Актуальные проблемы мировой и российской политики (материалы конференции)

В начале 2007 г. кафедра мировой и российской политики философского факультета МГУ им. М.В. Ломоносова провела научную конференцию на тему “Актуальные проблемы мировой и российской политики”. В ее работе приняли участие сотрудники, российские и иностранные студенты, аспиранты кафедры мировой и российской политики, других кафедр отделения политологии философского факультета Московского университета.

Конференцию открыла к.ф.н., доц. Г.С. Александрова. В своем докладе она подчеркнула важность категориального осмысления современных явлений и процессов в сфере мировой и российской политики. По ее мнению, одной из центральных в политологическом анализе является категория “политический процесс”. Под ним в научной литературе понимается совокупность действий институализированных и неинституализированных субъектов по осуществлению своих специфических функций в сфере власти, ведущих к изменению и развитию (или упадку) политической системы общества. Политический процесс представляет собой равнодействующую различных типов политического поведения групп и граждан, деятельности институтов власти. Он раскрывает динамику и развитие политической системы, изменение ее состояний во времени и пространстве.

Как известно, все формы политического поведения субъектов в конечном счете объединены одной и той же внутренней потребностью: влиять на принимаемые государственной властью политические решения. Поэтому главная, центральная проблема политического процесса состоит в принятии и реализации политических решений, которые должны интегрировать различные интересы граждан, а также быть выражены в соответствующей им некой сложной системе общеколлективных целей. Выработка последних происходит как бы на пересечении действий официальных органов и институтов власти, влияния различных групп интересов, активности структур гражданского общества (профсоюзов, СМИ и т.д.).

Процесс выработки политических решений как своеобразный нервный центр всех политических изменений дает возможность выделить в содержании политического процесса крупные структурные звенья, раскрывающие его внутреннее строение и природу:

— этап представления политических интересов групп и граждан институтам, принимающим политические решения (здесь содержание политического процесса характеризует деятельность различных ассоциаций, многообразные формы политического участия индивидуумов, артикулирующих и агрегирующих свои властно значимые интересы);

— этап выработки и принятия политических решений, выражающих коллективные цели политической системы и социума в целом (в данном аспекте политический процесс предстает как сфера деятельности правящих и оппозиционных элит, в своем взаимодействии вырабатывающих общегосударственные постановления и директивы);

— этап реализации политических решений, характеризующий сложность взаимодействие “верхов” и “низов” по организации масс и мобилизации властных ресурсов, регламентации и регулированию политического поведения населения, осуществлению контроля за деятельностью элит, подведению итогов и корректировке политического курса.

Таким образом, основным элементом политического процесса становится политическое участие, т.е. действия частных лиц, имеющие своей целью влиять на государственную политику, управление, выборы политических лидеров на всех уровнях власти.

А.Р. Курбанов посвятил свое выступление анализу другой важнейшей категории политической науки — “оппозиции”. По его мнению, политическая оппозиция — многогранный и сложный с точки зрения научного исследования феномен политической жизни. В онтологическом смысле оппозиция не является самодостаточным элементом политической реальности, поскольку выступает “альтер эго” власти. Таким образом, невозможно рассмотрение оппозиции вообще, в отрыве от системы взаимодействия с ее контрагентом и от тех факторов, которые ее определяют. В числе последних — характеристики политической системы в целом, состояние политического режима и особенности политического процесса на данном этапе развития общества. Субъекты оппозиции в разном историко-политическом контексте проявляют себя в различных институциональных формах. Подходы, которые можно успешно применять при изучении сформировавшейся оппозиции, не позволяют адекватно описать ее генезис и, наоборот — методологические средства, применимые для изучения процесса институционализации оппозиции, не всегда подходят для описания этого явления в его сложившихся формах.

Субъекты оппозиции можно выделить для различных исторических эпох. Осмысление этого явления происходит в политической мысли соответствующих периодов (Античность, Средневековье, Новое время). Однако о начале предметной разработки данного понятия можно говорить, очевидно, применительно к периоду XVII-XVII вв. Коренное изменение системы социальных и политических отношений в западноевропейском обществе в тот период в результате буржуазных революций придало оппозиции легитимность, сделало возможным ее оформление в устойчивых институциональных формах политических партий и легальное участие в политическом процессе, обусловленное созданием парламентов. Считается, что именно тогда появилась первая теория оппозиции, принадлежащая лорду Г. Болинброку, который и ввел это понятие в научный оборот.

На исследования оппозиции и разработку данной категории в политической науке оказали влияние все основные подходы в западной политологии, в разные периоды определявшие основной вектор ее развития — классический институционализм, бихевиорализм, неоинституционализм, конфликтологический и транзитологический подход. Представители постмодернизма, не рассматривавшие специально проблематику политической оппозиции, внесли новые грани в представления о политической власти в целом и проблематику политического дискурса, что имеет особое значение в свете новейших исследований оппозиции.

Сравнивая традиции изучения политической оппозиции, сложившиеся в западной политической науке, и разработки отечественных ученых, можно прийти к выводу, что в целом западными исследователями достигнут консенсус относительно роли и функций политической оппозиции в условиях гражданского общества и правового государства. Большинством из них политическая оппозиция рассматривается как неотъемлемый элемент политической системы, с которым связывается надежда на ускорение темпов социального и экономического прогресса, как институт, призванный обеспечить контроль за неукоснительным соблюдением всеми ветвями власти принципов, лежащих в основе демократической политической системы.

Большинство российских авторов уделяют существенное значение амбивалентности характеристик оппозиции как субъекта политического процесса. Соглашаясь в целом с позитивной оценкой ее как одного из условий развития политической системы, носителя альтернативных политических взглядов, они подчеркивают, что оппозиция способна стать фактором дестабилизации общественной обстановки, ее деятельность может содействовать обострению политических конфликтов. Вместе с тем наблюдается эволюция оценки роли и значения оппозиции в политической жизни общества в сторону признания ее в качестве неотъемлемого участника современного политического процесса.

Проблематику категориального осмысления феноменов мира политического продолжил В.А. Сасов. В своем докладе он остановился на проблеме различения и разграничения понятий “авторитаризм” и “тоталитаризм”. Как известно, в литературе учебно-научного, справочного, а тем более публицистического характера часто ставится знак равенства между авторитаризмом и тоталитаризмом. Сами же феномены определяются весьма нечетко, размыто, без фиксации существенных признаков того или иного явления. Более того, нередки случаи замены определения описаниями, которые подчас далеки от соответствия критериям научности. Это создает серьезные помехи как в процессе конструирования политических теорий и формулирования гипотез, так и при прикладном политологическом анализе политических систем и режимов в конкретных странах в тот или иной период времени. Решение проблемы видится в использовании широкого арсенала средств, методов, концептуальных подходов современной политической науки для четкого очерчивания семантических полей авторитаризма и тоталитаризма, выделения их существенных признаков.

Под тоталитаризмом (лат. totalitas — цельность, полнота, от totalis — полный, всеобъемлющий) подавляющее большинство представителей отечественной и зарубежной политологии понимают тип политического режима, при котором государство осуществляет полный контроль над всеми сферами жизни общества и отдельного индивида. Авторитаризм же (лат. auctor — создатель, основатель и auctoritas — власть) хотя и не имеет, как показывает анализ широкого спектра источников научного и публицистического профиля, более или менее устоявшегося определения, но вместе с тем в большинстве работ рассматривается как тип политического режима, занимающий промежуточное положение между тоталитаризмом и демократией. Данное обстоятельство, по всей видимости, нашло свое отражение в ставших довольно устойчивыми типологиях политических систем и режимов, где в качестве основных выделяются демократические и недемократические типы, а последние, в свою очередь, представлены тоталитарными и авторитарными разновидностями.

“Промежуточность” авторитаризма, как представляется, способствовала в известном смысле несамостоятельности данной категории, ее производности от “демократии” и “тоталитаризма”, а тем самым — к тому, что преобладающей в научном и обыденном лексиконе стала дефиниция авторитаризма как чего-то “не-тоталитарного” и “не-демократичного” одновременно. Подавляющее большинство исследователей воздерживаются от выделения существенных признаков авторитаризма, подчеркивая лишь, что конкретные авторитарные режимы могут быть ближе или к правому, или к левому идейно-политическому флангу, принимать в ходе политической практики либо либерально-демократический, либо консервативно-реакционный облик.

