюцию исторических текстов, а именно в соответствии с тем, как тот или иной историк лингвистически оформлял свои исследования, ка­кую оппозицию устанавливал между значением и примеча­нием. Кроме того, подобный взгляд на исторический текст позволяет прекратить достаточно порочную практику пред­почтения современных исторических текстов более ранним. Это вообще очень характерная черта постмодернистского подхода к истории - уравнивать в правах тексты, принад­лежащие разным эпохам в исторических исследованиях. Такое уравнивание представляется проявлением толерантности и выражения политкорректности в отношении тех авторов, точку зрения которых ты не разделяешь. Ведь более поздний по времени эффект реальности не отменяет более раннего. Они могут и должны сосуществовать как разные способы концеп­туализации прошлого. Постмодернизм весьма озабочен ра­зоблачением претензий (всегда, с его точки зрения, неоправ­данных) на утверждение в науке какой-либо единственной модели описания действительности. Это было бы своего рода «научным империализмом».

Подобную практику подавления одной научной теорией всех остальных, по существу превращения науки в вид идео­логической борьбы, заклеймил М. Фуко, увидевший и в ос­новании познавательных практик стремление к власти. В самом деле: если мы оцениваем ту или иную историческую теорию, основываясь по преимуществу на ее лингвистичес­кой структурированности, то споры о том, какая из них бо-

* Там же. С. 308. ** Там же.

320

лее адекватно воспроизводит реальное прошлое, существо­вавшее вполне независимо от какого-либо исторического текста, это прошлое описывающего, отходят на второй план. Критерием, в соответствии с которым мы вправе оценивать историческое исследование, будет единственно его форма. Ведь форма не существует в отрыве от содержания. От того, как нечто сказано, зависит и то, что сказано.

Философия XX в. выявила подобную зависимость со­держания от формы с достаточной убедительностью. А поскольку план выражения может быть разным, но равным образом имеющим право на существование, постольку и исторические тексты, в которых преобладают разные точки лингвистического отсчета, также уместны. История в качестве некоего набора текстов развивается не в соответствии с теорией прогресса, как его понимали просветители, - движения от несовершенного состояния к состояниям все более совершенным. Текст Геродота, условно говоря, может быть научно более значимым, чем, скажем, текст какого-либо малоискусного историка нашего времени, описывающего те же события, что и древнегреческий историк, - греко-персидские войны. Причем исследовательская «оснастка» второго будет гораздо лучше, чем первого. Он будет пользоваться намного более широким кругом источников. Его методы (о которых Геродот и не догадывался) будут гораздо изощреннее, общий кругозор намного шире. И тем не менее величие Ге­родота как историка не будет поколеблено тем, что он допускал существование людей с песьими головами, а современный историк далек от этого, ибо строение геродотовской «Истории» прекрасно, тогда как красота текста его отдаленного продолжателя и оппонента - это большой вопрос. С точки зрения постмодернистов, тексты древнегреческих историков вполне стоят текстов, написанных историками XX в. Они отличаются тем, как они написаны. В них по-разному представляется реальность. Но они не ближе и не дальше по отношению к истине. Ведь истина исторического исследования не отделена от языковой репрезентации. Как все жанры литературы по-своему хороши и должны сосуществовать в культурной памяти человечества, так и различные жанры исто-

321

риописания образуют целостный образ истории. История исторична, т. е. все ее развертывание во времени, все те ра­курсы, с которых она взирала на прошлое и настоящее че­ловечества, составляют ее содержание. В отличие от точных наук, где последующие теории ограничивают, а то и полно­стью отвергают более ранние теории (как химия XIX в. пол­ностью отвергла теорию флогистона), разные эпохи в ста­новлении исторической науки в одинаковой степени составляют последнее слово науки. Тексты Мишле или Гиб­бона не могут устареть. Правда, они могут быть на время забыты. Но их научная ценность, специфическая для исто­рии, от этого пострадать не может. История развивается не в виде единого потока, в процессе которого накапливается все больше и больше истины, а в виде множества ручейков - форм выражения, стилей, опытов конструирования прошлой ре­альности.

