Тема 2. Истоки теории речевой деятельности

1. Античные и средневековые подходы к речевой деятельности

Уже в древнем мире мыслители проявляли интерес к проблемати­ке, которую мы воспринимаем как проблематику теории речевой деятель­ности. Речь идет не только о древнегреческой дискуссии относительно основ номинации (даны ли названия по природе или по установлению), но и о более специальных вопросах соотношения мысли и речи с констатацией в диалогах Платона (427—347 до н.э.) того, что "происхо­дящая внутри души беззвучная беседа ее с самой собой и называется у нас мышлением" ("Софист"), и в то же время с утверждением о невоз­можности передать в словах некоторые итоги размышлений. Стоики (IV в. до н.э. — II—III в. н.э.) установили различие между мыслью как чисто психическим образованием и содержательным аспектом речевых выска­зываний [История лингвистических учений 1980, 148—151; 189; 87—91].

Аристотель (384—322 до н.э.) в своей "Риторике" устанавли­вал три основных элемента общения: говорящего, слушателей и самое речь; большое внимание было уделено им содержательной стороне эффективности речевых произведений, что связано с ут­верждением о большой значимости нравственных качеств гозоряшего для убедительности доказательства. Подробно рассматриваются в "Риторике" средства организации речи, тропы для достижения наибольшей эффективности произносимого текста. Дионисий Галикарнасский (I в. до н.э.) обратил внимание на эстетические качества текстов, обеспечивающие их действенность. Идеи эффективности речевой деятельности занимали и других авторов античных риторик. Эти идеи перешли и в риторические сочинения европейского Возрождения и Просвещения, а в конечном счете и в современную науку: "Обшая риторика" группы "мю" (Ж.Дюбуа, Ф.Эделин, Ж.-М.Клинкенберг, Ф.Мэнге, Ф.Пир, А.Тринон) построена в плане теории речевой деятельности (русский перевод 1986), что не только вполне оправдано, но и делает указанный труд эффективным в научном плане.

В трактате индийского теоретика грамматики Бхартрихари (V—VI вв. н.э.) "Вакьяпадия" развивается мысль "Ригведы" о трех "скрытых" шагах Речи и выдвигается идея о трех стадиях развития Слова до его реализации: "провидческой", вневременной, находящейся вне обыденного употребления (может быть, в системе языка, как сказали бы мы теперь), "промежуточной", происходящей в сознании, не воспринимаемой другими (может быть, этап возникновения плана высказывания и внутренней неартикулируемой речи), и "выставленной" (т.е. манифестируемой), артикулируемой и грамматикализованной [История лингвистических учений 1981, 155].

Христианские философы и теологи раннего Средневековья оставили свои весьма интересные рассуждения по ряду общих проблем речевой деятельности и языка как ее орудия. Блаженный Августин Аврелий (354—430) обратил внимание на знаковую природу языка, отметил по сути дела асимметрию плана содержания и плана выражения, указывая на членимость плана выражения, несоотносимую с членимостью плана содержания, на аналогию тела (звука) и души (значения), свидетельствующую о понимании двоякой природы слова — материальной и идеальной. Немесий Эфесский (V—VI вв.), соотнося язык с творческой деятельностью, указал на то, что речь является выразителем умственных движений.

Аля средневековых теологов было ясно, что в общении участвуют два участника, адресант и адресат; "Голос для слуха и слух по причине голоса. А где нет ни воздуха, ни языка, ни уха, ни извитого прохода, который бы переносил звуки к сочувствию в голове, там не нужны речения" (Василий Кесарийский Великий; ок. 330—379). "Как слово есть порождение ума и рождает слово в уме другого? Как словом передается мысль?" - задумывался Григорий Назианзин Богослов (ок. 330—ок. 390). Возникают представления о внутренней речи; Иоанн Дамаскин (ок. 675- -до 735) писал: "Внутреннее слово есть движение души, происходящее в рассудке, — без всякого внешнего выражения. Отсюда мы часто и молча ведем с самими собой целое рассуждение, а также разговариваем во время сновидений", связывая с этим мысль, что и глухонемые от рождения разумны, как и потерявшие голос. Василий Кесарийский рисовал и картину порождения речи: сначала в нашей мысли рождается образ предмета, потом мы избираем значения, свойственные и соответствующие данному предмету, передаем мыслимое на произ-водство речевых органов и с помощью сотрясения воздуха, которое необходимо для членораздельного движения голоса, делаем явной тайную свою мысль (см.: [История лингвистических учений 1985, /66; 164; 769]). Иоанн Дамаскин выделял среди различных звучаний звуки нечленораздельные и членораздельные, незнаменательные и знаменательные. Он считал, что философия должна заниматься членораздельными знаменательными звуками; именно они являются основным средством выражения мысли. Таким образом, уже в раннем Средневековье были обсуждены важнейшие принципиальные вопросы речевой деятельности. В позднем Средневековье, в периоды Возрождения и Просвещения наука сделала ряд дальнейших шагов в познании сущности речевой деятельности.

