День заканчивался как обычно
День заканчивался как обычно: приятель подвез его до метро и они весело расстались, потом он доехал на метро до вокзала, потом ехал в электричке, сидя в углу у окна, потом вышел в "Красково" и долго шел по зыбучему, жирному снегу в свое пустое жилище и как всегда он не думал о ней, он не думал ни о чем таком и не вспоминал и совсем не жалел, он устал, предстояло готовить ужин или хотя бы чай, но и это прошло как-то незаметно и быстро, сытость тянула в постель, но предстояло еще помолиться и он заставил себя встать пред лампадкой. Он вздохнул и сказал: "Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Отче наш..." И тут услышал в себе потрясающе тихий Голос: "Что сынок?.." Больше он не смог произнести ни слова молитвы. Он стоял и плакал и не мог остановиться.
Утром он проснулся и вспомнил об этом. И не поверил: разве может быть Бог так рядом, так по-отцовски близко.. к нему?! Он поднялся, умылся, наскоро вытерся, предстояла молитва. Он подошел и встал пред лампадкой...
РАНЬ
Еще стоит тишина... Первой проснется ворона. Потом электричка. Потом соседский петух. Собаки. Шоссе... Семья за стенкой после загула и телевизор. Проснутся скрипы, топоты и другие житейские звуки, обязательно наливаемый с шумом чайник и стук ведра. Последним просыпаюсь я. А за мною - вся жизнь моя, которую я всюду с собой таскаю. А за нею - молитва, дела, дела... И всё остальное, что мы сможем наговорить, натворить, заварить, расхлебать, полюбить, разлюбить, наломать...
И наконец останется в темноте прожитая за день страна.
Но пока еще стоит тишина. Пока еще спит тишина. Пока еще никто ничего не знает, не хочет, не замышляет... Пока еще нет греха. Нас покрывает милость стоящего над нами Бога, делающего знак вороне, чтобы не каркнула до срока, вздыхающего...
Калитка
Сколько можно смотреть на калитку? Не знаю... Я смотрю уже два года и семь месяцев. Сейчас конец марта. Из окна я могу смотреть в любую погоду. Она не придет, я знаю. Потому что я всякий раз вижу, как она приходит: летом она медленно открывает ее и идет по дорожке к дому, попеременно одеваясь то в золото, то в дым, то в листву; осенью она идет по той же дорожке и сучья яблонь ловят ее за волосы, а зимой... Зимой я не вижу, как она входит в сад, потому что уже темно, я лишь успеваю заметить скользящую тень среди стройных ее двойников на снегу.
Весной представить труднее всего. Потому что...
Потому что вдруг она вправду придёт?
В СЕРДЦЕ
Надышавшись свежим солнышком, кожа издает единственный на свете аромат. Особенно им благоухают в апреле, ввалившись с улицы с букетиками мать-мачехи, дети, прячущие по карманам стекляшки и камешки, и продолжающие кое-как раздеваясь, наперебой рассказывать о новостях и о потрясающих открытиях, голодные, еще не умытые... давным-давно выросшие, грустные, жизнью избитые, - никогда, ни за что не забытые, и поэтому вечно счастливые...
В сердце родителей.
***
Один почтенный человек сказал мне у пивной палатки: 'Вот когда Вы научитесь ощущению, что не только первоклассный, а даже и вполне паршивенький чай, несоизмеримо предпочтительней самой наилучшей марки вина - можете считать себя соавтором Экклесиаста'.
ОБРАТИТЕ ВНИМАНИЕ
Услышал проходя в метро: 'Когда будете в раю, обратите внимание...'
Целый день ходил, как пьяный.
ЗА ДЕСЕРТОМ
- Перед смертью он чистил зубы! Каждый день! Все последние пятьдесят девять лет!..
- Знаете, я не разделяю такого фанатизма.
- Но всё-таки поразительно! Каждый день!!
ШУМ ДОЖДЯ
Преследует шум дождя... Стоит только оказаться в тишине, уйти от мыслей, и - пожалуйста. Даже зимой мерещится этот его приглушенный шум, и уводит туда, где жить во время дождя - всё равно что немножечко умирать, оплакивая себя... Между тем происхождение его молитвенно, наши древние родственники просили у неба: 'Даждь! Даждь нам!..' Поэтому дождь - это страдательное наслаждение.