Как видно, необходимо выделение и детальное, разностороннее исследование существенных признаков авторитаризма. На наш взгляд, ими являются: концентрация и централизация личной власти, командное управление, снижение роли представительных институтов, сведение к минимуму оппозиции и автономии общественных организаций, сокращение самоуправления во всех его формах, иерархический тип управления в различных сферах жизни общества, требование безусловного повиновения, акцент на принуждении. Исторические формы авторитаризма эволюционировали от реакционных к консервативным и бонапартистским, затем — к либеральным, позже их перечень пополнился умеренно и крайне националистическими разновидностями. Для второй половины ХХ столетия характерен “новый авторитаризм”, который может быть назван технократическим или модернизационным. Последний тип, в силу того, что он мало исследован, представляет большой интерес для современной политической теории и практики.

Последний тезис был поддержан И.В. Алкснис, которая в своем докладе остановилась на анализе теории модернизации и транзитологии как двух подходов современной политической науки. По ее мнению, изначально представителей этих методологических подходов противопоставляли друг другу. Однако в последнее время все отчетливее звучит мнение об отсутствии между ними непреодолимых противоречий, об их неразрывной связи между собой, обусловленной тем, что они обращают внимание на разные аспекты одного явления.

К основным элементам теории модернизации обычно относят следующие: восприятие истории как неуклонное продвижение вперед, к лучшему будущему; представление о рациональности в единственно возможном, а не множественном виде – рационально только то, что соответствует общему вектору движения человечества; убеждение о естественности и даже идеальности исключительно однородной культуры; освобождение исследователя от этической рефлексии и этического выбора.

По сути, все ключевые элементы теории модернизации успешно перекочевали в транзитологические концепции. Единственным несовпадением кажется только третий пункт — о культурной однородности. В современном мире плюрализм, терпимость и политическая корректность являются важнейшими ценностями. Поэтому на первый взгляд кажется, что этот пункт не соответствует ни политическим, ни политологическим реалиям. Однако это весьма поверхностное впечатление.

Плюрализм, будучи характерной чертой современного общества, на самом деле в сфере политики девальвируется и выводится в принципе за рамки политического. По сути, несовместимость культурных ориентаций и политических взглядов допускается только в приватной сфере, в публичной же плюрализм может касаться только второстепенных вещей и никогда не ставить под сомнение “базовые структуры”.

Дополнительным аргументом в пользу формального и поверхностного рассмотрения плюрализма стал факт, что большинство политологов по-прежнему согласны с утверждением Д. Растоу о том, что “если нет нации, то нет и демократии”. С этой точки зрения, значительное число транзитных сообществ не имеют даже гипотетических перспектив к установлению и консолидации демократии у себя, вследствие того, что говорить о национальном единстве у них не приходится из-за многочисленных и многоосевых общественных расколов, имеющих этническую, религиозную, клановую, региональную или какую-то иную основу.

В современный период в политической науке предпринимаются попытки теоретического синтеза обоих подходов с целью преодоления выявившегося методологического кризиса. Такого рода поиски идут сегодня в разных направлениях: от неоинституционального анализа роли возникающих в ходе демократического транзита институтов до попыток оценки воздействия на динамику и результаты демократического транзита характера и структур старого режима.

Еще одна категория политологии — “общественность”, а также особенности ее интерпретации теории коммуникации. Хабермаса стали предметом рассмотрения Д.В. Твардовского. Как отметил докладчик, анализ Хабермасом проблем “общественности” в теории коммуникации имеет первостепенное значение, так как именно в новых, подвижных социальных структурах можно обрести противовес и возможной иррациональности частного интереса, и диктаторским устремлениям административной власти, и окостенению, порой извращению демократических форм. При этом предпочтение отдается “либеральной”, а не “плебисцитарной”, популистской демократической модели.

Формирование политического консенсуса, необходимого для самоогранизации общества, возможно, по Хабермасу, только в рамках отстаиваемой им модели “делиберативной демократии”. Она опирается на идеал сообщества индивидов, которые в политической коммуникации самостоятельно определяют формы своей совместной жизни.

В своих работах Хабермас обращает внимание на то, что главное содержание политической традиции Нового времени — поиск консенсуса свободных индивидов как основания справедливого порядка — постоянно ставится под сомнение в реальных взаимоотношениях современного общества. Демократизация же, возможная в нынешних условиях, должна состоять не только в установлении разделения властей; она должна базироваться на дифференциации сил и влияний между не просто государственными властями, но и различными источниками интеграции общества. Понятие “делиберативная демократия” подразумевает ведущую роль общественности в формировании политического порядка и принятии ключевых решений. Политика должна стать видом рационального дискурса и способом обретения общественного консенсуса. Интегративная сила демократической коммуникации, создающая общественную солидарность, должна утвердить себя в противовес системной интеграции, происходящей в рамках монетарных и административно-властных отношений. Проводя дальнейший анализ, можно сделать вывод, что самоутверждение “производительной силы коммуникации” подразумевает также и возможность влияния на системные компоненты общества через политическую систему. Изучение связанного с этим нового по типу политического действия становится определяющим в развитии теории коммуникативного действия.

Ряд прозвучавших на конференции докладов был посвящен изучению глобальных тенденций общественно-политического развития человечества и анализу динамично меняющихся современных реалий. Как отметил в своем докладе И.В. Федякин, значительные изменения в области науки и техники, происходившие во второй половине ХХ в., привели к увеличению роли информации в жизни людей и формированию информационного общества. Перед государством возникла объективная необходимость в совершенствовании механизмов регулирования сферы обработки и распространения информации. Одновременно с этим произошло обострение противоречий между субъектами информационной политики (государством, СМИ, ТНК, политическими партиями, международными организациями и т.д.). Поэтому не удивительно, что сегодня обсуждение роли государства как главного субъекта информационной политики, степени свободы СМИ, соблюдения прав граждан на получение информации и ограничения доступа к ней в целом ряде областей сопровождается многочисленными дискуссиями.

Информация становится полноценным ресурсом, который не может быть в полной мере компенсирован ни временем, ни деньгами, ни иными видами ресурсов. Также информация все чаще используется как средство политической борьбы, в том числе и на международной арене. В этих обстоятельствах отсутствие должного контроля над информационными потоками со стороны государства не может быть оправдано стремлением сделать информацию открытой и доступной. Материальные выгоды отдельных СМИ и других субъектов информационной политики зачастую оборачиваются многомиллиардными потерями государственного бюджета и делегитимацией политической власти в стране.

Сегодня большинство экономически развитых стран мира уделяют большое внимание информационной политике. Совершенствуется законодательная база, разрабатываются новые механизмы контроля и распространения информации. Огромные затраты в этой области представляются большинству зарубежных исследователей и специалистов в области информационных и телекоммуникационных технологий вполне оправданными, обеспечивая социальную стабильность и высокий уровень самосознания граждан, что оказывает колоссальное влияние на все сферы жизни общества. Большинство западных исследователей считает, что только государство способно в полной мере обеспечить гармонизацию всего многообразия интересов, в том числе в информационной сфере. Никакие кодексы чести, профессиональная этика и т.д. не могут в должной мере обеспечить соблюдение интересов всего общества, особенно в долгосрочной перспективе.

Стремление извлечь максимум прибыли в кротчайшие сроки, как интерес, например, большинства СМИ, часто противоречит национальным интересам государства. Рейтинги и популярность программ, стремление к максимизации прибыли субъектов информационной политики не должны быть основанием для одностороннего освещения событий и навязывания искаженных представлений о происходящем внутри страны и в мире. Таким образом, в число важных задач, стоящих в настоящее время перед руководством многих государств, в том числе России, входит не только гармонизация интересов различных субъектов информационной политики, более последовательное и эффективное ее использование в других областях деятельности, но и совершенствование правовых и административных механизмов управления этой сферой, что особенно актуально в условиях глобализации.

Тема значительного возрастания роли информации в общественно-политической жизни была продолжена в докладе А.А. Чусова, который подробно остановился на таком феномене, как Интернет. По его мнению, сегодня Интернет формирует определенную социальную структуру, потому что в нем так или иначе представлена вся сфера человеческой деятельности. Потенциальные возможности, заложенные в виртуальной реальности, пока мало изучены, в том числе в связи со все более интенсивной их актуализацией по мере дальнейшего развития современных технологий. Виртуальная реальность, в которую погружаются представители различных национальных сообществ, этносов, религиозных групп, поколений и т.д., дает возможность конструирования новых форм взаимодействия, социальных и политических отношений.