Можно сказать, что постмодернистская философия истории исходит из примата плюрализма над монизмом. В свою очередь, подобная ориентация основана на фундамен­тальном предпочтении различия тождеству. Этим постмодер­нистская модель отношения к миру радикально отличается от отношения классического. В качестве примера опять-таки можно сослаться на Гегеля, философия которого основыва­лась на принципе тождества мышления и бытия. Примат тождества над различием управлял гегелевским понимани­ем всемирной истории. Последняя мыслилась как процесс преодоления различия, восстановления исходного тождества, но восстановления диалектического, умудренного опытом бытия врозь, воссоединения бытия-мышления с самим со­бой на более высоком, полном уровне. Восстановление иден­тичности - это каркас всей эпистемологической модели за­падной классической философии. Познавательный идеал, с этой точки зрения, представлялся как совпадение мыслен­ного образа реальности и ее самой, т. е. в виде упраздне­ния существовавшего между субъектом познания и его объек­том (в виде незнания, невежества) различия, зазора.

Постмодернистское сознание пересмотрело оппозицию тождество-различие в пользу различия. Различие оказалось

322

более фундаментальным и первичным, чем тождество, кото­рое стало представляться даже чем-то искусственным, при­думанным людьми. В действительности ничто ему не соот­ветствует. Стремление к унификации, к объединению на уровне социальном, так же как и на уровне познавательном, есть не что иное, как стремление к господству. Действительность же состоит из различий, отсылающих ко все новым и новым раз­личиям. Их преодоление - фикция. Оно может быть лишь результатом насилия над истиной. Реальность не представ­ляет собой единую структуру или же совокупность сопод­чиненных структур. Действительность не образует иерархи­ческой упорядоченности. Таков лишь ее неадекватный (но агрессивный) образ.

Классики постмодерниза терминологически по-разно­му обозначают свою позицию. Ж. Деррида употребляет термин «диссеминация», что означает рассеивание и даже разбрыз­гивание спермы. Ж. Делёз вводит в оборот весьма харак­терную метафору - образ ризомы. Для классической евро­пейской философии намного характернее другая универсальная метафора познания - дерево. О нем, в част­ности, говорил Декарт. Для него, как известно, дерево пред­ставляло наиболее адекватный образ структуры человечес­кого познания. Корни этого дерева являли собой метафизику - науку об основаниях познания и бытия. Единый ствол представлялся французскому философу физикой - на­укой, которая должна предварять исследование всех при­родных явлений. Что до отдельных ветвей, то в них Декарт видел более частные, специфические по сравнению с физи­кой и, тем более, метафизикой, науки, вроде медицины, химии или, скажем, этики. Картезианская метафора была возможна, поскольку сама истина мыслилась единой. Единая истина -единая наука.

Для Делёза не существует ни единой истины, ни еди­ной науки. Претензии на единство подозрительны. Они суть выражения претензий на господство над умами людей. Под­линная реальность, по Делёзу, подобна грибнице - ризоме. В ней нет центрального ствола и соответствующей ему пе­риферии. В ней нет центра и окраины. В ней все разное

323

и все имеет равное право на существование. Все ее ответв­ления одинаково главные. Ризома есть такая структура, в которой существуют только отдельные ветки. Можно ска­зать и так: в ризоме все ответвления суть главные стволы.

Творчество Фуко было наполнено борьбой с насили­ем, идущим от доминирования тождества над различием. Для него принцип тождества воплощался в фигуре субъекта. Субъект как автор и носитель знания изобретен сравнительно недавно - как философская фигура, он приобрел свой суб­станциальный статус в Новое время. Субъект стал основной репрессивной фигурой соответствующей идеологии знания. Однако эта фигура иллюзорна, как по-своему иллюзорна и идеология, порождающая интеллектуальные фантомы и яв­ляющаяся такого рода фантомом, созданным определенной культурной эпохой. Отсюда следует, что другая культурная эпоха заменит субъекта каким-то иным, еще неведомым, идеологическим образованием. В своей знаменитой работе «Слова и вещи» Фуко предрек смерть субъекта и даже смерть человека. Речь, разумеется, шла не о физической кончине человека и человечества, хотя и этого также исключать нельзя. Фуко имел в виду именно замену идеологического конструкта под названием «человек», на который опиралась модель бытия, где принцип тождества был доминирующим.