Эти шаги, как и в раннем Средневековье, делались в рамках философии, а также в плане составления грамматик национальных языков, что требовало более внимательного и подробного проникно-вения в устройство языка [История лингвистических учений 1991]. К XVII в. европейская философская и филологическая мысль уже подходили к идее о синтезе, о производстве текстов. С одной стороны, к этому подводили общефилософские идеи о речи как движении, а с другой — технологический подход в риторических сочинениях к созданию эффективных текстов. Н.Хомский, один из наиболее известных американских лингвистов современности, развивший идеи порождения речи как автоматами, так и людьми, в важных для теории речевой деятельности, хотя и небесспорных своих работах (в том числе написанных совместно с известным американским психологом Дж.Миллером) считал, что большую роль в подготовке современного понимания производства текстов сыграли работы картезианских (связанных с идеями Декарта) философов и грамматистов XVII в., в том числе авторов известной грамматики Пор Рояля [Арно, Лансло 1991; 1990].

2. XIX век в изучении речевой деятельности

Одним из ученых широчайшего профиля, которые на пороге нашего времени закладывали фундамент современной науки о языке, был великий немецкий ученый Вильгельм фон Гумбольдт (1767—1835). Создавая концепцию общего, или теоретического,

языкознания, Гумбольдт подчеркивал деятельностный, а не пред-метный аспект языка, а также его творческую природу, что свя-зано с деятельностиым подходом, объяснявшим изменчивость еди-ножды возникшего языка. Для теории речевой деятельности важны многие утверждения Гумбольдта, нашедшие прямые и опосредо-ванные отражения в современной науке, а иногда еше и ожидаю-щие своей глубокой проработки на современном уровне развития.

"Язык, - - считал Гумбольдт, - - это мир, лежащий между миром внешних явлений и внутренним миром человека". "Реально воспринимаемая материя должна быть идеально переработана и покорена (т.е. освоена. — Д.С.)", — полагал он. Преобразование действительности в мир языка — это чрезвычайно существенное открытие Гумбольдта, предвосхищающее идеи Л.С.Выготского и А.Р.Лурия. Гумбольдт уже прекрасно понимал, что "язык отличается от отдельных актов речевой деятельности". В основе речевой деятельности, языка лежит, по Гумбольдту, "языковая способность". Стоит подчеркнуть, что Гумбольдт видел рост, развертывание этой способности у ребенка в процессе овладения языком. Это чрезвычайно существенно и с точки зрения творческого характера языка, как он предстает у Гумбольдта, и с точки зрения современных подходов к овладению ребенка языком, овладению двумя языками, в том числе в детском и в позднейшем возрасте. Идея развертывания речевой способности объясняет и возможности двуязычия, и возможности совершенствования языковой системы в сознании ее носителя и вообще с точки зрения развития человека говорящего.

Для Гумбольдта чрезвычайно существенным было решение вопроса об индивидуальном и социальном в речевой деятельности. По сути дела, наше современное решение этой непростой проблемы вытекает из размышлений Гумбольдта. "Речевая деятельность, — писал Гумбольдт, — даже в самых своих простейших проявлениях есть соединение индивидуальных восприятий с обшей природой человека". Гумбольдт справедливо связывал решение этой проблемы с двумя участниками речевого акта, двумя сторонами его. "Речь и понимание, - - констатировал Гумбольдт, — есть различные действия одной и той же языковой силы". И далее: "Процесс речи нельзя сравнивать с простой передачей материала. Слушающий так же, как и говорящий, должен воссоздать его (материал. - - Д.С) посредством своей внутренней силы. <...> Понимание, однако, не могло бы опираться на внутреннюю самостоятельную деятельность, и речевое общение могло быть чем-то другим, а не только ответным побуждением языковой способности слушающего, если бы за различиями отдельных людей не стояло бы лишь расщепляясь на отдельные индивидуальности, единство человеческой природы".