Новое информационное пространство ведет к росту коэффициента осведомленности современных людей. Интернет-ресурсы позволяют иметь достаточный минимум информации вне своей специальности с минимальными временными и трудовыми затратами. При наличии web-камеры возможны виртуальное посещение заводов, научных лабораторий, организация виртуального путешествия во многие уголки планеты, что расширяет горизонты видения мира. Интернет предоставляет возможность проведения синхронных аудио- и видеоконференций. Общение в Сети происходит в основном в письменной форме, что заставляет пользователя вербализовывать свои проблемы, желания, интересы и т.д. По сути, Интернет возродил эпистолярный жанр — особую культуру написания писем по электронной почте с характерной для нее оперативностью и доступностью. Современный человек эпохи все больше стремится к универсальному общению, которое формирует новые единые культурные ценности.

Не удивительно, что благодаря Интернет расширяется субъектное поле политического деятеля. Повышается роль тактической и стратегической аналитики. Наблюдается интенсивный рост числа институтов и центров, осуществляющих мониторинг политических процессов разного уровня и динамики, предоставляющих услуги по политическому консалтингу, политическому маркетингу, ситуационному политическому анализу и т.д. В данных институтах и центрах осуществляются комплексный анализ и масштабная переработка информационных потоков в готовые алгоритмы принятия политических решений для дальнейших действий. Иными словами, сегодня эффективность работы с информацией и результатами процесса познания становится залогом успешного решения проблем в сфере политики.

О возрастающей роли Интернет говорилось и в докладе Е.В. Ядрышникова. По его мнению, Интернет как объект политологического исследования стал изучаться в профессиональном научном сообществе относительно недавно. Одними из первых к этой проблематике обратились специалисты в области информационных технологий, связей с общественностью, политической коммуникативистики. Большинство современных отечественных политологических исследований посвящено вопросам становления и развития сети Интернет в политическом пространстве России и зарубежных стран. Заслуживают внимания работы Л.А. Василенко “Интернет в информатизации государственной службы России” (М., 2000), Л. Аленичевой “Российский Интернет: накануне больших перемен” (М., 2000), Е.Г. Комковой “Канада в сети Интернет” (М., 1999), Е.Ю. Журавлевой “глобальная информационная компьютерная сеть Интернет: проблемы становления и развития” (М., 2003), В.Б. Наумова “Правовое регулирование распространения информации в сети Интернет” (М., 2003), Е.А. Путиловой “Интернет как фактор формирования информационного общества” (М., 2005) и др.

Общим для большинства работ является рассмотрение Интернет в практической политической деятельности, с одной стороны, как оперативного средства массовой информации, с другой - как института гражданского общества, обеспечивающего коммуникативного взаимодействие власти и социума. Действительно, сегодня многие политические лидеры, парламентарии, представители властных структур создают собственные сайты в сети Интернет, на которых размещают программные документы, выступления по текущим вопросам и т.д. На многих из такого рода сайтах налажены механизмы обратной связи: имеются форумы, гостевая книга и интерактивная форма отправки сообщений.

Сейчас в мире насчитывается более 1 млрд пользователей, к 2010 г. эта цифра, судя по всему, удвоится, а к 2040 г. — утроится. Ежегодный рост числа пользователей Интернет ставит перед исследователями и действующими политиками проблему проведения государственной политики в сети, делает актуальным скорейшее налаживание контактов с Интернет-сообществом. Государство должно стать активным и осведомленным участником всемирного информационного пространства, держать руку на пульсе всех имеющих политическое значение и звучание процессов, происходящих в Интернет.

Наряду с формированием глобального информационного пространства другой заметной тенденцией, принявшей планетарный характер, является всплеск международного терроризма. Как отметила в своем докладе К.Н. Бочарова, сегодня терроризм по своим формам и проявлениям, масштабам и интенсивности, по своей бесчеловечности и жестокости относится к числу самых опасных проблем глобального характера. Проявления терроризма влекут за собой множество человеческих жертв, разрушение создававшихся веками духовных и культурных ценностей, порождают недоверие и даже ненависть между различными этнонациональными, конфессиональными, социальными и тому подобными группами. Для многих участников политики терроризм стал способом решения проблем, продвижения своих интересов — политических, экономических, религиозных и т.п.

Изменение ситуации зависит прежде всего от эффективности мер по борьбе с терроризмом. Очевидно, что для решения данной проблемы необходим серьезный научный поиск, который, однако, осложняется множеством факторов. Наиболее существенны из них связаны с отсутствием единых критериев для определения понятия “терроризм”, универсальных подходов к пониманию проблемы, четких ориентиров для оценки терроризма структурами гражданского общества, представителями СМИ и т.д. Террористическая деятельность довольно многогранна как по своим целям, так и по методам их достижения. В этой связи исследование терроризма, основных механизмов его детерминации и условий функционирования имеет огромное значение для осуществления практических мероприятий по сужению круга этих причин и условий.

Учитывая набирающие силу процессы дезинтеграции во многих полиэтнических государствах, особого внимание требует изучение этнополитического терроризма. Признание допустимости использования насилия террористическими организациями для повышения статуса этноса и получения доступа к органам власти приводит к дестабилизации государства, политической системы общества, подрывает устойчивость политического курса, а в ряде случаев даже способно парализовать действия властей, способствуя подрыву их авторитета среди населения.

Терроризм в современных политических конфликтах стал тесно переплетаться с этническими столкновениями. При этом одной из актуальных задач исследования политического терроризма является различение прямого и косвенного влияния, оказываемого этническим экстремизмом на возникновение данного явления. Внутри- и межэтнические отношения, начав развиваться на волне освободительных начал, под влиянием интересов и установок определенных политических сил и движений склонны быстро приобретать террористическую направленность.

Нет сомнений в том, что мировое сообщество заинтересовано в скорейшей ликвидации террористической угрозы своему существованию. В ряде стран достигнуты успехи в борьбе с терроризмом, предпринимаются совместные усилия по линии международных правительственных и неправительственных организаций. Вместе с тем, общая тенденция развития этого явления не может не внушать серьезных опасений. Социальная напряженность и кризисные ситуации создают благоприятные возможности для развития экстремистских движений, которые зачастую рассматривают терроризм как единственный путь заявить о своих требованиях.

Проблематика исследований международного терроризма была продолжена В.И. Петровым. Докладчик отметил, что генезис и эволюция современного терроризма, трансформация его сущностных характеристик позволяют говорить не просто о наличии сегодня “нового терроризма”, но и о том, что в будущем он может принять более изощренные формы. Как правило, “новый терроризм” связывается с изменением инструментальных параметров данного явления и возникновением технологического терроризма, основанного на применении современных средств массового уничтожения. За последние два десятилетия возможность использования ядерного, биологического, химического оружия “новыми террористами” существенно возросла.

Новая природа современного терроризма выражается в целях, организации, идеологии террористических организаций, психологическом профиле участников террористического процесса. Главным отличием “нового терроризма” от “старого” является все большее отдаление терроризма от метода “принудительной дипломатии” с решением локальных целей и перехода к нему как к способу ведения войны, “терроризму-как-война”. Современный терроризм выступает как средство революционного преобразования, как средство достижения “нового мира”. В организационном плане фиксируется переход от иерархических вертикальных структур к сетевому принципу организации. Сети представляют собой самоорганизующиеся полицентричные структуры, ориентированные на решение конкретных задач и состоящие из автономных (иногда временных) групп. Резкое усиление религиозного фактора, отход от светских радикальных моделей терроризма представляют собой идеологическую трансформацию современного терроризма.

Развивая тему международного терроризма, Е.С. Барановский в своем докладе подчеркнул, что современному терроризму свойственны аморфность и текучесть — он ускользает от определений и дефиниций. Именно поэтому существует постоянный интерес к нему, так как каждый террористический акт приобретает статус эксклюзивного, индивидуального, особенного события.