О смерти автора писал и Барт. С преодолением субъекта, предложенным Фуко, перекликается и деконструктивистский подход Деррида. Деррида доминирование тождества над различием обусловливал логоцентризмом традиционной метафизики. Логоцентризм он связывал с безусловным пред­почтением идеологией прошлого логического мышления как главного инструмента познания. Логическое мышление рас­сматривает же тождество в качестве своего познавательно­го идеала. Традиционная метафизика пыталась свести реаль­ность к одному или к нескольким первопринципам, из которых потом можно было бы логически непротиворечиво вывести все потенциальные следствия - мир и человека во всем их разнообразии. Согласно Деррида, логоцентризм возникает из предпочтения речи письму. Письмо, с этой точки зрения, не привносит ничего нового в сферу смыслов. Оно

324

лишь более или менее верное воспроизведение речи, т. е. ее репрезентация. Речь же в качестве связного, осмысленного целого должна иметь своего носителя - субъекта. Примат речи над письмом Деррида описал как фоноцентризм.

Другим предрассудком, в котором выражается примат тождества над различием, разделяемым традиционной мета­физикой, было неравенство означаемого и означающего. Первое безусловно важнее и онтологически фундаменталь­нее. Второе - это только инструмент, только знак, позво­ляющий приблизиться к подлинной реальности. Однако постклассическая (и даже постпостклассическая) философия, в частности в лице Деррида, отвергла существование чис­того означаемого, чистого смысла, к которому исследователь должен пробиваться с помощью языка. Не существует та­кого смысла, который присутствует в мире, дожидаясь, пока его откроют (а это было мечтой феноменологии и традици­онной герменевтики). В действительности, считал Деррида, интеллектуальное пространство - это «сад расходящихся троп». Расходящихся, а не сходящихся. Иными словами, смысл рождается из взаимодействия с другими смыслами. Те, в свою очередь, возникают из смыслов еще более удаленных от тех, с которыми мы непосредственно сталкиваемся при восприя­тии того или иного текста. Всякий текст адресует нас к дру­гому тексту, тот - к третьему и так без конца.

Смысл - это открытая, незавершенная реальность. Вместо того чтобы пытаться объединить его в нечто единое (к чему стремилась традиционная метафизика), мы должны выявить ширящееся многообразие игры смыслов, на которую указывает всякий текст. Мы должны показать те уходящие в бесконечность отношения одного смысла к другому, из которых соткан интеллектуальный горизонт человека, тот безостановочный разговор означающих, их взаимную пере­отсылку, у которой нет предела. Через тексты мы приходим не к затекстовой автономной реальности, а лишь к другому тексту и т. д. Означающее в его осмысленности указывает на другое означающее. Их редукция к некоему основопола­гающему означаемому невозможна. Мы не можем найти выход из текстов, из языка. Реальность, лишенная смысла, для нас

325

недоступна. Мы ее просто не замечаем. Реальность же, смыс­лом обладающая, невозможна вне текстового пространства. Мы всякий раз открываем новый текст, который составляет лишь очередной интеллектуальный горизонт. В поиске смыс­лов мы подтверждаем лишь их дисперсию, расходимость. Мы не конструируем смысл, но, скорее, деконструируем его, т. е. разрушаем его единство. Мы фиксируем не единство, а множество несводимых друг к другу смыслов. Тем самым мы фиксируем изначальную амбивалентность, многозначность того интеллектуального горизонта, в котором мы, как мыс­лящие существа, обречены жить. Мир нашего сознания плю-рален. Следование принципу монизма в широком смысле означает насилие над объективной реальностью, представ­ляющей собой пространство взаимодействующих текстов, разветвляющихся смыслов. Даже тот, кто создает тот или иной текст, не вполне осознает те смыслы, которые возни­кают на стыках их взаимной переклички. Эта перекличка, взаимные отсылки возникают сами по себе, помимо воли автора. Строго говоря, автор текста вовсе не существует. Ведь он не владеет всеми теми смыслами, которые продуцируются в результате добавления к текстовой вселенной еще одного текста. Он не знает, что производится в результате его участия в текстовом пространстве. Он, следовательно, не может не­сти ответственности за возникающие значения. Он, собствен­но, не знает, что говорит. Поистине как у Тютчева: чем от­зовется его слово, ему не суждено узнать. Текстовый мир самодостаточен. Он производит смыслы сам. Мы видим, что и у Деррида субъект, автор исчезают. Исчезают и тожде­ство, идентичность осмысленной реальности.

