Испанский период

I период динамического равновесия

Британский период

II период динамического равновесия

Период сша

Формирование мировой

Политической системы

Периоды развития мировой политической системы

Возникновение МПС связано с деятельностью португальцев, которые в XIV в. усовершенствовали карты и навигационные приборы арабов, создали компас и каравеллу, что позволило им долгие месяцы находиться в автономном плавании и перевозить большие грузы. После захвата в 1432 г. Сеуту португальцы заняли Азорские острова, обогнули мыс Бохадор и дошли до Сенегала и Гамбии. В 1456 г. Папа Калликст III издал буллу, согласно которой все права на земли Африки передавались ордену Иисуса, возглавляемому португальским принцем Генрихом Мореплавателем. В 1494 г. в испанском городе Тордесильясе Португалия и Испания подписали договор, согласно которому на основе папской буллы была установлена граница между сферами влияния Португалии и Испании по Атлантике. Это и положило начало МПС. Через 35 лет в Сарагосе уже по Тихому океану была установлена граница между сферами влияния Португалии и Испании, что окончательно закрепило существование МПС.

Гибкая политика Фердинанда Католика позволила Испании добиться внутренней стабильности и в конце XV в. выйти на мировую политическую арену. Более того, раздел мира между Португалией и Испанией на сферы влияния развязал последней руки и позволил открыто вступить в борьбу за мировое лидерство, которая велась по нескольким направлениям: достижение военного, политического, экономического, технического, культурного превосходства в Европе и в мире; борьба за утверждение на европейском континенте идеологии католицизма во главе с Испанией; участие в покорении нехристианских народов и присоединение к испанской короне новых земель.

Первый период динамического равновесия возник в результате ослабления Испании, которая смогла стать мировым лидером благодаря тому, что в ходе реконкисты сформировались отряды закаленных бойцов, объединенных высокими освободительными идеалами и стремлениями. Потеря идеалов свободы и независимости, превращение Испании в захватчика как в Европе, так и во всем мире, даже несмотря на поддержку церкви, отбросили эту страну с позиций мирового лидера. Наряду с Испанией, которая оставалась могучей мировой державой, в состав ядра МПС входили империя Габсбургов с центром в Австрии, Франция, Нидерланды и Англия. Из основных субъектов наиболее динамично развивающейся страной были Нидерланды.

Предпосылки лидерства Великобритании определялись рядом экономических и социальных особенностей: островным положением и необходимостью развития не только прибрежной, но и международной торговли; четким распределением функций между сословиями, закрепленным в традициях и законах; наличием джентри — предприимчивых свободных членов общества, в том числе из представителей аристократии, лишенных возможности существовать за счет наследства. Реализация предпосылок лидерства (в Ом числе стабилизация политической системы британского общества после революции 1688 г. и формирование демократических принципов внутриполитической жизни) способствовала превращению Великобритании в лидера МПС. Великобритания добилась превосходства на морях и превратилась в самую могущественную державу мира, стала самой успешной колониальной империей. Организаторский талант джентри и промышленников Великобритании сделали ее бесспорным лидером в мировой экономике, финансах и технологии. Лидирующее положение Великобритании успешно поддерживалось изощренной дипломатией.

Во второй период динамического равновесия функции лидера реализовали страны ядра МПС. Авангардный путь прогресса осуществлялся США, Англией, СССР, Францией, Германией в создании оригинальных форм политического устройства и общественного развития, науки, передовой промышленности, техники, новых технологий, а также в духовной области путем создания авангардных направлений искусства и литературы. Формирование повестки дня мирового сообщества осуществлялось: Англией и Францией в составе Антанты в преддверии и в ходе Первой мировой войны, в формировании Версальской системы, при формировании и реализации политики мирного сосуществования с гитлеровской Германией; США при создании Версальской системы, во Второй мировой войне; СССР во Второй мировой войне; Германией при подготовке Первой и Второй мировых войн, при развале Версальской системы.

Функции мобилизации и принятия решений были реализованы: Англией в Первой и Второй мировых войнах, при формировании Версальской системы, осуществлении политики мирного сосуществования с гитлеровской Германией, в организации и координации борьбы мирового сообщества с гитлеровской Германией во Второй мировой войне; Францией в преддверии и в Первой мировой войне, при выработке основных положений Версальской системы, при осуществлении политики мирного сосуществования с гитлеровской Германией; СССР в ходе поддержки республики в Испании, при создании антифашистского движения сопротивления; США в организации и координации борьбы мирового сообщества с гитлеровской Германией во Второй мировой войне. Функции управления и разработки новшеств осуществлялись: СССР в области преобразования политических режимов, при создании новых политических, правовых и социальных институтов и норм; США при выходе из кризиса, при организации сопротивления германскому фашизму и японскому милитаризму. Функцию формирования мировой элиты на разных этапах истории осуществляли США, СССР, Германия, Англия и Франция.

Политическая элита США обеспечила себе доступ к рычагам управления мировым сообществом и создала для этого прочную экономическую, финансовую и материальную базу как в собственной стране, так и за ее пределами. Представители США занимают ключевые позиции в правовых структурах Международного суда и множества других международных судебных органов и правовых организаций. Действия США пользуются прямой и косвенной поддержкой мировой политической элиты благодаря объединению в рамках возглавляемых ими политических, экономических, военных или смешанных союзов, блоков и организаций большинства стран мира. США добились мирового лидерства в области науки, техники и технологии, поощряя исследование и внедрение достижений в научно-технический прогресс, располагая материальными и организационными возможностями для привлечения талантливых ученых из всех стран мира. Наконец, США добились стратегического военного превосходства за счет ядерных вооружений и новейших космических, воздушных и иных средств доставки, контроля подвижными флотилиями и подводными лодками Мирового океана, путем создания военных баз и других опорных точек в ключевых регионах мира. Опираясь на свое превосходство, США постоянно осуществляют “политику с позиции силы”. Культивирование либеральных ценностей (в частности, образа американской мечты) и внедрение их в массовое сознание мирового сообщества стали возможными благодаря авангардной роли США в информационных технологиях. Являясь законодателями компьютерной моды (Microsoft), киноиндустрии (Hollywood), телевизионных программ и других средств воздействия на массовое сознание, США контролируют и направляют идеологическое и пропагандистское содержание мировых информационных потоков.

А.Л. Демчук

ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ КОНФЛИКТЫ:ПРИРОДА, ВИДЫ, СПОСОБЫ УРЕГУЛИРОВАНИЯ

В последние десятилетия практически во всех регионах мира ярко обозначились экологические конфликты, вызванные несовместимостью целей различных политических акторов в отношении сохранения (либо изменения) состояния окружающей среды или использования природных ресурсов, необходимых для жизнеобеспечения.

Практически все известные крупномасштабные политические конфликты и войны имели ресурсную подоплеку; споры по поводу владения территорией, доступа к месторождениям полезных ископаемых на протяжении всей человеческой истории были причинами войн. Экологические конфликты зачастую выглядят как борьба за природные ресурсы, что иногда создает трудности для их анализа. Вместе с тем конфликты в области экологии имеют свою специфику, позволяющую говорить о них как об особом виде конфликтов.

Экосистемам свойственны сбалансированность и устойчивость, при неблагоприятном внешнем воздействии они стремятся компенсировать его и восстановить прежнее или прийти в новое динамическое равновесие. Все природные ресурсы условно принято подразделять на возобновляемые и невозобновляемые. Экологические проблемы связываются с возобновляемыми природными ресурсами (воздух, вода, почва, животный и растительный мир), состояние которых ухудшается вследствие деятельности человека. В ряде случаев изменения носят необратимый характер. Невозобновляемые ресурсы (руды, горючие ископаемые⁷⁷ и т.д.), как правило, не являются частью экосистем, не участвуют в цикле непосредственного воспроизводства жизни на земле.

В современных условиях добыча нефти сама по себе не влечет экологического ущерба: даже полное истощение нефтяных месторождений на планете не приведет к глобальной экологической катастрофе, но может создать серьезные экономические проблемы. Поэтому конфликты по поводу владения и пользования месторождениями нефти и газа неправомерно относить к экологическим. Это экономические или социальные конфликты.

На наш взгляд, экологическими являются конфликты, вызванные реальной (или планируемой) политикой использования природных ресурсов, приводящей (или способной привести) к нарушению естественного цикла восстановления природных экосистем (среды обитания), например, вырубкой лесов, истощением рыбных запасов, уничтожением отдельных видов животных и растений, загрязнением атмосферы, воды, выбросом твердых бытовых и токсичных отходов.

В обыденном сознании экологические конфликты связывают с взаимоотношениями между экологической общественностью (или в более широком плане — населением определенной территории) и крупными хозяйствующими субъектами, чья деятельность наносит ущерб природной среде. В реальной жизни спектр участников экологических конфликтов более широк: это органы власти и управления различных уровней, политические партии и движения, представители научной общественности, религиозные организации, этнические общины, а также другие заинтересованные группы.

Наибольшее число экологических конфликтов возникает по поводу землепользования (собственность на землю, характер пользования ею), водопользования (количество воды и ее качество), состояния атмосферного воздуха (уровень загрязнения), утилизации отходов (в том числе радиоактивные и токсичные).

Маловероятно, что фундаментальные конфликты по экологическим проблемам сойдут на нет в ближайшем будущем. Одной из основных причин экологических конфликтов является различие представлений о том, какую политику в отношении окружающей среды можно считать оптимальной. С одной стороны, почти все попытки сохранить или улучшить качество окружающей среды (по крайней мере, на первых порах) настороженно воспринимаются теми, чьим экономическим интересам может быть нанесен урон. С другой стороны, почти в каждой попытке стимулировать экономическое развитие или внедрение технологических новшеств видят потенциальную угрозу природе и хрупкому экологическому равновесию. Кажется, что экономические и экологические интересы находятся в состоянии постоянной и ожесточенной борьбы.

Экологические конфликты могут быть вызваны причинами психологического характера, различиями в восприятии происходящих изменений природной среды, в оценке риска и последствий предполагаемого воздействия на окружающую среду. Например, для одних уровень экологического риска в пределах одного процента вполне приемлем и не вызывает тревоги, для других подобная вероятность риска чрезвычайно высока и неприемлема. Многим людям свойственно оценивать имеющиеся альтернативы, исходя из “наихудшего сценария”, считать, что до получения надежного прогноза (информации) о долгосрочных последствиях планируемых действий не следует вообще ничего предпринимать, ибо в случае неблагоприятного развития событий возможный ущерб сведет на нет ожидаемые позитивные результаты.

С увеличением числа экологических конфликтов сокращаются возможности их своевременного и эффективного разрешения с помощью привычных социальных, политических и правовых институтов. В то же время международный опыт показывает, что есть возможность снизить наносимый экологическими конфликтами урон и более эффективно ими управлять.

Экологические конфликты распространяются вширь, затрагивают все большее число людей из различных слоев общества, для их урегулирования требуется больше усилий и ресурсов. Как представляется, экономическое развитие России, стран СНГ и других государств Евразии в ближайшее десятилетие (если не больше) будет главным образом зависеть от имеющихся природных ресурсов. Поэтому можно ожидать возникновения новых экологических конфликтов.

Есть ряд особенностей, делающих экологические конфликты труднее поддающимися управлению. Результаты экологических конфликтов могут оказаться необратимыми: разрушение среды обитания, загрязнение источников питьевой воды, исчезновение биологических видов и нанесение непоправимого ущерба здоровью людей. Последствия человеческих действий нельзя предсказать со стопроцентной точностью. В ситуации экологического конфликта обычно невозможно точно, а подчас и приблизительно оценить объем затрат (ущерба) — некоторые природные блага просто не поддаются оценке в денежном выражении. Зачастую нет возможности выявить всех, чьи интересы затронуты конфликтом. В экологических конфликтах могут участвовать люди с различными взглядами, философскими и религиозными убеждениями, вероятны ситуации острого соперничества за ограниченные ресурсы. Конфликты такого типа, как правило, разворачиваются на фоне сложных взаимоотношений сторон, разногласий насчет имеющейся информации, ограничений структурного и ресурсного плана, различий в ценностных ориентациях⁷⁸. В экологические конфликты (в отличие от двусторонних конфликтов) обычно вовлечено много участников, имеющих разное восприятие ситуации, различный объем властных полномочий и возможностей влияния, несовпадающие ожидания, разный уровень знаний, опыта и навыков. В силу подобных различий конфликты в области экологии трудноразрешимы. В каждой конкретной ситуации достигаемая договоренность носит уникальный характер.