И вот уж в который раз 'даёт' нам, а мы прячемся. Стыдно. Я стою под навесом крыльца, уступая глазам и слуху: смотрю и слушаю его, как будто давно уже брожу в дождевом лесу... не прощаясь.
ПОТОМ
Всё любится потом. Когда понимаешь, что так больше не повторится. Не повторятся самые простые, самые незнаменитые, банальнейшие минуты жизни, которые остались где-то в тени событий ... О, эта 'скушная', 'проходная', 'убитая' 'между делом' жизнь, здравствуй, я виноват пред тобою! Не оттого ли ты похожа на сверхзвуковой самолёт: вот пролетел, а звук доходит потом...
НИЧЕГО
Среди ночи вдруг взлаяли собаки. Он долго лежал и прислушивался, но ничего не случилось. И утром, когда он встал, тоже ничего не случилось. И днем. И на следующий день, и потом. Он работал, он жил, возвращался домой, и ничего, ничего не случилось... Вот так.
'ЧЕЛОВЕК НЕ СКЛОНЕН К ДОБРУ'...
Человек не склонен к добру, до тех пор, пока его что-нибудь не принудит к тому. Как говорится: 'не мытьем, так катаньем...'
Так хотелось бы спорить с этим! Но озираясь вокруг, вынужден быть справедливым.
- А я вот на зло, пойду и сделаю что-нибудь доброе, кстати, завтра субботник. Я и нищим всегда мелочь бросаю...
А для чего?
Неужели боюсь?
ЗВЕЗДА
У соседа, через дорогу, завелась звезда. Довольно большая, яркая, цвета зеленого льда. На столбе. По вечерам, когда я подхожу к окну задернуть занавески, она светит мне прямо в глаза. Нестерпимо. И теперь я с ужасом думаю, что будет летом. Как я стану ходить к своим лунным яблоням?
МАРТ
В наших широтах каждое появление солнца - как вселение в то, что не все еще потеряно. Но стоит ему побыть чуть дольше - и мы становимся как дети, а потом и вовсе теряем всякую предосторожность и уже готовы верить только во все хорошее... Хорошо хоть зима спасает нашу наивность от поругания. Мы приходим в себя, влагая свое неистовство в ножны.
Но вижу опять засверкал марток, ну, держись! Скоро начнётся...
Скоро начнется...
КАЖДОЕ УТРО...
Каждое утро открываешь глаза и начинаешь вспоминать в какой последовательности полагается жить. Пытаешься как-то продолжаться во всем этом, но получается плохо. Зато стареешь замечательно медленно, время от времени - обескураживающе...
ЛЕТО
Летом нужно обязательно лечь на спину и закрыть глаза, чтобы услышать набегающий шум и шелест. И потом долгое мычание в вышине самолетика... А когда откроешь глаза, они задохнутся от золота: от сверкания неба и листьев, от ее золоченых плеч и волос, от кончика носа и горячих коленок... Она что-то говорит в это время, что-то вроде:
- ... представляешь? Я ей говорю: ты что, с ума сошла, чего ты добиваешься этим, хочешь, чтобы он совсем...
Я целую ее в висок, в такую сладкую ложбинку, а потом уже невозможно миновать губами ее глазок. Это очень смешно, потому что он глупый, дергается и замирает...
- Ты совсем не слушаешь меня! Я тебе рассказываю, рассказываю, а тебе хоть бы... - говорит она, затихая.
Ветер накрывает нас тишиной облаков и лазури, и тогда она говорит действительно мудрые вещи, например:
- Слушай, а давай мы так и будем лежать с тобой, а? Пусть вот так все и останется... навсегда.
- А как же зимой? - задаю я детский вопрос.
- Глупый, ничего ты не понимаешь, - вздыхает она, - ты лучше молчи.
И я молчу. Сначала просто от любви. А потом уже от потрясения: ведь это же... ВЕЧНОСТЬ...