Причем метафизика отсутствия обнаруживается не толь­ко в сфере культуры, в которой и циркулируют те или иные тексты. Исчезает как единое целое и социальный мир чело­века. Исчезает мир подлинных стабильных вещей. Вместо них появляется мир симулякров, информационных копий действительных вещей, которые и оказываются единствен­но значащими для насельников нового информационного пространства. Человек отныне воспринимает реальность через призму видеоряда. Войны, стихийные бедствия, товары по-

326

вседневного спроса существуют для него в виде информа­ционных копий. Но именно они и оказываются подлинной и единственной реальностью, с которой он имеет дело. Мир существует на экране телевизора или компьютера. Но что такое эти информационные копии, которые приобрели власть над чувствами людей и заместили действительный мир? Это - тот же мир означающих, обретший автономность. Человек же, субъект прошлых эпох, превратился в придаток мира значений. Он стал зрителем, элементом видеоряда. Отныне он функционирует как атом информационного пространства.

Заключение

Наша книга, как, вероятно, заметил читатель, вряд ли может завершиться каким-либо окончательным выводом, ка­сающимся восприятия истории, ее исчерпывающего познания и, главное, возможности управления ею, т. е. возможности управления будущим человечества. В этом смысле люди не обладают властью над историей. Они даже едва ли в состо­янии предвидеть историю. Опыт недавнего прошлого нашей страны свидетельствует скорее о непредсказуемости даже ближайшего будущего, чем о его предсказуемости.

Тем не менее верно и то, что люди находятся во влас­ти истории, будучи ее творцами. Быть творцом истории оз­начает, помимо прочего, просто быть в состоянии описывать прошлое, а это очень увлекательное, но и весьма ответственное занятие. Описывая, т. е. реконструируя, прошлое, мы в какой-то степени его создаем, конструируем. Мы задаем прошло­му, опираясь на наше настоящее, те параметры, которые актуальны для нас, живущих здесь и теперь. С одной сто­роны, прошлое в некотором роде беззащитно перед наши­ми возможностями манипулирования им ради «злобы дня», что бы мы под ней ни понимали. С другой стороны, прошлое мстит за эту свободу исследователя «работать» с ним в со­ответствии с императивами и ценностями настоящего как раз тем, что пассивно допускает разные способы его интерпре­тации. Слабость прошлого становится его силой, ибо его доступность для различных стратегий манипулирования оборачивается принципиальным многообразием прошлого. Прошлого как такового нет. Его нет как монолита, от кото­рого исследователь откусывает кусок за куском, создавая,

328

как в мозаике, целостный образ, соответствующий тому, что имело место в прошлом. Прошлого нет в качестве чего-то готового, чего-то поданного для потребления. Просто ешь и все. Прошлое всякий раз еще только готовится, причем не только историком, но и потребителем исторических текстов. Прошлое не дано, но задано. В силу этого оно навязывает нам относительность всякого о себе высказывания, а значит и множественность этих высказываний, и конкуренцию раз­личных моделей прошлого, вытекающую из возможности разноречия о прошедшем. Реконструкция прошлого никогда не может быть завершена. Но не означает ли это, что в истори­ческом исследовании она всякий раз только начинается?

Удаленность прошлого от нашего непосредственного опыта позволяет ставить вопрос не столько об отражении прошлого в дискурсе настоящего, сколько о механизме на­шей уверенности в том, что прошлое таково, каким мы его представляем здесь и теперь. Иными словами, прошлое про­воцирует нас к познанию нас самих. В этом, возможно, со­стоит основополагающая философичность истории, ее при­влекательность для мыслящего, т. е. для задающего вопросы, сознания. История концентрирует внимание на том, как вообще существует мир. На этом основана наша уверенность в том, что нечто, эмпирически нам не данное, тем не менее признается безусловно реальным. Следовательно, история провоцирует *нас на вопрос о природе реальности как тако­вой, о ее онтологическом статусе.

История философии истории может быть описана как череда соблазнов, манивших человеческое сознание овладе­нием логикой мирового процесса. И хотя претензии на то, что подобная логика в самом деле станет для нас вполне доступной, вряд ли обоснованны, долгий путь становления историософского сознания представляется вовсе не бесполез­ным. И дело не только в тренинге самого сознания, что тоже, впрочем, достаточно полезно. Дело прежде всего в произ­водстве фигур мысли, образующих русло культурного твор­чества; моделей «очеловечивания» мира; того или иного ос­мысления существования последнего, которое невозможно без конструирующей деятельности взрослеющего сознания.

