4. Силы порядка и сила гнева

Вопреки романтическим сказаниям, революции невозможно понять, вглядываясь только в силы восставшей стороны. Власть имущие, их природа, динамика, сила, внутренние противоречия и пути их разрешения составляют важнейший элемент революционной ситуации. О растущем политическом напряжении в России знали не только тюремные надзиратели, но и высшие руководители российского государства. Их ответом была политика, соединяющая репрессии и умиротворение, — много репрессий и немного умиротворения. В 1901 г. вслед за ссылками студентов было выдано разрешение на проведение нескольких студенческих митингов в присутствии профессоров. В 1902 г. под председательством Витте было организовано "Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности" для обсуждения нового крестьянского законодательства. Царский указ, изданный после "аграрных беспорядков" 1902 г., отменил коллективную ответственность крестьян за уплату податей и недоимок. Одновременно власти пообещали большую веротерпимость. В 1903 г., в начале "горячего лета" забастовок была официально введена система рабочих старейшин, а также законодательно закреплялась обязанность работодателей назначать пенсию тем, кто получил травму на производстве. В то же время возросло вмешательство полиции в дела университетов, в 15 наиболее "беспокойных" губерниях была создана сельская стража, а руководители и работники земств все чаще подвергались наказаниям и высылке; особым преследованиям подвергались активисты нелегальных партий и промышленные рабочие. На "вершине" государства это означало постоянное столкновение аргументов и интриг в коридорах министерских дворцов

64

я царского двора, ежедневные споры между сторонниками новых реформ и новых репрессий.

В книге "Россия как развивающееся общество" мы показали структуру российского государственного аппарата: круг ближайших помощников царя, иерархию чинов, государственное представительство в губерниях и уездах, а также связь с ним местных властей. На переломе столетий между Министерством финансов и Министерством внутренних дел развивался конфликт, отражающий столкновение между реформистскими и репрессивными тенденциями государственной бюрократии. Он перерос в 1902—1903 гг. в политическую дуэль между Витте и Плеве — главами этих двух министерств. В конечном счете возобладал дух репрессий и победителем из конфликта вышло скорее Министерство внутренних дел, а не те, кто призывал к большей гибкости. Но и в те периоды, когда сторонники умиротворения временно добивались влияния на царя, главные департаменты Министерства внутренних дел и, в особенности, политическая полиция и губернаторы продолжали действовать как государство в государстве, пресекая или умаляя инициативы либеральных министерств и "неудобные" законы.

Русские бюрократы в ту пору все глубже стали осознавать, что частные меры оказываются недостаточными, чтобы противостоять надвигающемуся кризису. Раздавались громкие требования чего-то более масштабного, в некотором роде a deux ex machina. Это нечто должно было быть эффективным и сработать быстро. Настала очередь Плеве — министра внутренних дел определять российскую политику и позаботиться о таком средстве. Им стал план "небольшой победоносной войны", призванной восстановить социальную сплоченность и общественный порядок¹. В качестве мальчика для битья была выбрана Япония.

Военная сила была решающим фактором для российского государства. Большая часть страны стала Россией

65

сравнительно недавно, и почти вся — в результате нескончаемой 400-летней войны на границах. Армия имела для царя особое значение, служила его защитой, была его любимицей и инструментом его легитимации. Она была также основным работодателем и синекурой для дворянства, крупнейшим экономическим "предприятием" и окончательным аргументом во внутриполитической борьбе. Волны патриотической лихорадки, вызванные войной, действовали как основной механизм социальной консолидации общества вокруг монархистских и националистических символов. По тем же причинам проигрыш в войне неизменно отбрасывал российское самодержавие к точке, за которой начинались глубочайший кризис и реформы, или же — его распад. Неудивительно, что российская оппозиция создала самые упорные в Европе группы "пораженцев", т.е. социалистов, которые относились к военному поражению своей собственной страны как к самому лучшему, что может произойти для ее народа. Начиная с Крымской войны 1853—1856 гг., русская армия оказалась неспособной в одиночку сражаться с главными европейскими державами. Но колониальные войны против азиатских народов еще могли вестись успешно и обходились относительно дешево, что показал захват в XIX в. Кавказа, а также Самарканда (в 1868 г.), Хивы (в 1873 г.) Коканда (в 1876 г.), и т.д. Интервенция России в Китае в 1900 г. ввергла ее в непосредственный конфликт с Японией. Могущественное лобби, действовавшее в российском правительстве, как и в царской семье настаивало на агрессивной Восточной политике и новых захватах. Эти намерения получили широкую международную огласку: в 1900 г. японский парламент проголосовал за крупный военный бюджет, объявив его целью "спасение страны от превращения во вторую Хиву".