Наиболее распространенный способ разрешения экологических конфликтов — обращение в суд. Судебные органы, будучи одной из ветвей государственной власти, опираются на систему права, и их решения воспринимаются как наиболее легитимные. В большинстве государств существует широкий набор средств, позволяющих добиться исполнения судебного решения всеми сторонами. В то же время, как показывает практика, в довольно-таки сложных экологических конфликтах суд не всегда может в полной мере учесть все обстоятельства дела, “справедливость” решения может оспариваться проигравшей стороной, да и существующее законодательство не охватывает всех возможных случаев и обстоятельств. К тому же решение принимается судом в пользу какой-либо одной стороны, заведомо вызывая несогласие проигравших, стремление затягивать выполнение решения суда, оспорить его в вышестоящей инстанции либо продолжать отстаивать собственные интересы иными способами. Стороны судебного разбирательства, как правило, не влияют на результат, решение принимается “за них”, а не ими самими. Судебное разбирательство может длиться месяцами, а порой и годами, сопровождаться значительными издержками для всех вовлеченных в него сторон. При этом состояние окружающей среды может стремительно ухудшаться.

Примерно подобным образом обстоят дела при урегулировании экологических конфликтов с помощью арбитража. Основное отличие от суда в этой ситуации — возможность сторон влиять на выбор арбитра и обязательство сторон выполнять принятое решение, да и то лишь тогда, когда арбитраж происходит по добровольному согласию сторон. В случае обязательного арбитража процедура рассмотрения дела практически такая же, как и в суде.

Есть ли альтернатива? Возможно ли более эффективно управлять экологическими конфликтами, снижая издержки и учитывая интересы вовлеченных в конфликт участников?

Начиная с 70-х годов ХХ в., все большее распространение в мире получают такие методы разрешения конфликтов, как посредничество (медиация) и переговоры. Посредничество становится верным способом избежать затяжных судебных тяжб, возникающих, когда стороны “воюют” друг с другом по поводу реального или возможного ущерба окружающей среде. Потенциальные возможности посредничества (понимаемого как добровольные совместные действия вовлеченных в конфликт сторон по изучению и преодолению имеющихся разногласий⁷⁹) привлекают внимание практиков. На сегодняшний день организации и лица, чьим основным занятием является посредничество, стали составной частью профессионального сообщества конфликтологов. Развитие этой сферы деятельности носит децентрализованный характер, приводя к появлению существенно разнящихся взглядов на оптимальные способы урегулирования конфликтов. Значительное число примеров посредничества в экологических конфликтах не получило широкой известности и научной оценки.

В чем состоит смысл переговоров? Обычно люди не задумываются о том или не замечают того, что мы ведем переговоры практически постоянно, каждый день, обмениваясь с другими людьми информацией и принимая совместные решения о согласованных действиях в ближайшем или отдаленном будущем. Переговоры предполагают добровольное участие сторон, их равноправие и принятие ими решений.

Для того, чтобы оценить успешность переговоров, целесообразно использовать комплексный критерий успеха: помимо прямой выгоды (как много удалось получить), важны и другие факторы — эффективность и характер отношений сторон по завершении переговоров.

Успешные переговоры предполагают результат, удовлетворяющий всех участников. При оценке результата надо прежде всего задать вопрос: насколько мое положение в целом лучше сейчас, чем если бы не было переговоров вовсе? Не следует сравнивать исход прошедших переговоров с тем, что предполагалось в идеальном случае. Скорее, сравнивать надо с альтернативами, существовавшими помимо переговоров. Даже если результат проведенных переговоров не самый лучший из возможных, вы все равно получили нечто большее, чем могли получить, не вступая в переговоры, и поэтому их можно считать успешными. Необходимо также задать вопрос: как долго достигнутое соглашение будет всеми соблюдаться? Обычно договоренности соблюдаются, пока стороны считают их справедливыми и соответствующими их интересам. Очень часто именно восприятие договоренности в качестве справедливой способствует ее выполнению (стабильности), особенно если переговоры ведутся между сторонами, настроенными на долгосрочное взаимодействие. В случае реальной или кажущейся несправедливости (обмана) обиженная сторона может испытывать желание отомстить в будущем.

Эффективность в процессе достижения результатов очень важна, так как нерациональное использование ресурсов, большие затраты времени и сил могут не окупиться полученными благами. То же самое может быть в случае, когда в результате каждый получает минимум желаемого, либо что-то осталось “на столе” не поделенным. Надо стараться выжать максимум из имеющихся возможностей.

Дружественное завершение переговоров — немаловажный фактор, особенно когда стороны “обречены” взаимодействовать друг с другом в будущем (например, соседние государства, этносы, люди, живущие на одной территории).

Долгое время в сознании людей господствовали представления, согласно которым для достижения успеха на переговорах необходимо проявлять твердость, непреклонность и решительность, чтобы оппонент не выдержал натиска. В основе подобных рассуждений лежит не всегда верное убеждение, что между интересами сторон имеется колоссальная разница, что они противоположны и непримиримы, что переговоры — это игра с “нулевой суммой”. В такой ситуации подготовка к переговорам равносильна подготовке к затяжной войне. Переговорщикам обычно предлагается: сначала ужесточить требования, ибо оппонент будет стараться играть на “понижение” (если начать с умеренных требований, то можно в итоге вообще ничего не получить); в ходе переговоров уступать неохотно и постепенно, лишь в ответ на взаимную уступку, чтобы не показаться слабым и стараться сохранить большие требования, максимально приближенные к исходным; ни в коем случае не выражать сочувствия к оппоненту и не соглашаться с обоснованием иной позиции (ибо доводы оппонентов направлены на “выжимание” уступок); лучше сохранять “маску” для сокрытия информации и чувств (любое лишнее слово может быть использовано против вас). Традиционно считалось, что следует стремиться создавать для оппонентов максимум неопределенности относительно собственных реальных потребностей, чтобы сохранить свободу маневра и не раскрывать слабостей своей позиции; что опровержение доводов оппонентов нужно для того, чтобы не дать им уверенности в обоснованности требований. Желательно также, по мнению сторонников “традиционного подхода” к переговорам, использовать разнообразные методы психологического давления для выведения оппонентов из равновесия, когда они могут пойти на уступку, отойти от первоначальных требований, допустить оплошность и лишиться уверенности в своих силах.

Казалось бы, такие установки господствовали на протяжении почти всей человеческой истории. Но подобный подход, ориентированный на непримиримое соперничество, создает серьезные проблемы, главные из которых — подрыв доверия и отсутствие (недостаток) информации для принятия оптимального решения. Завышение первоначальных требований, стремление воспользоваться слабостью оппонента не создают обстановки доверия и конструктивного обсуждения, а скорее, подрывают доверие сторон друг к другу. Сокрытие сведений не позволяет переговорщикам воспользоваться адекватной информацией для выработки оптимального, творческого и максимально выгодного для обеих сторон решения. За кадром остаются многие нюансы, которые могли бы быть учтены и способствовать удовлетворению интересов сторон.

Традиционный подход применим лишь в том случае, когда сторонам важен сиюминутный результат, а последующие взаимоотношения не имеют значения, когда стороны не рассчитывают на дальнейшее взаимодействие.

Есть ли альтернатива традиционному подходу к переговорам?

В конце 70-х — начале 80-х годов учеными Гарвардского университета был предложен иной подход к переговорам, получивший название взаимовыгодного, основанного на анализе и учете интересов сторон. Основных принципов альтернативного подхода к переговорам всего пять. Они детально раскрыты в книге Р. Фишера и У. Юри “Путь к согласию или переговоры без поражений”⁸⁰. Суть этих принципов относительно проста:

1) готовясь к переговорам, проанализируйте свою наилучшую альтернативу обсуждаемому соглашению и альтернативы других участников. Под альтернативой имеются в виду другие возможности достижения желаемого, помимо выдвинутых на переговорах требований. Стоит задать себе вопрос: какие еще существуют способы достижения необходимого результата, если данные переговоры завершатся безрезультатно или не состоятся вовсе;

2) проводя переговоры, делайте различие между людьми, ведущими переговоры, и проблемами, существующими самостоятельно. Как бы вы не относились к личности оппонента, к ней не сводится проблема. Надо уметь работать с самыми “трудными” людьми;

3) обсуждайте интересы сторон, а не позиции (требования). Зачастую стороны конфликта заходят в тупик, выдвигая заведомо неприемлемые для другой стороны требования, никак их не обосновывая, настаивая на одном, кажущемся им наилучшим, способе решения проблемы. Не зная интересов оппонента, нельзя предложить иной, возможно более выгодный вариант;

4) предлагайте взаимовыгодные варианты соглашения с учетом интересов всех сторон. Поскольку успешные переговоры (а с ними и успешное разрешение конфликта) предполагают результат, удовлетворяющий всех участников, целесообразно вынести их на обсуждение максимально возможное число вариантов решения, учитывающих интересы сторон. Как показывает практика, рассмотрение спорных вопросов идет наиболее продуктивно в том случае, когда стороны обсуждают единый текст соглашения, при этом каждый имеет возможность вносить в него предложения, поправки и уточнения;

5) при выборе варианта применяйте объективные критерии (средства оценки, не зависящие от субъективных предпочтений сторон). Использование объективного критерия, с которым согласны все участники переговоров, способствует восприятию результата как справедливого и обоснованного.

Этот подход призван помочь каждой стороне достичь желаемого результата, не разрушая и не ухудшая отношений с другими сторонами переговоров. Как представляется, взаимовыгодный подход к переговорам обладает большим потенциалом для управления экологическими конфликтами в различных регионах мира.

В то же время в ряде случаев, в силу неравенства статуса, сил и возможностей, а также культурных особенностей стороны конфликта не готовы идти на прямые двусторонние переговоры. Тогда возможно использование посредников, помогающих наладить коммуникацию сторон, обмен информацией, организовать процесс обсуждения проблемы и принятия самими сторонами решения. Для успешного посредничества необходимо обеспечить равенство возможностей сторон влиять на ход и результат переговоров. Посредник должен быть независимым и нейтральным, обладать достаточными знаниями и навыками ведения посредничества.

“Незападный” мир подвергается давлению, имеющему своей целью приведение национальных экологических стандартов в соответствие с нормами, принятыми в экономически более развитых странах, а также с положениями многосторонних международных соглашений в области охраны окружающей среды. В то же время от таких организаций, как Программа развития ООН и Всемирный банк, требуют учета экологических интересов при выделении средств на реализацию проектов экономического развития. Учитывая нынешние тенденции, можно предположить, что будут предприниматься попытки “экспортировать” посредничество в том виде, в котором оно появилось на Западе, в другие страны. Зарубежные модели и подходы зачастую перенимаются без учета их совместимости с местным укладом жизни, культурными установками, пригодностью для решения специфических проблем конкретной страны. Ряд конфликтологов-практиков с тревогой задают вопрос: применима ли “западная” модель разрешения конфликтов для стран с совершенно иными культурными, экономическими и политическими реалиями?

Было бы странным, однако, навязывать идеи извне, без должного учета местной специфики (представлений, ценностей, институтов). В некоторых незападных странах, где главными проблемами остается преодоление бедности и экономических трудностей, попытки придать экологическим требованиям такую же значимость могут оказаться неприемлемы. Отсюда возникает необходимость поиска оптимальных способов использования (адаптации) зарубежного опыта. При внедрении различных методов разрешения экологических конфликтов в странах Восточной Европы предстоит преодолеть целый ряд трудностей: слабость правовых механизмов, ограниченность полномочий природоохранных ведомств, конкуренцию различных правительственных органов, нежелание различных акторов отказаться от прямых действий силового плана, политическое лоббирование, нехватку финансовых ресурсов, квалифицированных кадров и профессиональных знаний.