НОКТЮРН
Мы, конечно, расстраиваемся, как расстраиваются инструменты, когда на них не играют. И ходим расстроенные. А утешаемся тем, что сделаны не кем-нибудь, а 'Амати', 'Гварнери', а некоторые и 'Страдивари'... С этим в общем можно жить, так все-таки легче, потому что на самом деле всё совсем не так, как нам кажется.
Всё гораздо серьёзней, когда на нас не играют.
В ТАМБУРЕ
По утрам электрички набиваются самым терпеливым на земле народом: с богатырским нахрапом, проворством и руганью... Какой-то дедок замешкался и не успел войти за своими. Двери захлопнулись, он что-то крикнул. Сначала никто не обратил внимания, все дружно качнулись и поезд тронулся. Тогда он крикнул в последний раз. В том, что он крикнул не было ничего особенного, так мог бы крикнуть любой в его ситуации, но услышав, все как-то странно замерли и не успели прийти в себя:
- Там, там встретимся!..
ПРИБЛИЗИЛОСЬ
Третий день валит снег... Все ждут, что будет. Уже выше забора. Все валит и валит, плотно. Деревья ушли, дома... он все валит. Одни мы остались: в снегу. Снег небывалый, хоть плавай. Непонятно, где его больше, наверху или тут, на земле. Он теперь везде. То есть все теперь из него: и небо и воздух и дно. Пожалуй, что и неба нет, все оно здесь, все - снег и свет, свет и снег, свет и свет... Вот что получается: мы ждали чего угодно, каких-нибудь ЧП, завалов, а оказывается - 'Приблизилось к вам...'
ЭПИТАФИЯ
Умер и не заметил, и жил 'как все'. Пока не встретил Христа... Тогда воскрес, и умер для всех. И остался жив.
Царство ему Небесное!
НЕ ЗНАЕМ
Фу, наконец-то выбрались на сухое местечко!
Что творится, такую зимищу одолели! Теперь все, теперь само пойдет. Благодать... В небе прямо синий рай какой-то.
- Эй, там! У нас тут опять весна! Слышите!
Молчат. Смотрят и молчат. Я так думаю, улыбаются и вздыхают. А может быть и плачут... Им там виднее, что нас ждет. А мы ничегошеньки не знаем, нам не до того, мы домой не спешим, ходим расстегнутые... чаще кампаниями.
Будут летние вечера, будет воздух уходящего дня, неторопливый, будничный ветер... Все будет, должно быть!
Любить хочется...
ПРО СОЛЬ ПРО ТАБАК... ПРО ВСЁ
- Хотелось мне охотником-то стать. И дед охотник и дядя был и отец ходил, но он редко. Больше всех дед охотничал. Вот и мне была охота поскорее стать. Мне говорят: 'Рано тебе пока. Научись сперва без ружья добывать. Вот научишься, тогда уж...' А как без ружья-то? За зайцем к примеру? Ходил с солью. Все время коробок с ней при себе держал, а как же. Надо ведь было тихонько подкрасться к зайцу, сзади, да на хвост ему и насыпать соли-то. Он после того и готов, - враз помирает. Не получалось никак у меня: пока выследишь его в поле, пока подкрадешься, смотришь и нет его. 'Эх ты, - говорят, - растяпа!' Научили меня другому способу. 'Ладно, - говорят, - возьми вон капустный лист, да махорки горстку, на вот. Найдешь пенёк небольшой (не трухлявый чтоб!), насыпь на его махорки, а сверху листом и прикрой капустным. Заяц учует, схватит листок, а под ним-то махорка! Станет чихать, да об пень себе мозги и собьёт. Истечет весь - приходи и бери его'. А то еще на глухаря учили: тоже выследить надо, чтоб он, значит, тебя заметил; вот он сидит на дереве, смотрит за тобой, а ты и начни тогда ходить вокруг его, ходи и ходи кругами, голова-то у него и закружится, а как закружится - он с ветки-то и хлоп в сугроб! Тут уже не зевай, да хватай скорей, пока не очухался...