Война с Японией началась в январе 1904 г.² Для русских эта война стала неопонятной и странной войной хвастовства, грубых ошибок и ошеломляющих бедствий.

66

В России, и повсюду в западном мире считалось, что поражение Японии — это только вопрос времени. Русская армия превосходила японскую по численности в 5 раз, а военно-морской бюджет России был в 4 раза больше японского. И в России и вне ее заключались пари и строились планы о дне захвата русскими Токио, что означало бы окончательное установление европейского господства над всей Азией. Стратегический план, разработанный русским главнокомандующим, заканчивался "захватом Токио и пленением Микадо". Казалось, что единственной проблемой была скорость, с которой русские подкрепления могли быть переброшены на Дальний Восток. И тем не менее, в течении всей войны русская армия не смогла выиграть ни одного сражения. Она была разбита, еще уступая в численности японской армии в начале войны, на берегах реки Ялу. Она потерпела поражение, будучи равной или даже превосходящей в силе, под Ляояном и Мукденом. Она даже умудрилась проиграть, атакуя незначительные японские силы в Матеу Линг. После каждого из сражений сообщалось о неэффективности командования, неподготовленности войск, негодной технике и безрассудной растрате личного мужества солдат. В декабре 1904 г. главный оплот России — Порт-Артур — капитулировал и весь гарнизон был взят в плен. Последним унижением в мае 1905 г. стало Цусимское морское сражение, в котором были потоплены или захвачены в плен 40 кораблей российского флота, в то время, как японская сторона не потеряла ни одного корабля. Уже к лету 1904 г. факт поражения стал очевиден и потряс российское государство до самого основания. Банкротство главного оправдания самодержавия — его военной мощи — создало глубокий кризис российской бюрократии и дворянства, находящихся на вершине социальной и политической иерархии Российской империи.

К тому времени Плеве уже был убит эсером. Его неожиданный преемник — Святополк-Мирский — либе-

67

рал в Министерстве внутренних дел, попытался проводить политику умиротворения и призвал к "периоду общественного доверия", открывая тем самым дверь петициям и дебатам. Патриотические адреса, принимавшиеся перед началом войны, в 1903 г., были сейчас совершенно забыты. Началась кампания банкетов, на которых прогрессивные землевладельцы, состоятельные горожане и представители либеральных профессий призывали к немедленным реформам. Обычно эти банкеты организовывались членами Союза Освобождения. 6—9 ноября 1904 г. полулегальный съезд представителей местных властей высказался за введение конституционного правления. Начинала распадаться другая важнейшая опора царизма — самоцензура, связанная с благоприличием и законопослушной природой средних классов, а также их лояльностью перед лицом "внешнего врага"³. Правительство и царский двор находились во власти слухов и пребывали в нерешительности. Сам царь колебался. В декабре 1904 г. был подготовлен проект манифеста, в котором содержалось обещание некоторого подобия общенациональных выборов, но в последний момент перед опубликованием этот важнейший пункт был вычеркнут. Смещения и назначения генералов и министров следовали одно за другим. В январе 1905 г. влияние Мирского пало и в свою очередь, он был заменен сторонником твердого курса.

К концу 1904 г. экономический, политический и военный кризисы российского общества, кристаллизация общественных классов, появление партийно-политических альтернатив, смятение, раскол и потеря хладнокровия правящей элитой — все это вместе взятое указывало на приближающуюся революцию. Но число рабочих забастовок и крестьянских "беспорядков" находилось на самом низком за последние несколько лет уровне — открытая конфронтация была ограничена преимущественно высшими эшелонами царской власти. Там серьезность положения становилась все очевиднее...