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ

И.А. Чихарев

МИРОВАЯ ПОЛИТИКА КАК НАУЧНАЯ ДИСЦИПЛИНА: ПРОБЛЕМЫ СТАНОВЛЕНИЯ

Точкой отсчета сегодняшних дискуссий по проблемам мировой политики как научной дисциплины было утверждение в 2001 г. ее программы и появление первого подготовленного на этой основе учебника⁸¹. Важными этапами диспута стали обсуждение предмета на страницах журнала “Международные процессы”⁸², а также публикация в “Полисе” серии статей, посвященных проблемам развития мировой политики⁸³. Прошли конференции и семинары по ряду значимых научных и методических вопросов, касающихся данной области политологии⁸⁴. Можно утверждать, что эти выступления образуют сегодня основную сферу научного диалога по проблемам мировой политики. Поэтому дальнейшее обсуждение обозначившихся в ходе дискуссии вопросов является важным условием для кумулятивного развития дисциплины.

Конечно, отмеченные события не отражают всего объема интеллектуальной работы, проводимой научным сообществом в данном направлении. Стоит упомянуть и опубликованные в журнале “Вестник Московского Университета. Сер.12. Политические науки” статьи ученых отделения политологии МГУ им. М.В. Ломоносова — А.И. Костина, Ю.М. Павлова, Б.А. Богомолова, А.П. Кабаченко и др., а также проводимые на протяжении ряда лет конференции “Глобальный кризис и проблемы мировой политики”, материалы которых также публиковались в этом журнале⁸⁵. Нельзя не отметить, что современные дискуссии опираются как на зарубежный опыт, так и на исследования, проводимые еще в советский период и продолжавшиеся в 90-е годы в крупнейших научных центрах — МГУ, ИМЭиМО РАН, МГИМО, а также в ряде региональных институтов. Отдельного упоминания заслуживают подготовленные во второй половине 90-х годов работы⁸⁶, непосредственно предвосхитившие нынешнее поколение программ, учебников и инновационных исследований.

Заметим, что в последние годы научные споры проходили на фоне ряда значимых политических событий в мире. К ним можно отнести начало процесса реформирования ООН, подписание Соглашения о Конституции ЕС, крупнейшие террористические акты, военные действия в Афганистане и Ираке и др. Столь же значительными стали первые годы XXI в. и в политическом развитии России. Поэтому дискуссия о проблемах становления мировой политики как научной дисциплины не только имеет академическое звучание, но и тесно связана с современным мировым и российским политическим процессом.

Основной темой дискуссии является определение предметного поля мировой политики. При общем утвердительном ответе на вопрос, имеет ли мировая политика предмет, существуют различные подходы к пониманию последнего. В концепции М.М. Лебедевой предметом мировой политики выступает политическая структура современного мира, образуемая интегральным взаимодействием как государственных, так и негосударственных субъектов. Описание этой структуры является, с ее точки зрения, важнейшей задачей дисциплины. Кроме того, основным предметом исследования становятся политические тенденции развития мира. На другом полюсе — подход А.Д. Богатурова, который относит совокупность явлений, трактуемых как “мировые политические” (новые субъекты, взаимозависимость), к среде международных отношений. Политика в его понимании остается сконцентрированной в государственных институтах, а мировая политика выступает новым измерением деятельности государств, образуемым за счет взаимного проникновения импульсов влияния в традиционно внутриполитические сферы, которому способствует новое качество среды. Последнее возникает в результате распространения новых технологий, в том числе военных, усиления экономической и экологической взаимозависимости, распространения единых культурных стандартов. Необходимо обратить внимание на то, что мировая политика понимается как привилегия сильных государств, которые, ограничивая с помощью властных импульсов суверенитет других, сами остаются практически непроницаемыми.

А.Ю. Мельвиль и М.В. Ильин предлагают иной подход к проблеме, не принимая за основу международное взаимодействие, а стремясь охватить все уровни политики в современном мире — индивидуальное участие, локальные сообщества, политические сообщества и сети, государства, межгосударственные организации, транснациональные структуры. Различия во взглядах этих ученых также существенны. Мельвиль при построении онтологии мировой политики избегает априорных суждений о политической структуре мира, ограничиваясь выделением множественных уровней и трактовкой их как переменных возможного сравнительного исследования. В этом смысле его подход не исключает ни позиции Лебедевой, ни точки зрения Богатурова. Обе могут рассматриваться как конкурирующие гипотезы, подлежащие проверке. Открывается более широкая сфера научного поиска. Однако в строгом смысле предмет как общая целевая установка исследований мировой политики остается размытым. Позиция Ильина имеет здесь свою специфику. Он, в частности, говорит об утрате сравнительной политологией предмета (что позволяет связывать только что выделенную особенность точки зрения Мельвиля с самой сущностью компаративистского подхода). Поэтому Ильин, разделяя идею о многоуровневости мировой политики, формулирует важные презумпции относительно онтологического единства в этом многообразии. Он считает, что мировая политика связана “с углублением модернизации и вступлением ее в фазу глобализации”. Вне ее “остаются относительно изолированные политии, а также архаичные или традиционные политические институты и процессы”⁸⁷. Таким образом, взаимодействие осуществляется не между всеми субъектами мировой политики, а с участием лишь наиболее модернизированных из них, разделяющих если не представления о конкретных путях политического развития, то его “генеральную линию”. В некотором приближении здесь можно говорить об отождествлении мировой политики и “демократического мира”, а также об исторической аналогии с возникновением международной системы, которая в течение длительного времени (по крайней мере, до второй половины XX в.) оставалась партикулярной, европоцентричной. В силу этого можно предположить, что мировая политика в результате продвижения модернизации также будет охватывать все большую сферу.

На наш взгляд, предметному определению мировой политики препятствует концептуальная неполнота ее современного понимания. Для ее характеристики используются термины “world politics” и “world policy”, которые в русском языке между собой не различаются, но могут быть переведены, соответственно, как борьба субъектов за власть и как общий курс мирового политического развития. При этом, если первый смысл раскрыт в полной мере, то “world policy” — очень условное понятие, которым обычно обозначают помощь беднейшим странам, политику “демократизации” или стратегию “устойчивого развития”. Однако перечисленные обозначения спорны: борьба развитых стран с бедностью напоминает корпоративные программы “социальной ответственности бизнеса”, т.е. PR-акции, “демократизацию” многие исследователи связывают с интересами США, а устойчивое развитие можно ассоциировать с целями постиндустриальных стран. Таким образом, все это частные политические курсы, сводимые к world politics, которые не могут претендовать на обозначение термином “мировая внутренняя политика”⁸⁸.

Эти аспекты мирового политического процесса несложно рассмотреть с помощью концептуального аппарата международных отношений, что и делает, к примеру, Богатуров и многие другие авторы. Заметим, что политика каждого из субъектов международных взаимодействий относительно внутренних проблем и ситуаций — не новое явление, а обычная практика международных отношений как Вестфальской эпохи, так и предшествующих исторических периодов. Это отмечает и сам Богатуров. Обретение политикой мирового развития концептуальной и, хотелось бы верить, реальной полноты связано с осмыслением процесса конструирования мировой политии, world polity. В отличие от системных концепций международной политики, полития заключает в себе смысл не абстрактного синергетического эффекта, а вполне сознательного согласования политики определенных участников мирового общения. Оно уже утвердилось в исследованиях европейской интеграции: многие ученые используют понятие “Европолития”⁸⁹. Представляет интерес рассмотрение современной Европы как модели глобальной и региональных политий⁹⁰. Наряду с этим, под понятием “политическая система мира” многими подразумевается структура силовых отношений, в центре которой находятся США. По мнению сторонников данной точки зрения, подобная конструкция является основой современного глобального регулирования. Однако и концепции Европолитии, и модель американского мирового порядка не вполне соответствуют смыслу мировой политии. Реч идет не о том, что европейский политический “консорциум” — образование регионального уровня. Напротив, Европолития — достаточно глобализированный, по меньшей мере, “метарегиональный” актор. При этом Европа политически партикулярна, ориентирована на согласование своего курса не в мировом масштабе, но на внутренний, а также (традиционно) — на трансатлантический консенсус. Политика Европейского Союза в отношениях с Ираном, некоторые области взаимодействия с Россией и другими регионами мира обнаруживают ряд признаков становления “мирополитийности” ЕС. Что касается американского мирового порядка, то он в еще меньшей степени соответствует понятию “мировая полития”. Модель глобального лидерства (гегемонии) как формы организации международных отношений не является новацией США. Сходные принципы глобальной организации просматривались в политике Португалии еще в XVI в., а в дальнейшем были развиты Нидерландами, Великобританией и некоторыми другими странами. Больший размах гегемонии США — еще не повод для провозглашения их историко-политической исключительности. С тем же успехом, что и США, могла быть названа “мировой политией” любая из исторических империй, если бы объединила континенты. Поэтому речь должна идти о новом качестве политической организации. На сегодняшний момент сложно говорить о создании единой глобальной политии. Исходя из логики современных интеграционных процессов, вырисовываются контуры не глобальной, а ряда метарегиональных политических суперсистем. Критическим фактором мирового развития является успешность интеграции этих политий в измерении Север-Юг. В принципе, такое понимание близко цивилизационному подходу, который также предполагает становление региональных систем вопреки единой логике глобализации. Однако в данном случае “цивилизационность” не является системообразующей характеристикой: на первый план выходят прагматические, функциональные соображения, связанные с необходимостью более эффективного управления глобальными процессами. Наиболее вероятно, что создание суперсистем в ближайшей перспективе пойдет по линии установления информационного контроля, с помощью которого будет смягчаться неизбежная экономическая диспропорция сегментов. Цивилизационность, культурно-историческая общность, тем не менее, станут важными условиями создания информационного пространства метарегиональных консоциаций. Новейшие экономические технологии будут использовать организационный потенциал традиционных форм социальной организации⁹¹, а социокультурная интеграция будет происходить по линии взаимодействия “постматериальных” ассоциативных групп (NGOs) и групп, сформированных обычаем.

Таким образом, организационное закрепление может получить политика устойчивого развития как компромисс между экономическим ростом и сохранением окружающей природной, социальной и культурной среды. Можно согласиться и с исследователями, считающими важной составляющей строительства интегрированных политий деятельность научного сообщества. В течение длительного времени сохранят свою значимость постгосударственные институты, которые станут основой новых образований. Вполне вероятно, что метарегиональные политии будут предлагать конкурирующие модели управления глобальными процессами, что обозначит новые конфликтные области и одновременно будет способствовать тестированию возможных форм будущей глобальной политической системы. В целом, эта перспектива соответствует концепции многополярного мира. Есть все основания рассчитывать на то, что инициативное участие в создании одной из мировых политий примет Российская Федерация, продвигаясь по направлению интеграции в регионе СНГ.

Здесь обрисована лишь потенциальная и достаточно отдаленная перспектива мировой политики. В любом случае правомерно характеризовать современный этап мирового развития как трансформационный, связанный с поиском оптимальной формы организации усложнившегося глобального взаимодействия. С этих позиций можно рассматривать некоторые предлагаемые подходы к мировой политике. Например, суть противоречия позиций М.М. Лебедевой и А.Д. Богатурова состоит в том, что последний воспринимает основные параметры мировой политики, которые Лебедева считает структурообразующими, как средовые. Систему мировой политики образует межгосударственное взаимодействие, которое в силу специфики среды становится более взаимопроникающим. Это способствует широкому вмешательству США во внутренние дела государств и образованию сферы мировой политики. Кроме того, Богатуров отмечает контртенденцию к восстановлению суверенитета, которая как бы отрицает формирование мировой политики. Мы согласны с ним в том, что многие параметры мировой политики, выделяемые сегодня, относятся к среде политики, а для качественного определения мировой политики требуется прослеживание системно-политических последствий. Однако нельзя принимать за мировую политическую систему американский мировой порядок. Это приводит к иной крайности — игнорированию мирового гражданского общества, не говоря уже о тех субъектах, которые в новом мировом порядке гражданских прав лишены. Последнее, конечно, находит отражение не только в теории, но и на практике. Следствие этого — контртенденции восстановления суверенитета, которые опять же будут подавляться попытками установления жесткого порядка. Такие колебания курса мировой политики не будут способствовать устойчивому развитию: рано или поздно природная и социальная среда потребует более конструктивных форм регулирования. Лебедева, будучи сторонницей точки зрения, согласно которой появление новых акторов и усиление взаимозависимости — структурообразующие факторы, склоняется к описанию создаваемой ими структуры мировой политики с помощью либеральной микроэкономической логики, так называемой логики “двухуровневых игр”, направленных на извлечение выгод взаимодействия государств и негосударственных субъектов. Однако такие игры, на наш взгляд, создают положительную сумму только в том случае, если ведутся в правовом пространстве. Современная мировая политическая среда правовому регулированию поддается с трудом. Поэтому повсеместно наблюдается “недобросовестная конкуренция”. Ильин также вполне однозначно утверждает, что мировая политическая среда обретает системные качества. Говоря об отличительных чертах новой системы, он отмечает, что «типичные для архаичной и традиционной политики (отчасти и для политики не вполне зрелого Модерна) “вечные” институты и процессы, предзаданные алгоритмы поведения и процедуры по мере формирования мировой политики начинают превращаться в институты-проекты и в процессы-эксперименты, в альтернативные и комбинируемые политические курсы (политики, policies)». Актуальной, по мнению ученого, «стала проблема “синхронизации”, то есть, по крайней мере, сочленения, а то и согласования политических практик и институтов различных цивилизационных и геополитических образований. Неизбежным стало изменение самой природы политического всех вовлеченных во всемирное взаимодействие политий и политических образований вплоть до племен и прочих малых сообществ. В этих условиях внешняя среда чужаков или варваров начинает превращаться в среду и систему партнерства и соревнования, которая по определению изменчива»⁹².