Для теории речевой деятельности важно и глубокое понима­ние Гумбольдтом знаковой и отражательной природы языка. "Язык, — писал Гумбольдт, — есть одновременно и отражение и знак". Он имел в виду, что "слово действительно есть знак, до той степени, до какой оно используется вместо веши или понятия". Иначе говоря, слово выполняет типичную заместительную функ­цию знака. И в этом смысле слово — знак. Но значение слова, его содержательная сторона отражает действительность. Именно поэтому, считал Гумбольдт, верный своим установкам на творчес­кую природу языка, "слово проявляет себя как сущность совер­шенно особого свойства, сходная с произведением искусства" [Гумбольдт 1984, 304, 305, 82, 78—79, 77, 320].

Идеи Гумбольдта, касающиеся различных сторон речевой деятельности, оказали и продолжают оказывать чрезвычайно глу­бокое влияние на дальнейшую науку, на развитие теории речевой деятельности. В России в этом плане особенно важна деятельность своеобразного продолжателя этих идей языковеда-мыслителя Алек­сандра Афанасьевича Потебни (1835—1891). В развитие идей Гум­больдта Потебня подчеркивал мысль о том, что "слово может... одинаково выражать и чувственный образ и понятие". Потебня неоднократно отмечал образный характер содержания слова, при­чем полагал, что слово является средством развития мысли и изменения образа в понятие. Наиболее оригинальным и содержа­тельно богаты» было учение А.А.Потебни о внутренней форме слова, которая представляет собой "центр образа". Внутренняя форма важна, по Потебне, для понимания слова: "Членораздель­ный звук, издаваемый говорящим, воспринимаясь слушающим, пробуждает в нем воспоминание его собственных таких же зву­ков, а это воспоминание посредством внутренней формы вызыва­ет в сознании мысль о самом предмете". Потебня подошел к пониманию специфики конструирования высказываний, отмечая, что "в суждении логика не рассматривает процесса сказывания"; он считал, что язык, как и логика, "тоже форма мысли, но такая, которая ни в чем, кроме языка, не встречается". Пожалуй, наибо­лее специфической чертой языка Потебня считал его историзм, т.е. отражение в фактах современного языка явлений разных периодов, а в частности периода становления данного языкового явления. С точки зрения теории речевой деятельности не следует, видимо, недооценивать этот фактор, делающий язык своеобраз­ным фиксатором исторической памяти человеческого коллектива. И действительно, в процессе речевой деятельности в определен-ном этническом коллективе находят отражение многие историчес­ки сформировавшиеся особенности этноса, что существенно для понимания соотношения в речевой деятельности всеобщего чело­веческого, индивидуального личностного и национального этничес­кого. По сути дела, гипотеза Э.Сепира—Б.Л.Уорфа о неполной адекватности речевого повеления носителей разных языков ("гипо­теза лингвистической относительности") прогнозировалась Гумболь­дтом, а Потебня дал ей историческое объяснение или обоснование [Потебня 1958, 70; 1976, 166, 167, 146, 139].

В трудах многих ученых XIX—XX вв. уделялось значительное внимание проблематике соотношения языка и мышления, логики и лингвистики, языкознания и психологии. Можно упомянуть в этой связи книгу Гейманна Штейнталя (1823—1899) "Грамматика, логи­ка и психология" (1857), в которой автор стремился к разграниче­нию логики и грамматики. Крупнейший представитель младограм­матиков Германн Пауль (1846—1921) в своих знаменитых "Принципах истории языка" четко сформулировал: "Подлинным объектом языкового исследования является совокупность проявле­ний речевой деятельности всех относящихся к данной языковой общности индивидов в их взаимодействии". Пауль главное внима­ние уделил проблематике истории языка, причем он проводил мысль о том, что языковое творчество индивидуально, но в языке не удерживается ничего, что "не было бы санкционировано согласием данной общности людей" [Пауль 1960, 46, 42; 1-е изд.1880]. Видный немецкий психолог и философ Вильгельм Макс Вундт (1832—1920) опубликовал в 1900 г. первый том своего главного труда "Психология народов" — "Язык". Вундт считал, что язык является средством объединения духовных сил индивидуумов и вместе с тем отражает накопленный народом в его обычаях и мифологии многовековой культурный опыт, а в связи с этим ч уделял значительное внимание интерпретации фактов языка в эт­нопсихологическом плане.