68

В начале декабря князь Константин, дядя царя, записал в своем дневнике: "У нас точно плотину прорвало: в какие-нибудь два—три месяца Россию охватила жажда преобразований; о них говорят громко... Революция как бы громко стучится в дверь. О конституции говорят почти открыто. Стыдно и страшно"⁴.

В этот момент для государственного руководства настала пора во всей красе продемонстрировать еще раз свою вопиющую неспособность и тупую жестокость. Увольнение в Санкт-Петербурге нескольких членов организованного полицией профсоюза привело к призыву к забастовке, которая быстро переросла во всеобщую забастовку рабочих города. Ее лидер Гапон — священник и, по крайней мере первоначально, полицейский агент или марионетка в руках полиции, был захвачен эмоциональным подъемом сотен тысяч униженных и оскорбленных, чувством своего собственного всемогущества среди масс, ждущих его повелений. Он призвал к демонстрации, на которой рабочие Петербурга должны были обратиться к царю-батюшке с петицией, направленной против его плохих советников, и с просьбой об улучшении социальных и экономических условий жизни его народа. Стихийный взрыв рабочих требований, мечтаний и солидарности захватил также все революционные группы, которые вели работу среди рабочих и сейчас были полностью застигнуты врасплох этими событиями⁵. 9 января 150 тыс. рабочих с женами и детьми, неся царские портреты и иконы, направились к царскому дворцу для того, чтобы передать эту петицию царю. Их встретили оружейным огнем и кавалерийскими атаками, в результате которых к концу дня сотни человек были убиты или ранены⁶. Итак, две недели спустя после капитуляции главной твердыни России на Тихом Океане — Порт-Артура, трижды битая русская армия наконец выиграла битву, в собственной столице, подавив силой невооруженную демонстрацию промонархистски настроенных рабочих, шедших к царю, чтобы просить его милосердия.

69

* * *

Ученые, исследующие общество, часто упускают из виду важнейшую составляющую любой революционной схватки: пыл и гнев, которые движут революционерами и делают их теми, кто они есть. Академическая подготовка и буржуазные условности притупляют понимание этих явлений. Гнев и страсть невозможно "операционализировать" в факторах, таблицах и цифрах. Для тех, кто утончен до степени оторванности от многих реалий жизни, всепоглощающие эмоции кажутся вульгарными или неискренними. Но без учета этого "фактора" любое объяснение революции остается неадекватным. Вот почему чиновники, банкиры, генералы и ученые так часто не могут увидеть революционный подъем, даже когда они являются его прямыми свидетелями'.

В самой сердцевине революции лежит эмоциональный взрыв морального негодования, отвращения и ярости такой мощи, когда невозможно продолжать молчать, какой бы ни была плата. Охваченные его жаром люди на время превосходят самих себя, разбивая оковы инстинкта самосохранения, обычаев, каждодневного удобства и заведенного порядка. И тогда, лишь меньшинство готово бросить всю свою жизнь на весы, но это меньшинство должно стать достаточно крупным для того, чтобы чаши весов пришли в движение. Среди них различные социальные группы и отдельные люди будут реагировать по-разному, но, когда приходит решающий час, общность эмоций станет тем звеном, которое сомкнет линию революционного фронта. Это также неодолимо будет привлекать наиболее чувствительных и честных представителей господствующего класса, его молодежь, его интеллектуалов и его моралистов, заставляя их повернуть против собственной среды.

Вот почему нет ничего удивительного в том, что Лев Толстой, величайший русский писатель, дворянин, настроенный враждебно по отношению к революционерам, на последнем этапе подавления революции в конце

70

1907 г., высказал яснее всех то, что в те времена было в сердцах многих, и без чего история революции осталась бы необъясненной. Никто не сможет и не должен пытаться улучшить то, что он сказал:

"Не могу молчать... Сегодня в Херсоне на Стрельбицком поле казнены через повешение двенадцать крестьян за разбойное нападение на усадьбу землевладельца в Елизаветградском уезде.