Происходить, а не быть произведенными – в этом состоит онтологическая особенность современных событий. Учитывая ее можно понять значение трагедии пятилетней давности. Момент, которому суждено войти в историю как начало современного терроризма — 11 сентября 2001 г. Именно в тот день весь мир стал зрителем кровавого триллера, который оказался всего лишь прелюдией к настоящей драме — “установлению нового мирового порядка”. Практически каждый житель планеты превратился в зрителя — глобальность развернула перед всеми свои возможности. Фрагментированный мир был зафиксирован в моменте сублимации страха, став жестоким мандатом насилия в руках одних и угрозой “возмездия” для других. Подозрение в легитимности гегемона было выражено ударом в самое символическое место — Центр международной торговли — икону стабильности и роста мощи. Ветхозаветный принцип отмщения стал вектором развития международных отношений последних пяти лет. Урок, который мы должны были выучить, не закончился: войны, развязанные силами борцов с терроризмом, продолжаются и в перспективе будут только увеличиваться. Возможно, что рост насилия в планетарном масштабе — есть следствие естественных причин homo sapiens (нас стало больше — и проблем стало больше), но с такой же вероятностью он может и детерминироваться (нас становится меньше, чем проблем).

Одной из тем, непосредственно связанной с глобальной проблематикой и широко обсуждавшихся на конференции, были основные тенденции развития мировой политики и международных отношений. Как отметила в своем докладе А.А. Соколова, новые реалии меняют привычное представление о государстве как о главном регуляторе происходящих в мире процессов. Часть государственных функций все чаще берут на себя другие субъекты международных отношений (международные структуры, ТНК и др.), а новые угрозы в лице международного терроризма требуют изменения столетиями складывавшихся основ межгосударственного взаимодействия. Ставятся под сомнение и сами принципы организации международной жизни как системы межгосударственных соглашений, и соответствие Вестфальской системы новым реальностям. В свою очередь, распространение меж-, транс- и наднациональных институтов многими стало рассматриваться как свидетельство неадекватности государства, его растущей неспособности соответствовать вызовам времени. Качественно новые угрозы, прежде носившие исключительно локальный характер, заставляют государство искать иные механизмы самосовершенствования. Глобализация предъявляет к нему высочайшие требования, жестоко наказывая власть за неэффективность. Государства вынуждены искать новые механизмы сотрудничества, новые методы управления и контроля, чтобы научиться справляться с происходящими на глобальной политической арене и зачастую носящими негативный характер трансформациями.

Одним из наднациональных субъектов мировой политики является “Большая восьмерка” (G8). Как подчеркнула в своем докладе А.Н. Позднякова, несмотря на то, что “клуб ведущих мировых держав” и не оформлен в международную организацию de jure, он имеет большой вес на мировой арене. Достаточно посмотреть на совокупные возможности членов группы: их доля в активах МВФ достигает 49%, столько же в мировом экспорте, в мировом промышленном производстве — 51%. Принадлежность части стран-членов “Большой восьмерки” к официальному клубу ядерных держав и наличие у них статуса постоянного члена в Совете Безопасности ООН, совокупная экономическая, политическая, военная, информационная мощь этих стран позволяет им de facto оказывать решающее влияние на развитие ситуации в мире. Сегодня наблюдается значительное расширение повестки дня “Большой восьмерки”: если раньше она включала в себя преимущественно макроэкономические и политические вопросы, то на данный момент – еще и глобальные проблемы. Теперь стало обычной практикой рассмотрение странами G8 в основном проблем, представляющих интерес для всего мирового сообщества, в том числе для бедных и развивающихся стран.

Реалиями современной мировой политики является обострение различных радикальных течений, в том числе исламского фундаментализма. Как подчеркнул в своем докладе Д.А. Курайши, это течение базируется на идее “исламского возрождения”, предполагающей процесс усиления роли ислама во всех сферах жизни общества, стремление к созданию идеальной мусульманской уммы, функционирующей по законам Корана, "неповрежденной" Сунны и основанному на них шариату. Мусульманская умма (община единоверцев-мусульман, начиная от реальной приходской, вплоть до общности мусульман целого государства, региона и даже мира, независимо от этнических, расовых и иных отличий) выступает в качестве главной мировоззренческой ценности в восприятии мусульманина-радикала. Очевидно, данная идея о справедливом обществе является утопией и невыполнима на практике: имевшие место попытки воплотить ее в жизнь заканчивались, как правило, ее полным извращением и огромными жертвами.

В целом, рассмотрение истории основных расколов в исламе свидетельствует об их, в основном, политическом характере, а также о том, что “возрожденческие” тенденции в стремлении “очистить” ислам, возвратиться к его “незамутненным” истокам в мусульманстве носят перманентный характер, начиная с первого хариджитского раскола и кончая появлением современных фундаменталистских течений. Современный же исламский радикализм можно определить как идеологическую доктрину, основанную на утопических идеях о введении их в общество по принципу “цель оправдывает средства”. Закрепление тотального регулирования общественных отношений и религиозного конфликта между так называемой “истинной верой” и “неверными” с абсолютным социальным контролем может вызвать только негативную реакцию общества и искажение истинных ценностей ислама.

Некоторые доклады были посвящены специфике политической истории, а также современных политических отношений и процессов в отдельных зарубежных государствах. Так, Н.П. Мартыненко обратил внимание собравшихся на некоторые аспекты истории институционализации власти в древнем Китае. По его мнению, источником верховного права, определявшего судьбу племен, военных кампаний и других политических мероприятий, являлись результаты истолкования верховным правителем (“ван”) гадательных надписей — дошедших до нас текстов, которые содержат вопросы и ответы о военных походах, сельскохозяйственных работах, стихийных бедствиях, выездах правителей на охоту и т.д. Данный факт свидетельствует о связи ритуала гадания с институтами не только религиозной, но и политической и военной власти. Поэтому можно говорить о начале функционального разделения различных институтов — прообразе будущего разделения власти на сакральную, судебную, исполнительную. На фоне этого разделения функций происходили усложнение и выделение видов социальной коммуникации, а также развитие обслуживавшей эти потребности письменной традиции. Ритуал гадания был одним из наиболее значимых компонентов оформления институтов власти и религиозной идеологии. В рамках институционализации последней происходило выделение особой социальной прослойки — жрецов и гадателей, писцов и хранителей письменной традиции.

В гадательной практике можно найти определенное рациональное зерно. Согласно теории игр, созданной в 40-е годы известным американским математиком Дж. фон Нейманом, тактика принятия решения на основе гадания имеет смысл при ведении “предумышленной” игры, особенно в ходе военных действий, когда необходимо дать отпор рациональному противнику. Согласно сформулированной на данной основе теории игр, при вступлении в конфликт двух проницательных разумных существ, которые обладают аналитическими способностями и могут просчитать и повторить любое рассуждение друг друга, может быть предугадан любой рациональный ход. По этой причине наилучшим будет использовать смешанную стратегию фон Неймана или, проще говоря, стратегию случайного выбора.

История дает множество примеров, когда люди, оказываясь перед выбором и не зная, как поступить в решающие минуты жизни, обращались к игре и бросали жребий. С помощью гаданий планировали боевые действия, предугадывали и разрешали многие проблемы жизни общества. К гаданиям прибегали римские полководцы, которые, избирая тактику боевых действий, бросали жребий и доверялись случаю. Могли выпадать разные предписания, например, “сражаться”, “отступление”, “засада” или “рассредоточение”, которым следовали командиры. В стремительно меняющейся картине боя такая тактика оказывалась вполне эффективной. В наши дни теории игр и разрешения конфликтов используются для моделирования успешных боевых действий и эффективны в современной экономике при моделировании рыночных конфликтов. Аналогичные задачи — разрешение конфликтов с помощью гаданий и выбор оптимальной тактики взаимодействия — решали с помощью гаданий и правители китайской династии Шан-Инь. Таким образом, современные методики тактики случайного выбора, по сути, аналогичны древним методам гадания. Это может служить объяснением, почему гадательный ритуал приобрел важное значение в процессе институционализации власти в Древнем Китае.

Тхунжитт Кантасса (КНР) посвятила свое выступление осмыслению причин и последствий военного переворота в Таиланде в сентябре 2006 г. По ее мнению, этот переворот произошел из-за недовольства представителей тайской военной элиты текущим политическим курсом страны, а также ростом коррупции в высших эшелонах власти. Первые шаги новой власти, полагает докладчик, вселяют оптимизм и надежду на сохранение и дальнейшее развитие в Таиланде демократических традиций, которые во многом были попраны свергнутым правительством.