3. Изучение речевой деятельности в первой половине XX в.

Проблемы психической, как и социальной, природы языка волновали и ученых, которых принято считать основоположниками современного языкознания. Ян Игнацы Нецислав (Иван Алексан­дрович) Бодуэн де Куртенэ (1845—1929) неоднократно подчерки­вал психичность и социальность человеческой речи.

Его занимали проблемы внутреннего возникновения и произнесения высказывания [Бодуэн де Куртенэ 1963-1, 742; 1963-2, 56 и др.].

Знаменитый "Курс обшей лингвистики" (читался в 1906— 1911 гг., издан по записям посмертно в 1916; рус. пер. 1933, 1977) Фердинанда де Соссюра (1857—1913), представляя собой итог развития науки о языке за XIX в. и проект лингвистики XX в., не мог не касаться речевой деятельности, бывшей предметом пристального внимания предшествующей науки и существенной для развития понимания фактов языка в будущем. Соссюр отмечал индивидуальную и социальную стороны речевой деятельности, ука-зывал, что в каждый данный момент речевая деятельность есть одновременно и действующее (актуальное) установление, и про-дукт прошлого. Соссюр считал, что язык служит для реализации функционирования способности к речевой деятельности, сущес-твующей у каждого говорящего. Подчеркивая, что речевая дея-тельность разнородна по происхождению и по составу, Соссюр считал необходимым "с самого начала встать на почву языка и считать его основанием (norme) для всех прочих проявлений рече-вой деятельности". Соссюр стремился выяснить психические меха-низмы речевой деятельности. "Языковые знаки, — полагал он, — хотя и психичны по своей сущности, но вместе с тем они --не абстракции; ассоциации, скрепленные коллективным согласием и в своей совокупности составляющие язык, суть реальности, локали-зующиеся в мозгу". Вместе с тем Соссюр характеризует язык как мысль, организованную в звучащей материи. Весьма интересна его трактовка разного типа ассоциативных отношений как важнейше-го способа объединения единиц языка в сознании говорящих. Одновременное действие синтагматических и ассоциативных групп, по Соссюру, составляет существо образования высказываний. Та-ким образом, Соссюр в своем курсе суммировал и преобразовал важные для теории речевой деятельности тезисы [Соссюр 1977, 47—48; 52; 144; 158—163].

Определенный вклад в создание основ теории речевой деятельности был внесен рядом психологов. Выдающийся швейцарский психолог Жан Пиаже (1896—1980) много занимался проблематикой речи ребенка, а также становлением и развитием интеллекта. В своей книге "Речь и мышление ребенка" (1923; рус. пер. 1932) Пиаже останавливался на эгоцентризме речи ребенка, которая постепенно социализуется, превращаясь из преимущественного средства формирования своей мысли и ее безадресного (для себя) выражения в средство общения. Пиаже обратил внимание на двойственный характер речи и мышления ребенка, которые частью базируются на усвоенном у окружающих, а частью --на результате осмысления собственного опыта. Именно поэтому грамматика у ребенка может, по мнению Пиаже, опередить формирование логических связей.

Важнейшее место в создании предпосылок для становления современной психолингвистики занимает научное творчество круп-нейшего советского психолога Льва Семеновича Выготского (1896— 1934), и прежде всего его известная книга "Мышление и речь" (1934; есть ряд переизданий и переводов). Среди фундаментальных идей, высказанных Выготским, - перестановка логического ударения в известном преобразовании библейского "Вначале было Слово" (Евангелие от Иоанна, гл. 1, ст. 1), сделанном Гете в Фаусте "Вначале было дело": "Вначале было дело". Выготский раскрывает суть этого смыслового преобразования так: "Слово не было вначале. Вначале было дело. Слово образует скорее конец, чем начало развития. Слово есть конец, который венчает дело".