Воевать-то мне довелось на Втором Белорусском, с 'катюшей', знаешь наверное, вот мы ее обслуживали. Как на позицию приходим, начинаем копать, а копать быстро надо, она ведь вся под землю уходить должна, целиком: стрельнет и туда сразу, чтоб не засекли, да чтоб съезд хороший был, плавный. В общем, яма была, ну, с избу где-то. Сколько мы таких 'изб' накопали... В Польше снился мне сон: вроде бегу я по полю, к лесу, под обстрелом, слышу плачет кто-то - тонюсенько так, гляжу зайка сидит, дрожит, а на хвостике горстка соли у его, а стреляют вокруг сплошмя. Помирать ему значит. Стал я ему соль-то стряхивать, а сам и думаю: 'Вот накроют нас с тобой, косой, здесь - плохо будет-то...'
Переживаю ведь как по-настоящему, потому как, кому ж так умирать охота - за понюшку-то табаку?
ДОМ
Нет, ничего слаще дождя - под крышей, которая не течет... в доме, любящем тебя до самозабвения: загрустишь, засмотришься куда-нибудь, а он тут и скрипнет вдруг, так что душа зайдётся, чудила старый, и ждет, что ты скажешь, и уж доволен потом, как дитя малое. Но если тебе невмочь, если ты валишься с ног после трудного дня или приболеешь, - ни звука не впустит извне, такой тишиной окутает, и будет ждать не дыша, как собака... Но и будить любит, когда все нормально, столько шуму напустит: и музыку, и машины, и птиц, и стуки-буки какие-то, не улежишь.
В дождь хорошо, мы с ним любим в дождь... Тарабанит, тарабанит, застилает безлюдный мир... А нам тепло, у нас теперь печка есть.
Уйду я скоро...
Он не знает еще.
МОГУЧ
Лентяй я собачий! Дал себе наглость залежаться, а все и ушли. Ни одной мало-мальской мыслишки, все хрень какая-то лезет: сходить в магазин, купить картошки, ножи заточить...
Где глубины, где бездны?! Разве ж это жизнь? Нет, надо вставать, что-то делать. Надо выйти из дому, да сыскать Горыныча, да все башки ему и поотшибать по одной, чтоб день хоть не зря прошёл. Он правда хитрый, змей, чует, когда я не в духе. Вот всегда так: как в башке пусто - так на 'подвиги' тянет.
Стоп... а ведь это же - мысль! Щас мы её, голубушку!..
КОГДА СМЕЮСЬ
Ушедшие мудрее оставшихся. Даже младенцы. Даже злодеи и сумасшедшие. Четырехдневный Лазарь после воскрешения своего, за всю оставшуюся жизнь, ни разу так и не улыбнулся, а ведь Господь любил его таким.
Когда смеюсь, все чаще вспоминаю тех, с которыми смеялись вместе, которых кости гниют теперь в могилах. Вернуть бы их сейчас к нам на застолья...
Порасспросить...
Куски, я думаю, застряли б в горле.
КИНО
- Как Вы говорите Ваше имя?
- Кавота, - сказал он зло.
- Интересное имя... признаться, первый раз слышу такое.
- Да бросьте, 'первый раз', сто раз слышали.
- Кавота, Кавота... что-то очень знакомое, постойте, так это про Ва-а-с? Не может быть...
- Может.
- 'Чтобы найти Кавота, чтобы найти Ка-во-та, - запела она улыбаясь, - ...могу весь мир я обойти...'
- Да, да...-вздохнул толстяк.
- Так Вас нашли?
- Послушайте, Вы взрослый человек, Вы врач!
- Нет, я без всяких, поверьте...
- Сочинили песенку, попели, пощипали, так сказать, 'за струнку', получили удовольствие... Кто меня ищет?! Кому я нужен - такой вот?!
- Простите меня Бога ради, давайте перейдем к делу. Что Вас беспокоит? Я вижу у Вас обострение...
- Всё - кино. Кино! Раньше 'весь мир - театр', а теперь - кино! Сплошное кино!
- Еще раз извините великодушно, Кавота Сергеевич.
- Изломали... Всю жизнь изломали мне, суки!