Здесь мы также видим, по сути, сугубо либеральную трактовку. Нам не очень понятно, каким образом могут строиться конкуренция и партнерство, к примеру, племен и ТНК при отсутствии институциональных и процедурных рамок. Хотя, по всей видимости, племена будут в постоянном проигрыше. Очевидно, здесь абсолютизируется динамический аспект развития. До логического завершения эту мысль доводит Д.Н. Песков, развивая проект мировой политики как современного знания о сверхдинамичном информационном пространстве⁹³. “Процессы-эксперименты” и “институты-проекты” могут свободно реализовываться в пределах информационно-политического пространства западных обществ. Вне его будут кризисы и жестокие конфликты. Поэтому требуется создание мировых политий, в рамках которых подобные противоречия могут найти разрешение.

Такое понимание мировой политики позволяет предложить некоторые подходы к разрешению актуальных проблем новой дисциплины, суммированных, в частности, в статье Лебедевой⁹⁴. Возникновение новых субъектов не означает появления мировой политики, но лишь требует ее конституирования, выработки рамок взаимодействия. В этом же ключе надо понимать и проблематику, связанную с оппозицией “Север-Юг”: это измерение мирового социально-экономического конфликта также требует новых форм регулирования. В том, что знание о мировой политике на сегодня описывает не столько политику, сколько мировую социально-экономическую среду, видится объективная причина его междисциплинарности (некоторые вопросы о месте мировой политики в общенаучном контексте будут рассмотрены ниже). Противоречивые тенденции мирового развития следует рассматривать как встречные стратегии, в которых проявляется основополагающее для стадии становления политических систем противоречие между “порядком” и “свободой”. Американский миропорядок можно рассматривать как вариант абсолютизации полицейского начала в мировой политике, доминирование регулятивной составляющей. В ближайшее время стоит ожидать ослабления американского миропорядка с параллельным усилением активности ЕС, мирового гражданского общества, а также, возможно, с активизацией государств-“изгоев”. За этим, возможно, по всей вероятности вновь последует полицейская фаза. Наряду с колебаниями противоречивых тенденций, станут упрочиваться конструктивные модели мировой политии, авторитет которых будет расти с каждым циклом колебаний.

Научный анализ единой мировой политии на сегодняшний момент весьма затруднителен. Представляются достаточно утопичными все проекты как мирового государства, так и глобального “управления без правительства”. Более реальным видится образование метарегиональных управляемых сообществ (governances) — управляемостей. Введенный А.И. Неклессой концепт “метарегион” позволяет достаточно точно отразить подвижные формы, контуры которых намечаются в современном трансформационном процессе. Во-первых, этот концепт указывает на транстерриториальность, отсутствие непосредственной привязки к географическому району, подчеркивает значимость информационного пространства для идентификации новых форм политики. Во-вторых, “мета” указывает на подвижность, незавершенность появляющихся политий. По этой же причине используется понятие “governance”, трактуемое как широкая лояльность отдельных участников метарегионального консорциума по отношению к целому, их готовность поддерживать сотрудничество на взаимовыгодной основе.

Дискуссии о предмете дисциплины тесно связаны с различием точек зрения на вопрос о месте мировой политики в современном научном знании. Мельвиль и Ильин относят мировую политику к области политической науки и полагают, что мировая политика по-новому определяет саму политическую сферу или мир политического. Богатуров соотносит мировую политику в основном с исследованиями международных отношений, настаивая на тесном контакте этих областей знания. Лебедева отстаивает тезис о необходимости интеграции политической науки и знания о международных отношениях. От успешности такого синтеза, по ее мнению, зависит развитие мировой политики. Наметились и другие подходы, вполне справедливо, на наш взгляд, связывающие мировую политику с глобалистикой как современным междисциплинарным знанием. Необходимость выработки “синтетической науки” для исследования мирового политического процесса подчеркивается Ю.М. Павловым, М.А. Чешковым и другими учеными. Представляется вполне естественным, что в конструировании мировой политики должна использоваться информация всех отраслей современной науки: такой синтез может способствовать выработке оптимальных управленческих стратегий на мировом уровне.

Важнейшей чертой дискуссии является внимание исследователей к метатеоретическим вопросам. Становится очевидным, что проблематика объекта и предмета, а также методов исследования для мировой политики приобретает несколько иное значение, чем для иных субдисциплин политической науки. Дело в том, что предметные сферы и методики последних носят в той или иной мере партикулярный, специальный характер. Осмысление мировой политики, в противоположность этому, требует общенаучного подхода. Такая трактовка современного знания о мировой политике нашла отражение в одной из первых отечественных программ дисциплины. Курс “Мировой политический процесс” основывается на выявлении ее онтологических и гносеологических параметров и предполагает изучение категорий целостности, субъекта и объекта, пространства и времени и их роли в исследовании современной политики⁹⁵. О “транстеоретическом” принципе в этой связи упоминает и П.А. Цыганков⁹⁶. Наметилось даже особое направление политико-философских изысканий — философия мировой политики⁹⁷, в развитие которого значительный вклад внесли А.В. Шестопал и его коллеги. Однако в первом учебнике и в официальной программе дисциплины эти аспекты не получили своего развития — основной упор был сделан на знакомство с накопленным на сегодня и иногда имеющим описательный характер знанием об отдельных феноменах мировой политики. Именно это стало главной причиной некоторых критических замечаний, которые наиболее последовательно были сформулированы группой ученых на страницах одного из номеров журнала “Международные процессы”, специально посвященного философии международных отношений”⁹⁸. Так, Богатуров отмечает, что в этих разработках было воспроизведено характерное для западных подходов скептическое отношение к общетеоретическим основаниям исследования, “мало интереса к тому, что называется реальной мироцелостностью..., к системным аспектам международных отношений”⁹⁹. Необходимо согласится с Богатуровым в его исходной посылке: задача выявления теоретических параметров знания о мировой политике весьма актуальна. В том же номере журнала Э.Я. Баталов отмечает, что, “говоря о новизне мира, в котором мы живем сегодня, обычно указывают на конкретные явления” и “гораздо меньше обращают внимание на фундаментальное изменение оснований политического (и не только политического) мира”: “меняются пространственно-временные характеристики политических явлений и процессов”, “происходит интенсивное размывание границ между внутренним и внешним” и др.¹⁰⁰ Ильин в своей статье анализирует онтологические и методологические проблемы современной политологии и международных исследований и предлагает подход к мировой политике с точки зрения определенного понимания пространства и времени¹⁰¹.

В дополнение к исследованиям хронополитического измерения мировой политики¹⁰², чрезвычайно важна дальнейшая разработка категории политического пространства. Геополитика на сегодняшний момент является весьма противоречивым знанием, сочетающим в себе мифологические, философские и позитивно-научные элементы. По этой причине, а также из-за сохраняющейся приверженности “территориальному императиву” геополитика отторгается исследователями мирополитического направления. Лебедева связывает геополитику с реалистической традицией в изучении международных отношений, которая, как известно, наиболее скептически оценивает перспективы формирования мировой политики. Богатуров критикует школу “вульгарной геополитики” как затрудняющую понимание мирополитического подхода, выделяя в положительном смысле ряд геополитиков “академического направления” — Н. Мироненко, В. Колосова, Н. Замятина, М. Ильина. Однако и это “направление” весьма неоднородно. Все ученые сходятся во мнении о недостаточности физико-географической трактовки политического пространства и настаивают на необходимости изучения информационного пространства. Общим же недостатком современных подходов является трактовка информационного пространства исключительно как пространства образов, а также как потеря связи с “почвой”, излишняя виртуализация. Нам представляется продуктивным обсуждение его концептуальной составляющей. Можно различать реальную, перцептуальную и концептуальную геополитику. Первая тесно связана с Realpolotik и подразумевает географический передел мира, как он известен нам на протяжении значительного отрезка человеческой истории. Реальная геополитика отталкивается от натуралистического, физического понимания пространства. Вторая, перцептуальная геополитика, связана с XX в., эпохой великих идеологий. Она подразумевает передел мира на основании “панидей” — либеральной, социалистической или радикально-консервативной. Современное перерождение свободного мира также вписывается в рамки перцептуальной, идеологической геополитики. Многие подходы из области постструктуралистской (или “критической”) геополитики можно рассматривать как завершающий этап идеологической геополитики: весьма симпоматичным здесь является превращение многих идеологических символов в рекламные образы. Концептуальная геополитика связана с системным описанием социального пространства, учитывая экономическое, культурное, социетальное, политическое подпространства в мировом, региональном, национальном, локальном масштабе. Получаемая таким образом информация служит основой для выработки комплексных управленческих стратегий. Выходя на новый уровень понимания пространства, этот подход остается тесно связанным с первыми двумя. Реальная география сохраняет свое значение в отношении экологических, ресурсных факторов, а также в связи с устойчивостью традиционных этнических, культурных, цивилизационных и национально-государственных географических ниш. При этом необходимость управления глобальными экономическими и социальными процессами и появление новых технологических возможностей создают основу для формирования более широких политических пространств взаимодействия. Поэтому и складывается потребность в выработке новых пространственных образов, а также — что еще более важно — научных концепций интеграции во всех функциональных пространствах. Концептуальная геополитика уже используется в качестве основы политических стратегий США, ЕС, Японии.

Современным является понимание геополитики как геоинформационной политики. Это понятие учитывает сохраняющееся значение географической среды при возрастающей роли информационных факторов. Важнейшим аспектом геоинформационной политики является кросскультурное взаимодействие¹⁰³. Основой ключевых геополитических проблем современности (Ближний Восток, Чечня) служат культурные конфликты, и их конструктивное разрешение может способствовать выработке метарегиональных интегративных форм.

Современные дискуссии приобретают еще одно важное измерение: начинает обсуждаться ряд вопросов из области критической теории политики. Например, Лебедева в статье, посвященной развитию обсуждаемой научной дисциплины, в качестве одной из основных проблем называет следующую: “Продолжаются споры относительно того, что считать системообразующим элементом политической структуры современного мира — сеть межгосударственных образований, активность международных акторов и их взаимодействие с государствами или же разделение мира по принципу доходов”¹⁰⁴. Третий подход к политическому структурированию мира напрямую связан с критической теорией, в частности, с неомарксистским анализом мировой политики. Изучение этого направления, наряду с подходами основного течения (реализма, либерализма), а также с другими критическими подходами — конструктивизмом и постмодернизмом, предполагается программой дисциплины “Мировая политика”. Названные направления относятся к ветви “либеральной критики”. Отдельно стоит упомянуть и радикально-консервативные подходы, отождествляемые с геополитикой, которая, как уже отмечалось, не всегда справедливо рассматривается исключительно в рамках реализма. При этом необходимо отметить, что основное поле дискуссий формируется вокруг первых двух альтернатив. Теоретические подходы критического направления не оказывают влияния на понимание предмета мировой политики. Тем не менее политическая роль периферии представляется одним из главных пунктов повестки дня не только будущей, но и сегодняшней мировой политики. Именно с этим комплексом проблем связан феномен международного терроризма. Поэтому обоснованным было бы включение в определение мировой политики фактора борьбы за коренной пересмотр миропорядка и деятельности по его поддержанию. Это не означает, что подобный пересмотр вероятен. Более того, на наш взгляд, миросистема сможет справиться с кризисом и даже упрочить механизмы глобальной управляемости. Однако такая борьба, несомненно, окажет существенное влияние на те формы, которые примет глобальная власть. Возможно, обусловит те изменения, комплекс которых принято обобщенно называть демократизацией, невзирая на проблему справедливости такого их обозначения. Этот аспект мирового политического процесса нашел отражение в подходе Мельвиля. Говоря об измерениях современного мирового политического пространства, он справедливо упоминает о “противофазах глобализации” — локализации и фрагментации, формировании новых конфликтных потенциалов современной мировой политики. Однако не вполне правомерно связывать эти явления исключительно с субнациональным уровнем. Они имеют место в политике отдельных государств, регионов, метарегиональных пространств. Яркой метафорой идеологической составляющей этих процессов является “столкновение цивилизаций”. Продуктивно также их моделирование в рамках геоэкономического подхода¹⁰⁵.