Двенадцать человек из тех самых людей, трудами которых мы живем, тех самых, которых мы всеми силами развращали и развращаем, начиная от яда водки и до той ужасной лжи веры, в которую мы не верим, но которую стремимся всеми силами внушить им, — двенадцать таких людей задушены веревками теми самыми людьми, которых они кормят, и одевают, и обстраивают и которые развращали и развращают их. Двенадцать мужей, отцов, сыновей, тех людей, на доброте, трудолюбии, простоте которых только и держится русская жизнь, схватили, посадили в тюрьмы, заковали в ножные кандалы. Потом связали им за спиной руки, чтобы они не могли хвататься за веревку, на которой их будут вешать, и привели под виселицы. Несколько таких же крестьян, как и те, которых будут вешать, только вооруженные и одетые в хорошие сапоги и чистые мундиры, с ружьями в руках, сопровождают приговоренных...

Это ужасно, но ужаснее всего то, что делается это не по увлечению, чувству, заглушающему ум, как это делается в драке на войне, в грабеже даже, а, напротив, по требованию ума, расчета, заглушающего чувство. Этим-то особенно ужасны эти дела. Ужасны тем, что ничего так ярко, как все эти дела, совершаемые от судьи до палача, людьми, которые не хотят их делать, ничто так ярко и явно не показывает всю губительность деспотизма для душ человеческих, власти одних людей над другими...

И в то время как все это делается годами по всей России, главные виновники этих дел, те, по распоряжению которых это делается, те, кто мог бы остановить эти

71

дела, — главные виновники этих дел в полной уверенности того, что эти дела — дела полезные и даже необходимые, — или придумывают и говорят речи о том, как надо мешать финляндцам жить так, как хотят этого финляндцы, а непременно заставить их жить так, как хотят этого несколько человек русских, или издают приказы о том, как в "армейских гусарских полках обшлага рукавов и воротники доломанов должны быть по цвету последних, а ментики, кому таковые присвоены, без выпушки вокруг рукавов над мехом..."

Ведь все, что делается теперь в России, делается во имя общего блага, во имя обеспечения и спокойствия жизни людей, живущих в России. Для меня, стало быть, и нищета народа, лишенного первого, самого естественного права человеческого — пользования той землей, на которой он родился; для меня эти полмиллиона оторванных от доброй жизни мужиков, одетых в мундиры и обучаемых убийству, для меня это лживое так называемое духовенство, на главной обязанности которого лежит извращение и скрывание истинного христианства. Для меня страдания матерей, жен, отцов изгнанных, запертых, повешенных. Для меня эти шпионы, подкупы, для меня эти убивающие городовые, получающие награду за убийство. Для меня закапывание десятков, сотен расстреливаемых, для меня эта ужасная работа трудно добываемых, но уже не так гнушающихся этим делом людей-палачей. Для меня эти виселицы с висящими на них женщинами и детьми, мужиками; Для меня это страшное озлобление людей друг против друга...

Нельзя так жить. Я по крайней мере не могу так жить, не могу и не буду.

Затем я и пишу это и буду всеми силами распространять то, что пишу, и в России, и вне ее, чтобы одно из двух: или кончились эти нечеловеческие дела, или уничтожилась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не

72

для меня уже делаются все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо, что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня, так же как на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван, колпак и так же столкнули со скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул на своем старом горле намыленную петлю"⁸.

Многие тысячи жителей России чувствовали то же самое, хотя и не обладали силой слова Толстого и правом на аристократическую роскошь, которая усиливала его чувство стыда. К 1905 г. они познали ту же ярость негодования и чувство отвращения к властям, пересиливающие все. И они думали не о смерти, а о борьбе.

Глава вторая

РЕВОЛЮЦИЯ СНИЗУ: ДОЛОЙ САМОДЕРЖАВИЕ!

Счастлив тот народ, который не забыл, как восставать.

Ричард Генри Тауни