В ряде докладов рассматривались особенности внешнеполитического взаимодействия отдельных государств на современном этапе. Так, в докладе В.Ю. Ладвищенко акцент был сделан на изучении основных направлений транспортной политики ЕС. По мысли докладчика, развитие транспорта является необходимой предпосылкой экономической и политической интеграции стран-членов ЕС. Вместе с тем современная транспортная политика ЕС сталкивается с проблемами внутреннего и внешнего характера. Евросоюз вынужден искать компромисс межу потребностью формирования эффективных транспортных сетей на всем своем пространстве и необходимостью соблюдать при этом принятые высокие стандарты экологической безопасности и экономической целесообразности. На транспортную политику продолжает оказывать влияние лоббирование больших затратных проектов со стороны правительств и крупных компаний, заинтересованных в получении гарантированных финансовыми институтами ЕС (ЕИБ, ЕБРР и различные фонды) значительных денежных средств на строительство автодорог и другие инфраструктурные проекты. В последнем случае интересы евробюрократов из ЕС, финансовых институтов ЕС, национальных правительств и крупных строительных кампаний совпадают, что создает почву для продолжения политики больших проектов в ущерб экономической целесообразности и экологической безопасности.

Э.Т. Караев посвятил свой доклад проблеме поиска государствами Закавказья внешнеполитических ориентиров на современном этапе. С его точки зрения, если прозападная (прежде всего проамериканская) политика Азербайджана и Грузии вполне очевидна, то внешний курс Армении позволяет говорить о попытках балансирования между различными полюсами силы, в том числе между РФ и США.

М.В. Дубинко остановился на анализе современных российско-китайских отношений, которые долгое время носили напряженный характер в силу многочисленных территориальных разногласий. Неоднозначно оценивая процесс демаркации российско-китайской границы (в ходе его к Китаю отошли территории площадью около 300 км² — остров Большой на реке Аргунь, остров Тарабаров у Амурской протоки Казакевича и часть острова Большой Уссурийский напротив устья Уссури у Хабаровска), докладчик тем не менее подчеркнул, что Китай в настоящее время является важным стратегическим партнером России, способным в будущем стать новой сверхдержавой. Все это делает необходимым взвешенный, глубоко продуманный подход при принятии важных решений.

Перспективы развития российско-монгольских отношений стали темой доклада В.А. Родионова. С начала 90-х годов и до настоящего момента эти отношения прошли несколько неоднозначных по своему содержанию этапов: от фактической стагнации политического взаимодействия и низкого уровня экономических связей в начале 90-х годов до постепенного оживления межгосударственных контактов и подъема торгово-хозяйственного сотрудничества в первые годы нового века. Как следствие, в последнее время стали расхожими фразы о “возвращении России в Монголию” и “выходе двусторонних отношений на новые горизонты”. В то же время, учитывая стремительность изменений в подходах сторон (в первую очередь, российской) к взаимному сотрудничеству и неизменное влияние фактора третьих стран (КНР, США, Японии и др.), вопрос о перспективах дальнейшего развития отношений между Москвой и Улан-Батором, несмотря на высокую динамику политического и экономического развития, по-прежнему остается актуальным.

Проблема взаимоотношений России и КНДР в свете попыток последней создать и испытать ядерное оружие были рассмотрены в докладе Чже Сун Хун (Корея). Хотя ядерная программа КНДР напрямую не направлена против России, так как преследует не столько военные, сколько внешнеполитические цели, вместе с тем, обладание Северной Кореей ядерным оружием может вызвать аналогичные устремления у Японии и многих других государств. Такое развитие событий, как отметил докладчик, приведет к гонке вооружений в регионе, а тем самым подорвет основы действующего режима безопасности. Кроме того, вооруженный конфликт между КНДР и США может негативно сказаться на сотрудничестве России со странами региона, вызовет потоки беженцев, гуманитарную катастрофу и тому подобные нежелательные для России последствия.

Пак Чжон Кван (Корея) посвятил свой доклад современному этапу развития взаимоотношений между Россией и странами Центральной Азии. По его мнению, Россия является одним из основных партнеров центральноазиатских государств, ее роль и влияние в регионе остаются значительными на протяжении длительного периода. К политическим приоритетам России в Центральной Азии следует отнести: поддержание демократического развития стран региона; обеспечение политической стабильности; обеспечение региональной безопасности; борьбу с международным терроризмом и региональным экстремизмом. Взаимодействие России со странами Центральной Азии проходит в рамках как СНГ, так и других региональных структур (Организация Договора о коллективной безопасности, Шанхайская организация сотрудничества, Евразийское экономическое сообщество, Организация Центральноазиатского сотрудничества), а также на двусторонней основе.

Одной из центральных тем конференции стали тенденции развития политического процесса в современной России, и выявление роли в нем различных субъектов. В частности, д.ю.н., проф. С.Е. Заславский посвятил свой доклад рассмотрению новейшего российского опыта формирования и функционирования системы с доминирующей партией. По его мнению, преобразования российской партийной системы к середине первого десятилетия XXI в. ознаменовались довольно неожиданным итогом: в стране в основных чертах сложилась партийная система с доминирующей партией. Преобладание одной политической силы — “Единой России” (“ЕР”) — одновременно подтверждается очевидными фактами. Так, в системе государственного управления налицо однополюсная партизация управленческих кадров на всех уровнях: федеральном, региональном и местном. Доминирующая роль партии подтверждается воспроизведением (со значительным превышением) ранее достигнутых электоральных показателей на выборах в Государственную Думу и законодательные (представительные) органы государственной власти субъектов РФ, а в тех регионах, где еще не прошли очередные выборы — увеличением удельного веса представителей “ЕР” в составе депутатского корпуса. Доминирование партии в информационном пространстве также очевидно: придерживающимся иного мнения достаточно провести у телеэкрана сутки, чтобы избавиться от сомнений. По численности членов “ЕР” вышла на первое место, оставив далеко позади себя даже КПРФ — несомненного лидера 90-х годов по числу политически отмобилизованных сторонников. Наконец, согласно последним опросам общественного мнения, большинство россиян полагают, что в стране доминирует одна партия, а значимость иных политических сил невысока.

Следует признать, что развитие партийной системы по данному варианту в долгосрочных модельных прогнозах 10-летней и даже 6-летней давности теоретически допускалось, однако практически было маловероятно. Поэтому нынешние успехи реализованного проекта “партии власти” вызывают противоречивые чувства и даже исторические реминисценции, сравнения с прежней советской однопартийной системой, точнее — с моделью партийной системы, существовавшей в ряде бывших соцстран: Польше, Болгарии, ГДР. Насколько правомерны такие реминисценции и какова природа новой партийной системы?

В системе с “партией-гегемоном” исключительное положение единственной правящей партии, как правило, сопровождалось подавлением оппозиции за счет масштабных репрессивных мер, отлучением от публичной политики целых сегментов политического спектра, признаваемых контрреволюционными, антинародными и т.д. Господствующее положение партии-победительницы и запрет на формирование нелояльной политической оппозиции, как правило, были закреплены законодательно. Вместе с тем отсутствие конкурентной политической среды в такой системе сочетается с возможностью формально-правового признания иных политических партий, организационно обособленных от правящей партии, в то же время фактически являющихся ее периферийными структурами. Зависимость эта имеет свое юридическое выражение и проявляется во вхождении их в объединенную квази-коалиционную структуру под эгидой правящей партии. Так, в КНР наряду с Коммунистической партией формально существуют еще 8 некоммунистических партий, входящих в так называемый Единый фронт различных демократических партий и народных организаций.

Система с преобладающей партией также предполагает однополюсную концентрацию властных ресурсов у одной партии, сосредоточившей в своих руках контрольный пакет голосов. Однако на этом сходство с системой с партией-гегемоном исчерпывается. Водораздел между ними обозначен в подходе к правовой институционализации партий: в системе с преобладающей партией имеет место формальное соблюдение равенства статуса партий, а различие в их политическом весе обеспечивается за счет иных факторов. В числе факторов, способствующих формированию такой системы: 1) имеющийся в обществе социальный запрос на консолидацию общественных сил в отстаивании общенациональных интересов. Не случайно подобные системы возникли прежде всего в тех государствах, где на повестку дня вставали вопросы обретения государственного суверенитета (Индия) либо воссоздания новой системы государственности на качественно иной основе (Япония, Мексика); 2) готовность управленческого класса к объединению на долгосрочной политической основе во имя общих корпоративных целей, в том числе посредством объединения имеющихся партийных структур. И в послевоенной Японии 1955 г., и в постперестроечной России 2001 г. начало политического доминирования одной партии становилось возможным в результате объединения двух, ранее конкурирующих политических сил, пытавшихся освоить близкую политическую нишу; 3) относительная молодость и неразвитость партийно-политической инфраструктуры, обрекающие создаваемую структуру на политическое доминирование не только вследствие организационно-политического потенциала, но и в силу очевидной слабости и неконкурентоспособности иных политических образований, нередко лишенных качеств современных партии и пребывающих в состоянии политического клуба или группы поддержки того либо иного публичного политика; 4) наличие предпосылок для встраивания нового партийного проекта в общую логику задуманных действующей властью институциональных преобразований. Необходим спрос на политическую партию, выступающую за поддержку преобразований.