Наконец, хотелось бы отметить недостаточное внимание участников дискуссии к конструктивистскому подходу. Конструктивизм опирается на неофункциональные подходы и теорию интеграции. Один из известных исследователей интеграции К. Дойч изучал возможности возникновения международных сообществ безопасности, в которых будет осуществлена реальная гарантия того, что его члены не будут вступать в войну, но станут разрешать свои споры мирными средствами, как правило, с помощью институциональных процедур. Подобные сообщества могут быть плюралистическими по характеру, сохраняющими идентичность входящих элементов, или соединенными, образующими более крупные структуры. На исследовании такого соединения как процесса передачи новым и более крупным центрам политических ожиданий, требований и поддержки сосредоточили свое внимание неофункционалисты, в частности, известный международник Э. Хаас, опубликовавший свои работы на эту тему в конце 50-х - начале 60-х годов, за десять лет до известных текстов Дж. Розенау, Р. Кохейна, Дж. Ная¹⁰⁶. В 80-х годы А. Вендт, Дж. Рагги, Ф. Кратокуилл сформировали конструктивистское направление в изучении международной политики. Важным итогом их исследований стало развитие неореалистского подхода, главным образом, за счет введения характеристик социального взаимодействия и социальной информации в построение международной структуры. С их точки зрения, возросшая плотность международного взаимодействия на современном этапе в сочетании с изменением представлений о социальной реальности дают качественную трансформацию международной политии.

Таким образом, будущее мировой политики непосредственно зависит от дальнейшего развития конструктивной научной дискуссии, сознательных усилий ученых и граждан. Диалог различных школ и подходов в этой области имеет не только научную, но и практическую значимость. В современном российском контексте также важно отметить, что мировая политика — не угроза государственному суверенитету и национальной безопасности со стороны враждебной среды, а открытие возможностей развития Российского государства на основе более полного понимания мировой ситуации.

Б.А. Богомолов, Тхунжитт Кантасса (Таиланд)

ЭВОЛЮЦИЯ ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА в ТАИЛАНДЕ в СЕРЕДИНЕ ХХ в.

Современный Таиланд (прежнее название — Сиам) прежде всего известен более своими широко разрекламированными курортами, а не происходящими там политическими коллизиями, часто принимающими форму военных переворотов. Проблема политической нестабильности при сохранении атрибутики государственной власти долгое время находилась в центре внимания тайских исследователей. В советской историографии Королевство Таиланд считалось пособником американского империализма периода корейской и вьетнамских войн, и лишь очевидные успехи модернизационных процессов в странах Дальнего Востока и Юго-Восточной Азии побудили российских ученых обратить внимание на политический режим Таиланда.

Спецификой этой страны являлось отсутствие прямого колониального управления, хотя окружающие страны находились в зоне “ответственности” Великобритании (Бирма) или Франции — французский Индокитай. Такое анклавное местонахождение, объясняемое соперничеством колониальных держав, обеспечивало непрерывность собственного историко-политического процесса, предопределяло зарождение национализма¹⁰⁷. В настоящее время пересматривается вопрос о степени “ответственности” Запада за внедрение, навязывание в захваченных странах нетрадиционных для Востока ценностей, элементов либерального фундаментализма¹⁰⁸.

После окончания Первой мировой войны, в которой Таиланд сначала заявил о своем нейтралитете, а затем объявил войну Тройственному союзу, страна находилась на этапе исторического развития, соответствующем абсолютной монархии, а не абсолютизму¹⁰⁹. Высшие аристократы, несмотря на меры по централизации государства, все еще придавали управлению некую коллегиальность. Об элементах разделения властей можно говорить лишь в функциональном варианте. Безусловно, особенностью политической системы было выполнение королем роли премьер-министра, стоящего во главе созданной в 1882 г. правительственной системы в составе 12-ти министерств.

Катализатором недовольства, сомнения в проводимом курсе выступили молодые реформаторы, получившие опыт социально-политического маневрирования в 1902 г. В условиях Таиланда искомой формой модернизации вряд ли могли быть мероприятия, аналогичные преобразованиям Мэйдзи, реформам Александра II, осуществлявшимся за 60-70 лет до этого, соответственно, в Японии и России, оказавшимся единственно возможными тогда методами самодержавной инициативы и во многом имевшим схожую направленность. Если реализация такой политической линии стала возможной и необходимой в результате поражения России в войне, свержения сегуната, “реставрации Мэйдзи” и ослабления традиционной аристократии в Японии, то в Таиланде подобных условий не было.

Непосредственными причинами революционных событий (по форме они, естественно, реализовывалась в государственном перевороте при поддержке старших офицеров сухопутных войск) были ухудшение экономического положения в период мирового экономического кризиса 1929-1932 гг., изменение имиджа монархической системы, не сумевшей решить своих насущных проблем¹¹⁰. По существу, основные конфликтующие группы — “молодые реформаторы” или “радикально настроенные молодые люди” и королевское окружение — не были едины в своих устремлениях. Необходимость ограничения королевской власти далеко не однозначно трактовалась реформаторами, многие из которых по своему социальному происхождению были выходцами из традиционно господствующих слоев. Даже контроль над государственной машиной не гарантировал реализации последовательного курса на декларированные политические изменения демократического толка.

В более сложном положении оказалась господствовавшая до этого группировка. 24 июня 1932 г. реформаторами были проведены аресты, захвачены в заложники некоторые члены королевской семьи. Большинство бывших министров были вынуждены согласиться (во всяком случае временно) с претензиями своих политических оппонентов, а решение короля помочь группе молодых реформаторов установить конституционную монархию было важным для всех граждан страны.

Таким образом, Большая революция 1932 г. способствовала началу этапа конституционного развития¹¹¹, явилась результатом “политической совместимости” противоборствующих сил, включая самую влиятельную в то время группу тайского общества — аристократию. Тем самым, начал формироваться механизм политической модернизации.

Появление очага Второй мировой войны в регионе не могло не сказаться на социально-экономическом и политическом развитии страны. Либеральные правительства, не сумевшие расширить свою социальную базу, вынужденные лавировать между Японией и колониальными державами, оказались не способны решать и внутренние проблемы. Появление коррупции, также ставшее слабым звеном либералов, дало основание для вмешательства военных (часть которых в 1932 г. поддержала реформаторов) в политическую жизнь страны¹¹².

Очевидно, что в политической сфере и культуре Таиланда военная администрация имела больше власти и влияния благодаря тому, что обладала организационным ресурсом, оружием и т.д., а также ориентировалась на западные державы, не исключавшие использования силовых методов подавления национально-освободительного движения. Тайская общественность была ориентирована на рост угрозы мирового коммунизма, противостоять которой могли в первую очередь военные круги при поддержке националистически настроенного населения. Еще в конце войны либералами были возвращены титулы, восстановлена старая система письменности. Позднее основными факторами национальной политики были компании против китайцев, объединение нации, становление социального и экономического национализма и сохранение национального интереса.

В 1947 г. в Королевстве произошел первый после Большой революции 1932 г. военный переворот, который помог генералу П. Пхибульсонгхраму вернуть власть, утраченную после окончания войны и руководить политической жизнью страны в последующие 10 лет. После неудачного переворота 1951 г. в стране был установлен режим “автократического триумвирата управления” (Authoritarian Triumvirate Rule)¹¹³, в котором организатор переворота балансировал между полицейским генералом Пао и генералом Саритом, обладавшим властью над сухопутными войсками. Вплоть до 1954 г. в стране сохранялись демократические устои. Политическому разрешению возникавших проблем была призвана содействовать конституция 1952 г. Нижняя палата парламента, однако, контролировалась военной группировкой и не могла направлять деятельность исполнительной власти¹¹⁴.

В то же время хотелось бы отметить неоднозначность политики генерала Пхибульсонгхрама. Он был одним из руководителей Большой революции, союзником США, сторонником уменьшения роли административно-территориальных органов управления и в то же время — инициатором “Новой демократии”, стремившимся демократическим путем добиться победы на выборах 1957 г.¹¹⁵

После отмены конституции 1952 г., переворотов 1957-1958 гг. Таиланд в течение 15-ти лет находился в тисках авторитарного правления генерала Сарита и его наследника Тханома. При сохранении высшей королевской власти на протяжении 25-ти лет демократические элементы правления продемонстрировали их восприимчивость к политической культуре страны, логика развертывания политического процесса была ориентирована на активизацию политического участия. Для электората демократия стала его механизмом, частью политического сознания тайцев¹¹⁶. Сам факт принятия шести конституций¹¹⁷ свидетельствует о необратимости демократических процессов, стремлении легитимизировать любые политические коллизии.

Вместе с тем превалирование бюрократического аппарата над демократической системой, специфика традиционной политической культуры тайцев, сориентированной на первичную ценность диктатуры, стимулировали применение силы для решения конфликтов. За 25 лет формирования конституционного строя тайского образца в стране произошло 10 военных переворотов, усилилась политическая нестабильность, возникло повстанческое движение, бойцы которого не хотели и не могли участвовать в легальной политической жизни. Налицо демонстрация нестабильности демократических институтов. Перевороты преследовали цель поставить на должность главы правительства нужного человека. Иными словами, происходила персонификация должности главы правительства вместо ее институционализации. В известной степени это было обусловлено старой политической системой Тайланда, когда военная составляющая представляла собой важный компонент государственного строя¹¹⁸.

Восточная политическая культура была далека от демократии, ориентирующиеся на нее политические институты воспроизводили традиционную политическую форму — применение силы¹¹⁹. В результате сам факт захвата власти, установление военной диктатуры были частью политического процесса, гарантирующей “справедливость” осуществленного действия. Традиционный политический процесс, составной частью которого стал насильственный захват политической власти, внедрялся в массовое сознание тайского общества. В политической культуре явно просматривалась тенденция к захвату властных полномочий для преодоления и решения нарастающих конфликтов. Соответственно, и социальная структура общества не позволяла преодолевать разногласия политическими методами. Объединяющие начала просматривались в двух институтах: бюрократическом и религиозном, в то время как конфуцианство с его культом семьи, поддерживающим государство, давало преимущество политическому процессу в Китае, Корее и Японии¹²⁰.

Приводимая ниже схема цикла политических конфликтов, происходивших в Таиланде в 1932-1957 гг., настраивает на пессимизм, так как остро стоит вопрос: есть ли возможность и исключить из политического урегулирования компонент переворот”?

ПОЛИТИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

М.С. Филь

ИМПЕРАТИВЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИИ

Сфера межнациональных отношений в Российской Федерации была и остается одним из самых проблемных и сложно регулируемых аспектов жизнедеятельности общества. Со времен распада СССР острота напряженности в этой сфере была настолько высока, что на протяжении многих лет власть фактически предпочитала не вмешиваться в происходящее, желая избежать вероятного обострения ситуации. В результате реализации такого подхода государственная национальная политика фактически свелась к политике этнокультурной и стала выражаться в поддержке традиционных национальных праздников, развитии сети Домов национальностей и других подобного рода мероприятиях. Поэтому на данный момент можно говорить о том, что в современной России системное государственное регулирование межнациональных взаимодействий отсутствует как таковое. Результатом подобного, во многом сознательного невнимания к проблеме следует признать стихийное обострение межнациональных противоречий, наиболее крупное (но не единственное) из которых произошло осенью 2006 г. в Республике Карелия.