Другая фундаментальная мысль Выготского состоит в утверждении динамичности значения. Значение слова в акте общения представляет собой акт мышления. Значение развивается, и не только в филогенезе и онтогенезе языка, но и в процессе его использования. Мысль, подчеркивал Выготский, не выражается, не воплощается в слове, но совершается в нем. По Выготскому, "смысловая сторона речи развивается от целого к части, от предложения к слову, а внешняя сторона речи идет от части к целому, от слова к предложению". Этот тезис Выготского сопряжен с идеей, характерной для современного понимания акта речевого общения: смысловая сторона речи формируется у говорящего от содержания к выражению, а воспринимается слушающим от выражения к содержанию.

Исследования Выготского показали своеобразие внутренней речи, что очень существенно для понимания общего соотношения мышления и речи (о внутренней речи см. лекцию 11). Именно эти исследования дали основание Выготскому для формулировки тезиса о совершении, а не воплощении мысли в слове, для понимания процессов перехода от эгоцентрической речи к внутренней и роли внутренней речи в процессе речепроизводства [Выготский 1982,

360, 17, 307].

Идеи Выготского, не дожившего и до сорока лет, не все были реализованы до конца. Представляется, например, что его соображения о разных генетических корнях мышления и речи в филогенезе и онтогенезе требуют углубления и, возможно, уточнения. Но влияние Выготского не исчерпывается его собственными, очень богатыми по содержанию трудами; его учениками были такие крупные советские психологи, в частности занимавшиеся проблематикой речи, как А.Р.Лурия, А.Н.Леонтьев и др.

4. Некоторые проблемы современной психолингвистики

В послевоенные годы стала чрезвычайно актуальной мысль об описании языка не просто как набора элементов, организованных в систему, но как действующего устройства, при помощи которого возможно производство текстов. Решение этой задачи требует сотрудничества лингвистов и психологов, соединения психологических и лингвистических подходов к изучению языковых явлений.

Это было осознано группой американских психологов и лин-гвистов, которую возглавил Чарльз Осгуд. Летом 1953 г. он орга-низовал в Индианском университете (США) семинар, на котором были обсуждены три подхода к языку: подход лингвистов, пони-мавших язык как структуру систематически взаимосоотносимых единиц; подход теоретиков обучения, считавших язык системой навыков, соотносящих знаки с поведением; подход специалистов по теории информации, понимавших язык как средство передачи информации. Результаты этого семинара нашли отражение в известном томе, опубликованном в 1954 г. под редакцией Ч.Осгуда и Т.Сибеока под названием "Психолингвистика". Хотя термин "психолингвистика" употреблялся и ранее, пожалуй, именно появление названной коллективной монографии, имевшей подзаголовок "Очерк теории и исследовательской проблематики", привело к его активизации. Спустя непродолжительное время О.С.Ахманова опубликовала в Москве брошюру "О психолингвистике" (1957), знакомившую советских читателей с основными положениями американских психолингвистов, а в капитальную антологию "Психолингвистика", изданную Солом Сапорта в 1961 г., вошли большие извлечения из книги Л.С.Выготского "Мышление и речь". Само собой разумеется, на развитии психолингвистики в различных странах ленной мере) полученных результатов, взаимно дополняющих друг друга, но нередко дающих повод для полемики и принципиальных несогласий в отношении интерпретации изучаемых фактов.

Следует подчеркнуть, что идеи психолингвистики в тех или иных формах нашли поддержку в мировой науке как со стороны крупнейших лингвистов, так и со стороны видных психологов. Можно указать здесь на ряд работ Романа Осиповича Якобсона (1896—1982), в том числе на его книгу 1942 г. о детской речи, афазии и общих звуковых законах и книгу "Мозг и язык" (1980), на работы Джорджа Миллера, в частности на книгу "Психология общения" (1967). Возникновение психолингвистики как интердис­циплинарной отрасли науки, посвященной теории речевой деятель­ности, соответствовало потребностям развития науки как с точки зрения ее внутреннего роста, так и с точки зрения ее обществен­ных задач. Теперь уже издаются специальные журналы по пробле­матике психолингвистики и речевой деятельности: "Journal of Ver­bal Learning and Verbal Behavior", "International Journal of Psycholinguistics" и др.сказывались ранее традиции,

В Советском Союзе психолингвистические исследования по­лучили развитие в направлении, определенном рядом фундамен­тальных идей Л.С.Выготского, важнейшая из которых в этом плане формулируется так: мысль совершается в слове. Н.И.Жинкин (1893— 1979), опубликовавший в 1957 г. монографию "Механизмы речи", продолжал изучать целый комплекс проблем, связанных с произ­водством текста, начиная от его замысла и кончая звуковой реа­лизацией (ср. его книгу "Речь как проводник информации", 1982). А.Р.Лурия (1902—1977), известный своими работами по травмати­ческой афазии, своей интереснейшей методикой исследования смысловых связей между словами на основании физиологических показателей испытуемых, опубликовал в конце жизни две фунда­ментальные работы психолингвистического характера — "Основ­ные проблемы нейролингвистики" и "Язык и сознание ", в которых обобщен многолетний исследовательский опыт этого всемирно известного ученого, направленный на анализ формирования содер­жательной стороны речи.