По своей социальной и политической природе система с преобладающей политической партией является системой конкурентной, поскольку доминирующее положение политической партии базируется не на провозглашенной гегемонии одной политической силы, а на сочетании формального равноправия и фактического неравенства возможностей одной партии и иных политических игроков. Такое неравноправие стало возможным вследствие сложения факторов политической конъюнктуры и в этом плане не является политической аномалией. Система с преобладающей партией допускает возможность эволюции и развития в иной тип партийной системы. Последние региональные выборы и инициативы по созданию объединенной левой партии показывают, что доминирующее положение одной из партий может оспариваться иными субъектами публичной политики, подчас достаточно эффективно.

Вместе с тем обеспечение равенства возможностей может быть подвергнуто ревизии со стороны правящей политической партии даже в формально-юридическом выражении. В русле этой логики и следует рассматривать последние инициативы “ЕР” по увеличению минимально необходимой численности политических партий, повышению заградительных барьеров, упразднению института избирательных блоков, ликвидации графы “против всех” и т.д. (кстати, многие из этих начинаний были активно поддержаны и иными представленными в Госдуме политическими партиями).

Едва ли справедливо упрекать партию парламентского большинства в стремлении создать максимально удобные для себя правила игры. С точки зрения игрока, заинтересованного в удержании преобладающих позиций и ослаблении конкурентов, подобные действия обоснованны и логичны. Однако они не должны вести к устранению возможности политической конкуренции, так как в этом случае будет иметь место изменение природы политических отношений и, как следствие, переход существующих социально-политических противоречий в латентную форму с их накоплением до критического состояния. Это, по большому счету, должно быть невыгодно политической силе “партии власти”, заинтересованной в долгосрочности и стабильности существующей партийной системы.

Поэтому можно только приветствовать выбор федерального законодателя в пользу пропорциональной системы. При всех очевидных издержках пропорциональная система имеет один плюс, значение которого в современных условиях трудно переоценить: она в максимальной степени гарантирует политическую конкуренцию и множественность политических сил, представленных в парламенте. В поддержке “ЕР” очевидно невыгодного для нее (применительно к собственным партийным интересам) закона о выборах депутатов Госдумы усматривается качественно иная логика — логика разумного самоограничения. Ведь любая база поддержки имеет естественные пределы роста, а доминирование любой даже ответственной политической силы должно сопровождаться возможностью политического выражения интересов иных политических субкультур.

Сколь долговечна партийная система с доминирующей партией? На этот вопрос не существует однозначного ответа. Во многом это зависит от способности самой партии, претендующей на то, чтобы быть доминирующей, воспринять внутреннюю логику развития данного типа партийной системы, овладеть навыками политической конкуренции и доказать свою способность не только на освоение, но и на воспроизводство политических ресурсов и политических инноваций. Решение этих вопросов, по всей видимости, станет стержневой сюжетной интригой предстоящего электорального цикла 2007-2008 гг., заключил докладчик.

В сообщении А.В. Уфимцева были рассмотрены основные факторы легитимации политической власти в современной России. В российском политическом дискурсе, отметил докладчик, в последнее время активизировалось рассмотрение вопросов, касающихся взаимоотношения общества и государства. Причина этого заключается в том, что деятельность государственных институтов нуждается в понимании и поддержке со стороны общества, а успех или неуспех этой деятельности зависти во многом от способности государства получить признание и доверие общества. Власть легитимна, если управляемые признают за управляющими право управлять вообще, и именно так, как они это делают, в частности. Это признание осознается как управляемыми, так и управляющими. Процесс легитимации власти осуществляется с помощью определенных механизмов и процедур, базирующихся на критериях успешности проводимого политического курса, которые выступают в данном контексте факторами укрепления политической власти.

В.В. Алпатова в своем докладе отметила необходимость налаживания в современной России межконфессионального диалога. Он позволит сгладить имеющиеся противоречия и предотвратить возникновение новых, а также решить сложные проблемы в сфере конфессиональных отношений. В этой связи особые надежды докладчик возлагает на деятельность Межрелигиозного совета России, региональных межрелигиозных советов, созданных при органах власти субъектов РФ. Вместе с тем в сознании государственных служащих создается определенная модель поведения: тесное сотрудничество с “традиционными” конфессиями и настороженность, а порой нарушение прав “нетрадиционных” конфессий и решение любых вопросов в пользу первых. Это порождает на местах чиновничий произвол, особенно по отношению к новым для России религиозным движениям. Во многом такое положение дел связано с отсутствием в нашей стране единой концепции государственно-конфессиональных отношений, разработка которой на данный момент только ведется. Именно она должна стать научным обоснованием политики государства в данной сфере.

Р.Т. Вердиев посвятил свой доклад проблеме поиска приоритетов миграционной политики современной России. Сегодня, отметил докладчик, ситуация в сфере миграции требует разработки комплекса мер политико-правового и социально-экономического характера. Среди них: организация на базе силовых и других заинтересованных структур единого информационно-аналитического центра, который будет оперировать единой базой данных о прибывающих в Россию иностранцах, об их дальнейшей судьбе (регистрация на территории РФ, место работы, прочие паспортных данных), использование международного опыта в сфере миграционной политики (к примеру, Министерства по делам абсорбции в Израиле); создание карты занятости РФ с указанием вакантных рабочих мест (где, в каких регионах, какие специальности, точное число необходимых на эти вакансии человек) для регулярной последующей передачи всей информации в заинтересованные министерства и ведомства с целью регулирования процесса миграции и правильного распределения трудовых ресурсов по принципу востребованности; ускорение процесса получения разрешений на временное проживание, вида на жительство и гражданства РФ; формирование образовательной структуры для подготовки профильных специалистов в области межнациональных отношений; осуществление пропагандистской деятельности с целью нейтрализации экстремистских, сепаратистских, ультранационалистических, шовинистических настроений, способствующих возникновению расизма и приводящих к подрыву основ государственности, а вследствие этого - и к полному развалу России.

А.А. Кабанов рассмотрел в своем сообщении место и роль спецслужб в политическом процессе современной России. Сегодня, отметил докладчик, когда спецслужбы становятся поистине вездесущей силой, особое значение приобретают проблемы, связанные с их формированием, функционированием и участием в общественно-политической жизни. Прежде всего возникает сначала тесная взаимосвязь и переплетение, а затем — конфликт интересов специальных служб с интересами государства. Последнее на первых порах принимало основное участие в процессе образования крайне необходимого для своего нормального функционирования института, а теперь в ряде сфер своей деятельности испытывает конкурентное влияние с его стороны. Спецслужбы давно перестали быть лишь проводниками государственной политики, теперь они нередко самостоятельно формируют собственную стратегию поведения и участвуют в реализации приоритетных направлений деятельности в глобальной и национальных хозяйственной и политической системах. Превратившись из исключительно объекта управления в субъект политики и бросив тем самым вызов традиционным акторам политической сцены — государству, структурам гражданского общества и т.д., спецслужбы постоянно повышают свое воздействие на политическую власть, которая все чаще выступает объектом их притязаний. В немалой степени этому способствуют разобщенность, раздробленность, а нередко и конфликт политической и экономической элит, многообразие интересов и устремлений структур и субъектов политических процессов всех уровней — локального, субнационального, национального, регионального, глобального.

В настоящее время в нашей стране на государственном уровне процесс реформирования спецслужб и официального закрепления их нового политико-правового статуса идет достаточно активно. Тем не менее действенные методы оптимизации их структур и распределения функций, а также механизмы повышения эффективности их деятельности еще не выработаны. Данное обстоятельство увеличивает риск подмены важнейших функций спецслужб по защите национальной безопасности и реализации национальных интересов России узкокорпоративными целями и задачами. Может получиться так, что вместо служения интересам России и ее граждан спецслужбы будут осуществлять деятельность в собственных интересах или в интересах элитных группировок. При этом узкокорыстные интересы и субъективно понятые ценности могут быть, не без участия спецслужб, возведены в ранг “жизненно важных интересов” всего общества и навязаны ему в качестве приоритетов развития. В этой связи в числе прочих становится актуальной проблема формирования механизмов, препятствующих превращению спецслужб нашей страны, ставшей на путь формирования подлинно демократической государственности и развитых институтов гражданского общества, в инструмент в руках заинтересованных структур и группировок для достижения их целей.