На наш взгляд, предотвратить дальнейшее ухудшение ситуации можно только путем выработки стратегии государственной национальной политики, под которой следует понимать не набор общих деклараций “о приверженности толерантности и культуре мира”, а систему мер, направленных на решение конкретных, четко сформулированных задач в рамках поставленной цели. Однако именно потребность в постановке (а точнее, в публичном оглашении) цели, на наш взгляд, является наиболее затруднительным моментом для власти, так как любая формулировка не будет в равной степени устраивать все группы интересов, участвующие в процессе межнационального взаимодействия.

Согласно структурно-функциональной теории Т. Парсонса¹²¹, политика в области межнациональных отношений (как и любая другая целенаправленная деятельность государства) должна содействовать самосохранению социальной системы, т.е. строиться, исходя из четырех функциональных императивов, а именно способствовать: адаптации системы к динамике внешних условий; достижению цели; интеграции внутренних элементов в общие процессы; латентности (сохранению ценностных образцов и регулированию напряжений).

Рассмотрим, насколько действия, реализуемые в течение последних 15 лет органами власти и управления РФ в области межнациональных отношений, соответствуют данной классической схеме. Для этого необходимо выделить наиболее актуальные проблемы, решение которых лежит в области государственной национальной политики. На наш взгляд, это: перманентное развитие сепаратистских настроений в субъектах РФ, сформированных по национальному принципу; массовый приток так называемых “трудовых” мигрантов на фоне общего демографического кризиса в стране; рост стихийных выступлений коренного населения против представителей национальных диаспор, монополизировавших отдельные виды экономической деятельности в ряде регионов РФ.

Все эти проблемы в той или иной степени взаимосвязаны между собой и являются результатом ошибок, допущенных на более ранних этапах развития Российского государства, а также отсутствия единой стратегической линии в области этнонационального развития страны на современном этапе.

Общую ситуацию в области межнациональных отношений в России наглядно характеризует затянувшийся процесс принятия Федерального закона “Об основах государственной национальной политики РФ”¹²², который находится на рассмотрении в Государственной Думе. Первоначально его разработчики исходили из логичной постановки вопроса, т.е. стремились задать определенные концептуальные рамки формированию комплексов технологических мер, направленных на оптимизацию межнационального взаимодействия в стране. Однако результат работы оказался неутешительным по из-за того, что под давлением общественности вместо четкой расстановки приоритетов возник очередной “компромиссный” перечень тезисов, содержание которого опять-таки не устраивает все заинтересованные стороны.

Наибольшее количество дискуссий вызвала статья 16, в которой впервые в новейшей отечественной истории сформулирован тезис о государствообразующей роли русского народа и наличии у него определенных прав, в частности, права расселяться на всей территории России. То, что сам факт появления такой нейтральной по содержанию статьи вызвал многочисленные протесты со стороны представителей национальных элит и диаспор, однозначно свидетельствует о высоком уровне межнациональной напряженности в современной России. Как уже отмечалось выше, возникновение данной ситуации является прямым следствием ошибок, допущенных ранее. Еще в СССР для многих национальных меньшинств их “особый статус” стал инструментом в борьбе за перераспределение ресурсов, и русский народ никогда не был участником этой борьбы. Поэтому сам факт признания прав русских в России воспринимается этническими группами интересов как угроза собственному благополучию.

Гипертрофированный акцент на этнокультурном развитии меньшинств унаследован Россией от национальной политики, проводившейся в СССР, неэффективность которой стала одной из причин распада государства. Основной парадокс этой политики заключался в ее внутренней противоречивости: в качестве цели заявлялось стирание межнациональных различий, а в качестве методов использовались различные способы активизации национального самосознания отдельных народов, что естественным образом приводило к росту национализма и вызреванию сепаратистских настроений.

Таким образом, анализируя опыт недавнего прошлого, можно сделать вполне определенный вывод, в частности, важный в процессе разработки государственных целевых программ в сфере межнациональных отношений: воспитание интернационализма не может вестись путем укрепления внутригрупповой идентичности отдельных компонентов единого народа. Поэтому, если в настоящее время провозглашается цель формирования идентичности всероссийской, поддержка этнокультурного развития конкретных национальных групп должна стать делом гражданского общества и вестись исключительно на частные пожертвования, без поддержки государства (в этой связи целесообразно довести до завершения процесс принятия закона “О меценатстве”). На наш взгляд, именно такая позиция государства будет способствовать успешной интеграции всех компонентов системы.

В этой связи в качестве цели государственной национальной политики может рассматриваться сохранение единого социокультурного пространства страны, что возможно только на основе поддержания межэтнического баланса, условием сохранения которого является реализация русским народом своей системообразующей функции. На наш взгляд, возращение к традиционным моделям взаимодействия между народами России будет способствовать активизации исторически сложившихся механизмов регулирования межгрупповых противоречий и ослаблению позиций “этнических предпринимателей” от политики. В связи с этим открывается возможность постепенного преодоления наследия советского псевдофедерализма путем совершенствования административно-территориального деления страны, дорогу которому открывает начавшийся процесс укрупнения регионов. Однако перспектива мирного развития ситуации в области межнациональных отношений в РФ на основе сохранения исторически сложившегося межэтнического баланса может и не осуществиться.

На наш взгляд, сегодня основным фактором дестабилизации обстановки в исследуемой сфере являются не сепаратистские настроения, спровоцированные элитами национальных регионов и группами интересов, а проблема массовой миграции, подход к решению которой содержит опасные упрощения, способные привести к непредсказуемым результатам в ближайшем будущем.

Самым весомым аргументом сторонников увеличения въезда мигрантов в Россию являются соображения экономической целесообразности. Другие факторы, например, социокультурный, приверженцами подобной точки зрения либо не учитываются, либо недооцениваются. Данный подход предлагает простое решение сложной проблемы и, возможно, в силу своей кажущейся простоты порой обретает поддержку на самом высоком уровне. В частности, с 1 января 2007 г. вступит в силу закон “О миграционном учете иностранных граждан и лиц без гражданства в Российской Федерации”, который “призван упростить порядок регистрации иностранных граждан на территории нашей страны и сделать ее уведомительной”¹²³. По мнению разработчиков данного документа, если этого не сделать, через непродолжительное время в нашей стране некому будет работать. Это — полуправда, отражающая интересы определенных групп давления крупного бизнеса (например, строительных компаний). Но совершенно упускается из виду то обстоятельство, что основным способом самосохранения любого национального государства является не переселение “чужого” населения, а сохранение и увеличение “своего”.

Примеры новейшей истории свидетельствуют о том, что бесконтрольное привлечение дешевой рабочей силы из-за рубежа не является панацеей от всех бед: многие страны Западной Европы, после Второй мировой войны сделавшие ставку на дешевые трудовые ресурсы бывших колоний, сегодня столкнулись с гораздо более трудно решаемыми проблемам (в частности, с агрессивным неприятием потомками мигрантов культуры и государственного строя принимающих обществ).

Допустим, что ученые и политики, считающие массовую миграцию благом для России, рассчитывают на уникальные интегративные способности русского народа. Однако в условиях непреодоленного демографического кризиса надеяться на этот фактор нет оснований. В то же время необходимо признать, что ни в одной стране мира программа интеграции мигрантов не увенчалась абсолютным успехом (даже США были вынуждены отказаться от модели “плавильного котла”).

Интеграция мигрантов — сложный и многоуровневый процесс, который не происходит “сам по себе”. При этом основа его эффективности — не усилия принимающего мигрантов государства, а добрая воля тех, кто претендует на право считаться гражданином определенной страны. В реальности именно последней и не достает. «Чужие в наши дни — это, как правило, компактно проживающие иммигранты, которые не хотят изучать язык страны пребывания, интегрироваться в ее культуру, которые, приехав на заработки, располагаются как у себя дома, всецело ориентируясь на свои, “туземные”, нравы, обычаи и ценности»¹²⁴.

Сегодня в России феномен “чужого” — не психологическая абстракция, а атрибут повседневной социально-политической реальности. По данным исследования, проведенного в сентябре 2006 г. компанией “Башкирова и партнеры”, 31,3% россиян не хотели бы видеть своими соседями иностранных рабочих из таких стран, как Таджикистан и Киргизия. Причем этот показатель по сравнению с 1999 г. вырос в 3 раза. Также следует отметить, что по результатам того же исследования 23% россиян высказывают серьезные опасения по поводу массового притока в страну мигрантов (подчеркнем, что приведенные цифры характеризуют ситуацию до введения в действие упрощенных правил регистрации иностранных рабочих).

Таким образом, очевидно, что ослабление контроля над миграцией может стать серьезным фактором дестабилизации межнациональных отношений в стране. И если исходить из того, что государственная национальная политика должна в первую очередь способствовать самосохранению общества, в интересах которого она проводится, а не решению локальных экономических задач, то либерализацию миграционного законодательства следует признать политической ошибкой.

Поэтому стихийные проявления массовой агрессии со стороны коренного населения по отношению к этническим группам, неинтегрированным в жизнь местных сообществ, вполне объяснимы и закономерны. В сложившейся ситуации можно с уверенностью прогнозировать увеличение конфликтов с ярко выраженным этническим компонентом на территории нашей страны. В этой связи меры, направленные на преодоление ксенофобии в среде большинства, на наш взгляд, существенных результатов не дадут, так как причина подобного рода конфликтов находится глубже уровня межгруппового противостояния и заключается в отсутствии реального равноправия между различными народами России, обеспечивать которое должна государственная национальная политика.

В заключение необходимо сделать следующие выводы:

— во-первых, можно говорить о том, что государственная национальная политика как стратегия формирования общественных отношений в сфере межнациональных отношений на данный момент отсутствует;

— во-вторых, тактические действия, предпринимаемые государством в области регулирования межнациональных отношений, порой не соответствуют объективным императивам развития страны;

— в-третьих, вызовы внешней среды, влияющие на положение в рассматриваемой сфере, далеко не всегда получают адекватные ответы.

Следовательно, на современном этапе развития нашей страны объективной потребностью самосохранения Российского государства является формирование комплекса согласованных политических стратегий во всех основных областях жизнедеятельности общества на базе единой системы ценностей. В этой связи возникает вопрос о необходимости разработки новой государственной идеологии, хотя, согласно действующей российской Конституции, наличие таковой не предусматривается.

Р.Ф. Туровский

ЭЛЕКТОРАЛЬНЫЙ КОНФОРМИЗМ В РОССИИ И ЕГО ГЕОГРАФИЯ¹²⁵

Электоральный конформизм становится одним из главных типов электорального повеления в России по мере укрепления и стабилизации возникшего в стране нового политического режима. Под конформистским типом голосования понимается электоральное поведение, результатом которого является голосование за партии, созданные правящими элитами, и обусловленное прежде всего властным статусом этих партий. Подобный тип голосования представляет собой результат эволюции российской политической системы в постсоветский период и развития феномена “партии власти”.

Понятие “партия власти” отличается от широко распространенного в политологии понятия “правящая партия”. Российские “партии власти” связаны с патронатно-клиентельным типом отношений, доминирующим в российской политике и составляющим особенность российской демократии. Устойчивые патронатно-клиентельные отношения делают необязательным организационное оформление клиентел в партии: в новейшей истории они зачастую существовали в виде общественных организаций, предвыборных блоков или оставались на уровне неинституционализированных групп. В связи с наличием множества облеченных властью патронов и их клиентел оказалось необязательным и наличие единственной “партии власти” на федеральном и региональном уровнях. Скорее можно говорить о доминирующей “партии власти” и ее конкурентах, которых не вполне корректно называли дублерами.

В связи с наличием на региональном уровне устойчивых доминирующих властных элит и связанных с ними клиентел и на фоне незавершенного процесса формирования федеральной элиты распространенным феноменом в 90-е годы были региональные “партии власти”. Формирование моноцентрического политического режима при В. Путине приводит к консолидации региональных “партий власти” и резко усиливших свою власть над ними федеральных властных и деловых элит в рамках партии “Единая Россия”. Таким образом, начало 2000-х годов знаменует собой новый этап в развитии “партии власти” как российского политического и электорального феномена.