329

Соблазны философии истории могут бытъ суммированы в виде стремления к простоте и к целостности. Эти стремления не могут быть удовлетворены на сто процентов. Но и отказ от них, как об этом говорят продолжающиеся попытки фило­софского суда над историей, вряд ли представим. Филосо­фия истории в некотором роде являет собой серию попыток рационализировать время, т. е. овладеть им, что и состав­ляет живую ткань истории.

330

Contents

Introduction......................................................................................... 7

Chapter 1. The Interpretation of History in Antiquity........................ 26

Chapter 2. The Christian Approach to History: Augustine, Joachim of Flore.............................................................. 53

Chapter 3. The Viewpoints of History in the Renaissance: N. Makiavelli....................................................................793

Chapter 4. The Second Arrival of the Theory of Cycles in History: Ibn-Haldun, Giambatista Vico.......................................... 99

Chapter 5. The Philosophy of History of the French Enlightenment................................................................... 126

Chapter 6. The Philosophy of History of the German Romanticism.....................................................................155

Chapter 7. G.W.F. Hegel's Philosophy of History.............................. 179

Chapter 8. F. Nietzsche: History as Art..............................................214

Chapter 9. The Specific Nature of the Historical Reason:

H. Rickert, W. Dilthey, E. Husserl, H.-G. Gadamer.........229

331

Chapter 10. О. Spengler's Cyclic Conception of History...................258

Chapter 11. T. Lessing on Goal and Meaning of History....................270

Chapter 12. A. Toynbee's Cyclic Conception of History....................284

Chapter 13. Pitirim Sorokin's World Cultures....................................290

Chapter 14. K. Jaspers' Multilinear Conception of History................294

Chapter 15. The Postmodernist Conception of History......................303

Conclusion...........................................................................................331

The Power of History

The purpose of this book is to show how the historical mind of the mankind emancipated on the way to more and more sophisticated understanding of the knowledge of the historical problems and of the logic of the historical process as such. For this reason it was necessary to deal with a wide range of different theories concerning philosophical aspects of the human advancement in time. The authors seek to recon­struct and to expose the most representative conceptions of history in antiquity, middle ages, modern time as well as the recent approaches to the historical major themes. At the same time this book exposes differ­ent intellectual procedures used by philosophers of history for the com­prehensive realization of the role of the humans in the temporal process that are based upon different modes of thought. In this context the par­ticular attention was paid to expressing the links, which connect the intellectual image of history with the totality of the philosophical ideas, promoted by western reason during many centuries. The book is orga­nized around two major approaches to history revealed during the evo­lution of western thought. First an overview of the so called speculative philosophies of history, coming from attempts to understand the logic of history as the series of human acts and events. Second an overview of the critical philosophy of history, seeking rather to describe the analyti­cal procedures leading to the historical knowledge (German critical school of philosophy of history, Anglo-American analytical philosophy of history of the XX-th century and the linguistic turn).

ГубинВ.Д., СтрелковВ.И.

93 Власть истории: Очерки по истории философии истории: Курс лекций. М.: Российск. гос. гуманит. ун-т, 2007. 330 с.

ISBN 5-7281-0907-1 (978-5-7281-0907-5)

Книга посвящена обзору и критическому анализу философско-исторических концепций прошлого и современности, от философии истории античности до философско-исторических воззрений постмодернистских мыслителей. Анализируются воззрения Вико, Гегеля, Дильтея, Рикксрта, Лессинга, Шпенглсра, Коллингвуда и многих других. В отечественной литературе до сих пор нет исследования, охватывающего все основные этапы философско-исторической мысли.

УДК 930.1 ББК бЗв.я 73

Учебное издание

Губин Валерий Дмитриевич Стрелков Владимир Игоревич

ВЛАСТЬ ИСТОРИИ Очерки по истории философии истории

Редактор СМ. Пчеляная

Корректор Л. П. Бурцева

Художественный редактор М.К. Гуров

Технический редактор А.Ю. Ефимова

Компьютерная верстка Е.И. Спиридонова

Подписано в печать 22.11.2006.

Формат 60x84'/16

Уч.-изд. л. 18,0. Усл. печ. л. 19,2.

Тираж 500 экз. Заказ № 275

Издательский центр Российского государственного гуманитарного университета 125993, Москва, Миусская пл., 6