Целая серия докладов, прозвучавших на конференции, была посвящена проблематике политической регионалистики, ее теоретическим и прикладным аспектам, в том числе анализу российской политической истории и современных реалий. Так, И.Р. Шарапов посвятил свой доклад тенденциям и перспективам исследования понятия “регион”, которое в рамках политической регионалистики имеет различные интерпретации. Однако, подчеркнул докладчик, при всем многообразии подходов все они, с той или иной оговоркой, сводятся к двум: 1) регион как территория, состоящая из групп национальных государств, которые имеют общую политические культуру, политические интересы и формальные организации своей совместной деятельности; 2) регион как однородная территория, отличающаяся от соседних своими физическими и культурными характеристиками; как часть национальной территории, абсолютно однородная в осознании своих целей, особенностей и идеалов, имеющая определенную долю участия в обеспечении безопасности государства.

Детальное и комплексное рассмотрение понятия “регион” — ключевая проблема регионалистики. Но, как ни парадоксально, в его трактовке возможны расхождения, которые связаны, в первую очередь, с традициями исследования региональной проблематики в рамках национальных школ регионалистики. Так, российские исследователи приняли широкую трактовку этого понятия, касающуюся групп национальных государств. Но их в ряде аспектов не устраивало определение региона как части национальной территории. Прежде всего речь идет о неприятии такой компоненты, как абсолютная однородность интересов населения региона. Дело в том, что в рамках европейского регионального пространства и, тем более, регионального пространства США такое возможно в виду того, что национальные различия там трансформировались в противостояние субкультур, имеющих национальную основу лишь в снятом виде. Поэтому населению территорий (составных частей) западных государств намного проще корректировать свои интересы, чем населению российских регионов.

В России ситуация совершенно иная. Территориальная интеграция земель, населенных коренными народностями, чаще всего заканчивалась лишь потерей ими своей политической независимости. В итоге это привело к тому, что Россия превратилась в страну полиэтническую, в рамках которой отдельные народы имеют достаточно четко выраженные политические, экономические, культурные и иные интересы. Отдельные этносы могут быть сосредоточены не только в рамках конкретных субъектов РФ (что в принципе снимает противоречие с западными исследователями), их комбинация в рамках того или иного территориального образования может быть совершенно разной. Поэтому население субъектов РФ не только не отличается единообразием культурных характеристик, но и (как следствие первого) не имеет единой шкалы оценки различных внутри- и внешнеполитических вызовов.

Такая дифференциация приводит к тому, что приоритеты исследования в российской регионалистике расставляются совершенно по-иному. Отечественные ученые ориентированы прежде всего на выявление специфики региональных образований, согласование интересов различных этносов и национальностей, создание более эффективной модели их интеграции и сотрудничества. Конечно, этим российская регионалистика не ограничивается, но в той части исследования, которая касается административно-территориального деления национальной территории, такой акцент весьма ощутим.

К.В. Сафронов в своем докладе остановился на рассмотрении особенностей взаимоотношений “центр — регионы” в федеративных государствах. Многие ученые, считает он, сходятся во мнении, что федерализм можно считать наиболее эффективной формой государственного устройства. Основа деятельности федерации — компромисс. Множество автономных элементов такой системы стремится к упорядочиванию своих взаимоотношений, не обращаясь для этого к какой-либо внешней власти. Федеральная система становится, таким образом, самоорганизующейся (самоуправляющейся), что, по мнению сторонников федерализма, способствует устойчивости последнего.

В отличие от унитарного демократического государства, построенного на разделении властей на три самостоятельные ветви — законодательную, исполнительную и судебную, т.е. на принципах так называемого горизонтального разделения властей, в федерации этот принцип дополняется так называемым вертикальным разделением власти. Здесь возникает особая система отношений “центр — регионы”, которая практически всегда конфликтна по своей природе. Зачастую регион стремится к определенной политической автономии, зависящей от своего уровня развития. Формы реализации этого стремления можно свести к следующему: достижение “внутренней” государственности с ограниченными формами суверенитета, гражданства, государственными институтами, символикой и др.; развитие институтов региональной власти и их автономии от Центра (в частности, через институт всенародных выборов); развитие регионального нормотворчества в рамках соответствующей компетенции; борьба за расширение компетенции.

Традиционно федеральный центр в федеративных государствах оставляет за собой следующие важнейшие задачи и гарантии: обеспечение территориальной целостности (оборона, безопасность, внешние связи); защита целостности конституционной системы (судебная система, основы законодательства); сохранение единого экономического пространства (денежная и кредитная политика); обеспечение субординации в деятельности федеральных органов и органов субъектов федерации; гарантии, обеспечивающие выполнение решений федеральных органов на всей территории федерации.

Для оптимизации разграничения полномочий между центром и регионами в конце XX в. в федеративных государствах мира начал активно использоваться принцип субсидиарности. В соответствии с ним на вышестоящий уровень управления передаются только те проблемы, для решения которых у нижестоящего уровня объективно не хватает ресурсов. Таким образом, в федеративных государствах принцип субсидиарности способствует поиску со стороны регионов резервов саморазвития, стимулирует формирование собственных стратегий и системообразующих связей в рамках всего государства. Кстати, данный принцип нашел свое отражение в ряде документов Совета Европы и стал важным структурообразующим принципом Европейского Союза.

Стабильность в решении вопросов взаимодействия между федерацией и ее субъектами может быть достигнута лишь в том случае, когда принципы их осуществления исчерпывающим образом заложены в конституции. Необходимо также отметить, что от того, как разграничены предметы ведения между федерацией и ее субъектами, зависит роль, которую играют федеральный центр и субъекты федерации в федеративном государстве.

Рассмотрению особенностей федеративного устройства современной России посвятил свой доклад А.В. Снегирев. Обретя в 1990 г. статус независимого государства, подчеркнул докладчик, Россия получила стартовые условия и уникальный шанс для формирования принципиально новых федеративных отношений. И в этом направлении был сделан крупный шаг: 31 марта 1992 г. регионами России (за исключением Татарстана и Чечни) был подписан Федеративный договор. Этот документ сыграл исключительно важную роль в деле конституирования федерации в России.

Федеративный договор, а впоследствии и Конституция РФ фактически установили три типа субъектов Федерации: республики в составе РФ; края, области, города федерального значения; автономная область и автономные округа.

Статус Федерации в России включает важнейшие черты ее федеративной государственности. Он характеризуется прежде всего тем, что РФ является суверенным государством, полноправным субъектом международного сообщества, обладающим высшей властью на всей своей территории, за исключением тех полномочий, которые, в соответствие с Конституцией РФ, находятся в ведении органов власти субъектов Федерации. На территории РФ не допускается установление таможенных границ, пошлин, сборов и других препятствий для перемещения товаров, услуг и финансовых средств. Такие препятствия могут быть установлены только федеральным законом и только в крайних случаях. РФ имеет единые гражданство, федеральные органы государственной власти, денежную и кредитную системы, государственный бюджет и систему налогов.

Разграничение предметов ведения и полномочий между РФ и ее субъектами осуществляется на основе Конституции РФ, Федеративного договора и иных договоров между Федерацией и ее субъектами. Эти акты определяют исключительные предметы ведения и полномочия РФ, предметы и полномочия совместного ведения РФ и ее субъектов, исключительные предметы ведения и полномочия субъектов Федерации.

В числе исключительных предметов ведения и полномочий РФ — принятие и изменение федерального законодательства, контроль за его исполнением; федеративное устройство и территория РФ; регулирование и защита прав и свобод человека и гражданина; учреждение федеральных органов государственной власти; федеральная государственная собственность; установление основ федеральной политики; установление правовых основ единого рынка; финансовое, валютное, таможенное регулирование; федеральный бюджет, налоги и сборы; федеральная и ядерная энергетика; внешняя политика; оборона и безопасность; определение статуса и защита государственной границы; судоустройство, прокуратура, уголовное, уголовно-процессуальное, гражданское, гражданско-процессуальное законодательства, амнистия и помилование; стандарты, эталоны, метрическая система и др.