Особенности российских “партий власти” определяют их идеологию и способ формирования¹²⁶. Такие партии создаются группами постсоветской властной элиты (или, как в случае с “Единой Россией”, основной частью консолидировавшейся постсоветской элиты), заинтересованной в сохранении своих властных позиций. Массовую поддержку им обеспечивает использование административных ресурсов, позволяющих эффективно воздействовать на определенные социальные слои. Стремление привлечь как можно большее число избирателей и разнородность идеологических предпочтений внутри правящей элиты влекут за собой размытость идеологии, которая обычно позиционируется как центристская и сочетает в себе элементы национально-консервативной, либеральной и социал-демократической идеологий. Для формирующейся новой властной элиты важнее удержать свои властные позиции, чем единую идеологическую ориентацию.

Феномены “партии власти” и конформистского голосования тесно связаны с развитием российской политической системы в постсоветский период. Сложились два подхода. В соответствии с первым, ориентация проправительственной партии на реформаторский курс, либеральная идеология, более или менее последовательно проводимые российскими властями, пользовались недостаточной популярностью. Зато ориентация на поддержку власти как таковой и консолидацию властных элит позволяла лучше организовать электоральный процесс и получить более высокий результат. Второй подход и вел к формированию классических “партий власти”, дистанцировавшихся от либеральных реформ и пытающихся адаптировать свою программу к нуждам широких слоев населения.

Специфика российской “партии власти” связана со спецификой постсоветского элитогенеза: на лидирующих позициях осталась трансформированная часть прежней советской элиты номенклатурного происхождения (с чем в целом было согласно российское руководство в условиях отсутствия сопоставимо сильной и влиятельной новой элиты, ориентированной на либеральные реформы). Эта элита прошла через деидеологизацию, но не усвоила либеральную идеологию. Для таких элит заменителем идеологии стало удержание власти. При этом они привнесли в постсоветскую элиту следующие советские ценности: социальный патернализм, государственный патриотизм, государственный экономический контроль. В дальнейшем это и предопределило идеологические доминанты центризма “партии власти”.

Еще одна особенность формирования “партий власти”, обусловленная спецификой политической системы, состоит в том, что задачи партийного строительства встали перед трансформированными советскими элитами в связи с проведением федеральных парламентских выборов по смешанной системе, т.е. в том числе по партийным спискам.

Наконец, основной сценарий российского партийного строительства предопределила слабость гражданского общества: формирование партий элитными группировками шло с расчетом на массовую поддержку, которую обеспечивали привлекательная программа, харизматические лидеры, хорошая организация, активная рекламная кампания и пр. Для “партий власти” такой сценарий оказался единственно возможным.

Для обеспечения массовой поддержки “партия власти” использует организационный ресурс, который в российской практике принято называть административным. Было бы неверным сводить последний к фальсификациям (их масштаб определить статистически невозможно) и силовому давлению на избирателей (мера которого также не может быть выявлена в научной работе). Административный ресурс рассматривается как разновидность организационного ресурса, которым располагают властные структуры; как сетевой ресурс, связанный с высоким уровнем зависимости определенных социальных и управленческих сетей от вышестоящих властных уровней. Поддержка федеральной “партии власти” обычно обусловлена эффективной мобилизацией региональных “партий власти”. Результаты голосования за “партию власти” в регионах зависят от мобилизации локальных и региональных сообществ усилиями местных лидеров. От федеральной “партии власти” требуется консолидация региональных “партий власти”; в свою очередь, консолидация региональной “партии власти” напрямую связана с ее влиянием на локальном уровне.

Эффективность административного ресурса зависит от степени и характера зависимости тех или иных категорий населения от властей. Притом эта зависимость может иметь позитивный (наличие осознанного интереса к поддержке властей) или негативный (страх перед наказанием за нелояльность властям) характер.

Самой простой избирательной технологией, связанной с применением административного ресурса, является мобилизация государственных служащих, работников государственных компаний и военнослужащих. Однако для электорального успеха “партии власти” важно привлечь на свою сторону более массовые, экономически зависимые категории населения — пенсионеров и работников бюджетных организаций. При этом административный ресурс работает в прямой зависимости от экономических возможностей и стремления властей обеспечить финансирование на приемлемом для них уровне, т.е. со стороны “партии власти” требуется социальный патернализм.

Наряду с мобилизацией экономически зависимых слоев населения, важным для “партии власти” является отраслевой фактор, действие которого основано на интересе к проводимой властями экономической политике и одновременно на благополучии частных компаний и государственных корпораций в условиях современной экономической конъюнктуры. Отраслевой фактор обеспечивал “партии власти” поддержку со стороны работников экспортного сектора российской промышленности — топливно-энергетического комплекса, предприятий черной и цветной металлургии, целлюлозно-бумажной промышленности и т.п. Вместе с тем отраслевой фактор может работать в неблагополучных секторах экономики, заинтересованных в государственной поддержке. В таких случаях от государства требуется очевидный патронат над соответствующей отраслью, что обеспечит поддержку “партии власти” со стороны работников военно-промышленного и агропромышленного комплексов.

“Партия власти” может использовать еще целый ряд возможностей для привлечения разных слоев населения к голосованию. Властные элиты в состоянии, во-первых, минимизировать информационный плюрализм и обеспечить доминирование одной точки зрения в информационном поле. Во-вторых, контролировать органы местного самоуправления, которые, как правило, финансово зависят от государственной власти и оказываются опорной сетевой структурой “партии власти”, непосредственно доводящей управленческий сигнал до населения. В-третьих, обеспечивать тесную связь властей с некоторыми сегментами частного бизнеса, которая может иметь как олигархический характер (сращивание власти и частного бизнеса), так и характер государственного капитализма (частный бизнес зависит от преференций властей и рискует стать жертвой его силовой политики). Это делает возможным не только привлечение на свою сторону работников соответствующих предприятий (организационный ресурс компаний), но и успешный фандрайзинг. Последний позволяет обеспечивать финансирование избирательных кампаний “партий власти” на максимально высоком уровне.

Первые “партии власти” появились уже на парламентских выборах 1993 г. Одним из главных участников избирательной кампании стал “Выбор России”, позиционировавшийся как партия новой власти, которая возникла на волне “августовской революции”. “Выбор России” во главе с Е. Гайдаром использовал в своей программе элементы либеральной идеологии. Однако даже в условиях незавершенной “революции ожиданий”, порожденной событиями 1991 г., либеральная “партия власти” не смогла добиться реального успеха. Неуспех “Выбора России” и снижение интереса российского президента к радикальным либеральным реформам повлекли за собой эволюцию партийной системы в сторону формирования деидеологизированных “партий власти”.

На парламентских выборах 1995 г. произошло серьезное размежевание властных элит с либеральной идеологией. Первый крупный проект “партии власти” в лице НДР декларировал центристскую политику. В российской электоральной истории это было первое реальное появление нового типа голосования — нелиберальный (квазицентристский) конформизм. Однако уровень консолидации властных элит вокруг НДР оказался недостаточным, в то время как протестные настроения в России были на том этапе слишком велики¹²⁷. НДР не сумел выиграть парламентские выборы, но в то же время обозначенный им путь трансформации российской партийной системы не был отвергнут властями.

Парламентские выборы 1999 г. прошли в условиях деконсолидации властных элит. Конформистски настроенные избиратели выбирали между двумя “партиями власти”. Одна из них была создана путем консолидации ряда региональных “партий власти” (“Отечество — Вся Россия”), ее идеология имела своей целью мобилизацию нелиберального конформизма. Тем временем часть федеральной элиты сформировала блок “Единство” (за основу была взята популярная в обществе национально-патриотическая идеология)¹²⁸, который значительно опередил ОВР.

В начале 2000-х годов усиливаются моноцентризм политического режима в России и, соответственно, консолидация властных элит вокруг одной “партии власти” — “Единой России”. В отличие от прежних участников выборных кампаний, “Единая Россия” оформляется именно как политическая партия и на выборах 2003 г. одерживает победу, чему способствовал ряд факторов¹²⁹.

Рассмотрение политико-географических особенностей конформистского голосования следует начать с выборных кампаний 1991 г., проходивших еще до распада СССР. Тогда определились территории, характеризующиеся конформизмом советского типа (его условно можно назвать советским консерватизмом).

Анализируя советский консерватизм российских периферий, следует обратить внимание на две его разновидности, связанные с особенностями территориальной диффузии инноваций. В годы перестройки диффузия политических инноваций (главными из которых были либеральные реформы) и географическое положение региона в условиях огромной российской территории в большой мере определяли политическую ориентацию региона¹³⁰.

С одной стороны, консерватизм мог быть пассивным и инерционным, связанным с отсутствием инноваций в силу удаленности территории. Такой консерватизм свойственен регионам дальней периферии, где в наибольшей степени сохранилась патриархальная политическая культура. С другой — консерватизм проявлялся как негативная реакция на распространяющуюся инновацию. Его можно было ассоциировать с сознательным отторжением инноваций, активной формой консерватизма и, следовательно, с поляризацией пространства (инновационные центры против политически активных консервативных периферий).

В 1991 г. этнические периферии особенно активно проявляли консервативные настроения. Просоветские настроения стали для них альтернативой национализму, который не нашел широкой поддержки (за исключением некоторых территорий Северного Кавказа). Наибольшую степень конформизма продемонстрировали этнические периферии Южной Сибири — тувинское, бурятское, алтайское население (вариант пассивного консерватизма), Северная Осетия, Татарстан, Башкирия (вариант активного консерватизма). Например, Татарстан и Башкирия рассчитывали на повышение своего статуса до уровня союзных республик в рамках СССР. Вокруг этой идеи шла консолидация этнических сообществ. Северная Осетия, традиционный оплот России на Кавказе, была настроена против национализма соседних республик, усилившегося в ходе перестройки. В других мусульманских республиках более сильным на этом этапе оказался национализм как мощная по тем временам альтернатива советскому конформизму.

Рассматривая русские регионы, можно говорить о преобладании пассивных периферийных форм электорального конформизма, выражающихся в поддержке действующей власти в ситуации, когда политические инновации до удаленных и слабо развитых регионов просто не дошли. Конечно, именно периферийное географическое положение обеспечивало конформистскую ориентацию таких удаленных регионов, как Читинская и Амурская области. В то же время можно выделить регионы с активными формами советского консерватизма. К их числу относится Краснодарский край: здесь идет возрождение казачьего движения, регион активно вовлекается в политическую жизнь перестроечной России. Но при этом он настроен против либеральных реформ, поддерживает синтез дореволюционного и советского традиционализма, его символ — так называемое “красное казачество”. Активный консерватизм был на том этапе типичен и для Калининградской области по причинам геополитического характера.

Парламентские выборы 1993 г. проходили на фоне попытки создать “партию власти” нового типа. Для анализа конформистского типа голосования интересен пример умеренно-реформаторской Партии российского единства и согласия (ПРЕС), ориентированной на интересы региональных элит и их мобилизационные возможности. География голосования за ПРЕС отчасти повторила географию советского консерватизма образца 1991 г. Максимальный показатель ПРЕС был получен в Туве (48,4%), на Северном Кавказе эта партия получила поддержку в Кабардино-Балкарии.

Особое значение для анализа конформистского типа голосования имеет избирательный цикл 1995-1996 гг. Во-первых, парламентские выборы 1995 г. ознаменовались формированием вертикально интегрированной клиентелы с федеральным патроном в лице премьер-министра В. Черномырдина и объединением части региональных “партий власти” вокруг этой фигуры и НДР. Во-вторых, особую важность для российских властей приобрела проблема консолидации элит в условиях угрозы потери власти во время вторых президентских выборов в России. НДР в значительной мере был клиентелой Черномырдина, что предопределило ограниченность его возможностей. На президентских выборах ставилась более масштабная задача — победа президента Б. Ельцина, который требовал максимальной консолидации региональных “партий власти”.

Выборы 1995-1996 гг. ознаменовали начало нового этапа в российской электоральной истории, когда конформизм стали проявлять этнические периферии под влиянием региональных “партий власти”, интегрированных в состав федеральной “партии власти”. При этом наибольшие показатели стали характерными для окраинных сельских районов. Среди титульного населения республик (региональные “партии власти” обычно возглавляют представители национальной бюрократии) был выявлен феномен управляемого голосования¹³¹. Наибольший конформизм проявили народы, принадлежащие к мусульманской и буддистской культурам, поскольку в основном именно они сохранили черты патриархального, традиционного общества.

Что касается “русских” субъектов Федерации, то здесь новым фактором электорального конформизма становятся патронатно-клиентельные отношения между федеральным руководством “партии власти” и некоторыми региональными “партиями власти”.

В целом, русские периферии, так же как и этнические периферии в регионах с менее стабильными режимами, на этом этапе предпочитают оппозицию, оставаясь в положении консервативных регионов, отторгающих различного рода инновации. Значительную поддержку “партия власти” получает со стороны инновационных центров и индустриальных регионов, выигравших от проводимых реформ. По итогам выборного цикла 1995-1996 гг. можно говорить об индустриальном конформизме, связанном с экономическим благополучием некоторых промышленных центров, с действием отраслевого фактора. На выборах 1995 г. этот фактор сочетался с организационными ресурсами “Газпрома”. В 1996 г. индустриальный конформизм развивался еще активнее, поскольку НДР лучше мобилизовал центры Топливно-энергетического комплекса, а Б. Ельцину удалось усилить ориентацию на “партию власти” в центрах металлургии.

Таким образом, в географии электорального конформизма в 1995-1996 гг. прослеживаются следующие тенденции. С одной стороны, политически более пассивные патриархальные общества в национальных регионах под влиянием региональных “партий власти” начинают переориентироваться на поддержку федеральных властей и их партийно-политических проектов. С другой — сохраняется поддержка “партии власти” со стороны реформаторски настроенных инновационных центров. Кроме того, усиливается роль такого фактора, как экономический интерес, что влечет за собой развитие индустриального конформизма, свойственного для более развитой части полупериферии.

Анализ избирательного цикла 1999-2000 гг. с точки зрения географии конформизма вызывает некоторые методологические затруднения. Дело в том, что на парламентских выборах в образе “партии власти” выступал блок ОВР, представлявший собой коалицию региональных элит, но не имевший при этом федеральной поддержки. Получив последнюю, блок “Единство” опирался не столько на региональные “партии власти”, сколько на массированную федеральную информационную кампанию. Кроме того, идеологическая база “Единства” имела национально-патриотический характер, который ранее был свойственен оппозиции. Более ясной расстановка сил стала на президентских выборах 2000 г., когда конформистскую тенденцию выразил В.Путин, уверенно выигравший выборы в первом туре и в значительной степени объединивший электораты двух “партий власти” образца 1999 г.

Избирательный цикл 1999-2000 гг. вновь показал, что конформистское голосование является наиболее типичным для сельских районов национальных республик, т.е. для дальней этнической периферии России. Одновременно проявился и усилился, по сравнению с выборами 1995-1996 гг., заполярный конформизм (явление, частично пересекающееся с этническим конформизмом).

Важнейшей особенностью избирательного цикла 1999-2000 гг. стало распространение конформизма на периферийные территории с русским населением. Это видно по результатам президентских выборов 2000 г. в некоторых районах Саратовской и Ростовской областей. Оказывается, что в консервативных южных регионах конформистская модель электорального поведения тоже может развиваться на сельских перифериях по аналогии с национальными республиками.

Общей тенденцией 1999-2000 гг. являлась периферализация (сдвиг от центров к перифериям) электоральной поддержки “партии власти”. Произошла взаимная адаптация “партии власти” и периферии: с одной стороны, “партия власти” ушла от идеологии либеральных реформ, экспериментировала с национал-патриотизмом и социальным патернализмом; с другой - периферия начала считать такую “партию власти” более приемлемой и, кроме того, осознала свою экономическую зависимость от ее политики . Наибольшую поддержку “Единству” оказали сельские районы на Севере и северо-западе Европейской части России. На президентских выборах география голосования за Путина подтвердила тенденцию к периферализации электоральной поддержки “партии власти”. Об этом свидетельствует тот факт, что при общем успехе на северо-западе в родном Петербурге Путин получил меньший процент голосов, чем в Ленинградской области.

Наряду со сдвигом электоральной поддержки в сторону периферий наблюдалась относительно слабая поддержка нового политического режима в инновационных центрах. Однако поддержка “партии власти” в 1999-2000 гг. в столицах осталась значительной¹³². По-прежнему была высокой поддержка “партии власти” на промышленном Урале и Тюменском Севере, обусловленная как феноменом индустриального конформизма, так и новой тенденцией к периферализации “партии власти”¹³³. В Свердловской и Пермской областях Путин также набрал более 60%. Но если при Ельцине здесь лидировали Екатеринбург и Пермь, то при Путине — совершенно другие территории.

Трансформация политического режима после победы Путина в 2000 г. привела к дальнейшей эволюции партийной системы и электоральных мотиваций. Об этом ярко свидетельствуют особенности географии голосований за “Единую Россию” в 2003 г. и Путина в 2004 г. При дальнейшем общем усилении электорального конформизма свое развитие получили определенные ранее географические тенденции.

Географические особенности конформистского голосования характеризуются эффективностью сетевого воздействия на электорат и патерналистской политики в различных субъектах Федерации. Этнические периферии, которые ближе к параметрам традиционного общества по сравнению с русскими регионами, находятся под гораздо более высоким влиянием “нового патернализма”. Для традиционных обществ при принятии электоральных решений важна позиция авторитетных, референтных фигур (высокопоставленные чиновники, главы местного самоуправления, в ряде случаев — старейшины и имамы). В то же время более авторитарные характеристики местных политических режимов, их выраженный моноцентризм, влекущий за собой зависимость социальных и управленческих сетей от единого центра принятия политических решений, обычно совпадающего с органом региональной исполнительной власти, предполагают большую эффективность сетевого ресурса.

Число этнических периферий со сверхвысокими показателями поддержки “партии власти” к 2003-2004 гг. на фоне укрепления в большинстве республик региональных режимов заметно увеличилось. Впервые среди электоральных опор “партии власти” оказались чувашские сельские районы, ранее демонстрировавшие левую оппозиционность.

В целом итоги избирательного цикла 2003-2004 гг. продемонстрировали ярко выраженное конформистское голосование в республиках с мусульманским культурным субстратом. Среди лидеров голосования за “Единую Россию” и Путина - все республики Северного Кавказа, Татарстан, Башкирия. Сверхвысокими показателями также отличались тувинские и калмыцкие села с буддистской культурой и заметной патриархальностью. Реже такие показатели были в сельских районах, где титульное население исповедует православную религию (мордва, чуваши, удмурты). Конфессиональный фактор важен, хотя его не следует абсолютизировать в связи с влиянием конкретного регионального контекста (так же как и то, что титульное население в республиках более активно поддерживает “партию власти”, чем русское). По итогам последних выборов консолидированное голосование за “партию власти” наиболее характерно для татарских, башкирских, мордовских, кабардинских, балкарских, ингушских, даргинских территорий. Несколько ниже эти показатели у осетинских, карачаевских, черкесских, адыгейских, калмыцких районов. Как правило, слабее поддержка “партии власти” среди чувашей, марийцев, удмуртов, бурят, якутов, карел и коми.

Нельзя говорить о полной переориентации этнической периферии на “партию власти”. В тех республиках, где силен административный ресурс региональной власти, разброса результатов голосования, как правило, не бывает. Там, где влияние республиканских властей ограничено, ситуацию начинают определять местные факторы (анализ ситуации, например, в Дагестане показывает, что расслоение этнической периферии на проправительственную и прокоммунистическую остается актуальным¹³⁴), что ведет к смещению центров принятия электоральных решений в локальные сообщества, где все определяет влияние местных авторитетных фигур.

В избирательном цикле 2003-2004 гг. среди русских периферий наибольшую поддержку “партии власти” оказали сельские территории. Для русского городского населения конформистский тип голосования характерен в наименьшей степени.

Степень конформизма при голосовании в русских регионах определяется позиционированием региональных руководителей в партийно-политическом спектре (единый управленческий центр в регионе не везде делает ставку только на федеральную “партию власти”) и эффективностью административного ресурса конкретных региональных лидеров.

На выборах 2003 г. и на президентских выборах 2004 г. было отмечено формирование ярко выраженных проправительственных периферий в Орловской, Пензенской, Саратовской и Ростовской областях; сельские районы этих регионов получили поддержку со стороны действующей власти. Очевидно, что подобная переориентация сельских периферий обусловлена высоким административным влиянием конкретных губернаторов.

Таким образом, русская сельская периферия в некоторых регионах прошла за 10-15 лет полный цикл смены своей электоральной ориентации. Если в начале 90-х годов она отличалась советским консерватизмом, перешедшим в активную поддержку левой оппозиции, то трансформация политического режима при Путине привела на периферии к поддержке “партии власти”, т.е. периферии вновь стали демонстрировать свою политическую лояльность теперь уже новому режиму. При Ельцине этот процесс затронул этнические периферии, выбор которых предопределяли лидеры региональных “партий власти”, договорившиеся с Центром. При Путине на фоне общего роста конформизма аналогичные процессы начались на русских перифериях, где поддержку “партии власти” оказывали регионы с наиболее эффективным административным ресурсом региональных лидеров.

Однако дело не только в региональных “партиях власти”, но и в общем процессе периферализации конформизма в условиях формирования единого, управляемого из Центра информационного пространства России. Например, в Читинской области, которая была одним из оплотов советского консерватизма, региональный режим совсем не авторитарен. Однако здесь Путин получил в 2004 г. свыше 70% голосов, как в Ростовской и Саратовской областях. Портовые и курортные города — Сочи, Новороссийск, Таганрог — и ранее отличались высокой лояльностью к “партии власти”, однако конформизм растет и начинает превышать среднероссийские показатели в сельских районах на Дону и Кубани.

Что касается столичных центров, которые при Ельцине поддерживали “партию власти” в связи с ее реформаторской политикой, то теперь ее влияние здесь заметно ниже. Такова оборотная сторона периферализации. “Единая Россия” не блистала на федеральных выборах ни в Москве, ни в Петербурге (причем Петербург опять обошла Ленинградская область). Поддержка Путина в регионах промышленного Урала и Тюменского Севера остается на очень высоком уровне, но здесь она имеет тенденцию к внутрирегиональной периферализации. Есть примеры, связанные с отраслевым фактором и индустриальным конформизмом. Например, в Челябинской области, наряду с сельскими районами выделяется Магнитогорск — один из крупнейших в России центров черной металлургии. Здесь за Путина было отдано более 80% голосов.

Таким образом, главной опорой “партии власти” в 2000-е гг. стали зависимые и потому легче управляемые полупериферии и периферии, которые удалось привлечь на свою сторону в процессе улучшения социально-экономической ситуации в стране и увеличения субсидирования окраин. Интересно, что электоральный конформизм занял нишу между наиболее развитыми центрами, с одной стороны, и наиболее упорными в поддержке советского консерватизма и левых ценностей перифериями — с другой.

Пониженным конформизмом по отношению к федеральной “партии власти” отличаются инновационные центры, которые ощущают потребность в новых политических инновациях и где наряду с сохраняющимся, но уже небольшим влиянием либеральной идеологии появляется интерес к левым и националистическим идеям. Данная тенденция распространяется не только на столицы, но и на множество региональных административных центров. По-прежнему снижена поддержка “партии власти” и на сельских перифериях Юга — там, где не прошла трансформация электорального поведения под воздействием региональных “партий власти”.

Последние годы более патриархальные региональные сообщества постепенно переходили от поддержки левых к поддержке “партии власти”. Иными словами, левый консерватизм, возникший в противовес либеральному реформаторству инновационных центров, сменялся новым патернализмом, связанным с трансформацией политического режима в условиях консолидации элит и благоприятной социально-экономической ситуации. Но этот процесс не завершен и необязательно будет завершен в дальнейшем.

Такая “центристская” в идеологическом и географическом отношении ниша удобна для “партии власти”, но является продуктом политической конъюнктуры. Ее объем может сильно меняться в зависимости от характера отношений между федеральными властями и перифериями, которые поддерживают Центр в обмен на субсидии и патернализм. Но уровень конформизма и его география сегодня зависят от макроэкономических тенденций и от отношений между Центром и конкретными региональными “партиями власти”. Кроме того, уменьшение существующей конформистской ниши может быть вызвано и усилением либеральной линии в идеологии “партии власти” в ущерб левым и национально-патриотическим элементам, что приведет к некоторой депериферализации конформизма.

Н.И. Чувашова¹³⁵