Другие имеющиеся у Федерации полномочия она осуществляет совместно с ее субъектами. К ним, в частности, относятся вопросы обеспечения соответствия нормативно-правовых актов субъектов Федерации Конституции РФ и иным федеральным законам; защита прав и свобод человека и гражданина; природопользование; землепользование; охрана окружающей среды; общие вопросы образования науки и культуры; административное, административно-процессуальное, трудовое, семейное, жилищное, земельное, водное, лесное законодательства; координация международных и внешнеэкономических связей субъектов РФ.

По вопросам, которые находятся вне пределов ведения РФ и совместного ведения РФ и ее субъектов, последние принимают законы по собственному усмотрению, т.е. отсутствие федерального закона по вопросам совместного ведения не является препятствием для урегулирования этого вопроса субъектом Федерации. В случае противоречия между федеральным законом и нормативно-правовым актом по вопросам ведения субъектов Федерации действует нормативно-правовой акт субъекта Федерации. Коллизии, которые возникают между федеральными законами и законами субъектов Федерации, разрешаются путем сравнения юридической силы актов, вступивших в коллизию, Конституционным судом РФ.

Одной из иллюстраций особенностей федеративного устройства современной России является политико-правовой статус республик в составе РФ. Рассмотрению его эволюции посвятил свой доклад Е.Е. Кочетков. Как известно, республика (лат. res — дело и publicus — общественный, всенародный) представляет собой форму государственного устройства, призванную в максимальной степени обеспечить принцип народовластия. В РФ термин “республика” используется для обозначения особого политико-правового статуса субъектов Федерации, которых на сегодняшний день насчитывается 21.

Особое, безусловно, привилегированное, по сравнению со всеми остальными типами субъектов Федерации, положение республик заключается в следующем: согласно п. 2 ст. 5 Конституции РФ, республика является государством, имеющим свою конституцию и законодательство. Федеративный договор, за которым Конституция России признает качество источника конституционного права, называет республики в составе РФ суверенными.

Юридически и фактически республики в составе РФ обладают наиболее высоким статусом среди других субъектов Федерации. Этот статус характеризуется следующими, свойственными только республикам, особыми правами: правом вносить предложения о поправках и пересмотре Конституции РФ; правом высказываться “за” или “против” поправок к главам 3-8 Конституции РФ; правом законодательной инициативы, осуществляемым в форме внесения законодательным органом республики на рассмотрение Государственной Думы Федерального Собрания РФ проектов федеральных конституционных законов и федеральных законов; правом запроса в Конституционный Суд РФ; правом давать согласие на изменение своего государственно-правового статуса; правом на неприкосновенность границ республики и вытекающей из него невозможностью изменить территорию республики без ее согласия; правом принимать участие в обсуждении и принятии федеральных законов по предметам совместного с РФ ведения; правом опережающего законодательства по предметам совместного ведения в случае отсутствия соответствующего федерального закона; правом участия в решении вопросов, отнесенных к ведению РФ, в пределах и формах, определенных Конституцией РФ и федеральным законодательством; правом на собственное правовое регулирование, включая принятие законов и иных нормативных правовых актов, вне пределов ведения РФ, совместного ведения РФ и республик в ее составе; правом самостоятельно устанавливать систему органов государственной власти республики в соответствии с основами конституционного строя РФ и общими принципами организации представительных и исполнительных органов государственной власти, установленными федеральным законом; правом делегирования своих полномочий федеральным органам исполнительной власти и осуществления полномочий, делегированных республике соответствующими федеральными органами государственной власти.

Как подчеркнул в своем докладе М.В. Яковлев, многообразие, большое количество субъектов РФ и существенные различия в их статусе выдвигают на передний план, помимо прочего, проблему адекватного восприятия российских регионов как внутри государства, так и за его пределами. Иными словами, возникает необходимость в формировании регионами своего положительного имиджа.

В настоящее время российские регионы в основном находятся либо на стадии изучения ситуации, либо предпринимают шаги по формированию своего имиджа. В последнем случае можно проследить направленность и определенные параметры. Так, Удмуртия исследует собственный имидж с целью создания стратегического плана по его улучшению. Ленинградская, Калининградская и ряд других областей делают акцент на экономическую составляющую регионального имиджа и активно реализуют программы по привлечению инвестиций. Правительство Санкт-Петербурга намеревается сконцентрировать имиджевую кампанию региона на теме инноваций.

Ряд регионов, в отличие от перечисленных выше субъектов РФ, склонны политизировать свой имидж. Например, имиджевые кампании Ханты-Мансийского и Ямало-Ненецкого автономных округов направлены, во-первых, на обоснование эффективности собственного политического управления и, во-вторых, на предотвращение возможности ликвидации автономий. В свою очередь, Тюменская область активно выступает за объединение сложносоставной территории на своей базе. Эти субъекты используют различные способы (от политического лобби до публикаций в федеральных СМИ) для создания благоприятного политического имиджа и защиты своих политико-экономических интересов.

Другой характерной иллюстрацией политизированной имиджевой активности является республика Татарстан. Как становится понятно из публичной деятельности ее ключевых политиков, публикаций в региональных и федеральных СМИ, Татария пытается выстроить имиджевую стратегию на основании собственного государственно-исторического прошлого и акцентуации особого политического статуса. Руководство Татарии стремится сформировать политический имидж региона как признанной европейским сообществом современной и демократической системы, которая базируется на древней самостоятельной государственности.

В целом, с точки зрения характера имиджевой политики, можно выделить следующие основные типы регионов: 1) регионы, которые стремятся к доминированию на своем информационном поле, стараются проводить относительно независимую от центрального правительства имиджевую политику и так или иначе артикулируют идеи сепаратизма (Татарстан и Чечня до 2000 г.); 2) регионы, которые не имеют стратегически определенной имиджевой политики (Удмуртия и др.); 3) регионы, относительно лояльные к центральному правительству, в своей имиджевой политике продуцирующие идеи государственной интеграции, развития собственных автономных сообществ (Башкортостан, Краснодарский край, Ханты-Мансийский АО и др.).

К.п.н., с.н.с. Т.М. Рыскова посвятила свой доклад анализу специфических черт современных региональных элит в России. По ее мнению, основными направлениями процесса элитообразования в современной России являются: 1) разделение позднесоветской элиты на политическую и экономическую элиту (превращение “генералов большой политики” в “капитанов большого бизнеса” позволило стать элите не только “классом правящих”, но и “классом собственников”); 2) выделение в качестве республиканской протоэлиты по отношению к СССР и союзному руководству российской контрэлиты во главе с Б. Ельциным, которая автоматически стала правящей элитой России после распада СССР; 3) становление в России региональной элиты (возвращение к власти в середине 90-х годов прежней “царствующей элиты” — первых секретарей обкомов, партийно-идеологических функционеров и т.д. в ходе выборов или неформальных процедур согласования либо приход к власти представителей “второго эшелона” номенклатуры — реально правившей регионом административно-управленческой элиты (управленческая бюрократия, директоры, отраслевые секретари обкомов и т.д.).

В настоящее время специфика российских региональных элит состоит в том, что практически все они приобрели очертания “партий власти”, т.е. устойчивых политико-экономических группировок, консолидированных, как правило, вокруг главы исполнительной власти того или иного субъекта Федерации. Будучи жестко иерархичными и персонально ориентированными, они действуют, скорее, как эшелон поддержки одного из первых лиц регионального политического истеблишмента. Это предопределяет характер взаимоотношений федеральных и региональных элит, стремление последних обособиться, преобладание среди их представителей негативных ожиданий от рекрутирования новых политиков, которые рассматриваются прежде всего как конкуренты в борьбе за влияние над патроном и лишь затем как возможные партнеры по политической коалиции. Единство региональных “партий власти” достигается через механизмы жесткой функциональной зависимости и должностной соподчиненности во властной иерархии, а также благодаря комплексу неформальных связей и совпадающих интересов на личном уровне. Отношения регулируются целым комплексом формальных и неформальных связей, легитимность которых описывается категориями традиции, негласно установленных, но всеми принимаемых правил поведения. Достижение весомого политического статуса осуществляется не только и столько посредством активной публичной деятельности через выборы, сколько через попадание в региональную политико-управленческую корпорацию. При этом способы рекрутирования новых членов элиты почти целиком зависят от личных предпочтений того или иного должностного лица в иерархии, принимающего решения о государственном (а возможно, и политическом будущем) патронируемого чиновника или политика.