Видную роль в организации советских психолингвистических исследований сыграл А.А.Леонтьев, Он опубликовал ряд монографий, в которых рассматривалось в психолингвистическом плане содержание слова, психология общения, обучение языку, речевая деятельность. В книге А.А.Леонтьева "Язык, речь, речевая деятель­ность" собраны и обобщены важнейшие его результаты 60-х гг. По инициативе и под редакцией Л.Л.Леонтьева был подготовлен и издан компендиум советской психолингвистики — коллективная монография "Основы теории речевой деятельности" (1974), прове­ден ряд симпозиумов по психолингвистике Институтом языкозна­ния Академии наук СССР, организована группа психолингвистики в этом институте. Необходимо отметить успехи грузинской школы психологов, продолжающих исследование и развитие теории уста­новки (школа Д.Н.Узнадзе). Теоретические исследования речевой деятельности совмещались у советских психолингвистов с экспери­ментальными исследованиями (А.Н.Соколов, Р.М.Фрумкина, В.В.Ле­вицкий, А.П.Клименко, А.А.Залевская, Е.Ф.Тарасов, Ю.А.Сорокин, А.М.Шахнарович, Т.В.Дридзе, А.П.Журавлев, Н.В.Имедадзе, И.А.Зимняя, М.П.Муравиикая, А.П.Василевич, Т.В.Ахутина, Б.Ю.Норман, Е.С.Кубрякова и др.). Отличительной чертой практически всех их работ по психолингвистике является сосредоточенное внимание к плану содержания -- семантике слов и грамматических явлений, семантической структуре возникающих фраз, содержанию целых сообщений.

Часть американских психолингвистических исследований продолжает линию, определившуюся еще в ассоциативных экспе­риментах, проведенных в 900-х гг. Г.Кент и Н .Розановым, и продолженную в ряде ассоциативных экспериментов 40—60-х гг. и в ряде специальных исследований (Дж.Дженкинс, К.Нобл, М.Ро-зенивейг, Дж.Кепел, Л.Постмен, Ф.Крамер, Ч.Кофер, Дж.Маршалл, Лж.Диз, Х.Поллио и др.). Это исследование ассоциативных связей слов и квазислов, установление отражения системных отношений в ассоциировании, ассоциирование омонимов, ассоциирование слов различных частотностей и др. Ч.Осгуд и его сотрудники разрабо­тали известную методику "измерения значений" на психометри­ческих шкалах. После написания Дж.Миллером совместно с Н.Хомским глав в американском компендиуме по математической психологии, в которых основное внимание уделялось психолин­гвистической проблематике, наиболее существенное место в рабо­тах американских психолингвистов стали занимать труды, посвя­щенные теоретической и экспериментальной разработке порождающих моделей Хомского. Часть таких исследований при­носит реальные результаты в изучении формирования структуры сообщений. Интересные результаты получены в американской пси­холингвистике в стороне от хомскианской магистрали, в частности в области изучения детской речи (например, Д.Слобин, Ч.Фергуссон), экспериментальной проверки гипотезы Э.Сепира—Б.Уорфа о "лингвистической относительности" (Э.Леннеберг), психолингвис­тического анализа билингвизма (С.Эрвин-Трипп) и др. Появился ряд значительных обобщающих работ по психолингвистике (X. и Э.Кларки, X. и Ч.Кейрнсы, Д.Макнил, Дж.Диз, И.Ъйлор, Л.Ф. и Д.Хейкс, П.Линдсей и Д.Норман и др.).

Психолингвистические исследования велись и во многих других странах, в частности в Великобритании, Германии, Франции, Ита­лии, Румынии, Польше, Чехии, Словакии, Венгрии, Болгарии, Нор­вегии, Нидерландах, Японии, Канаде и др. (Дж.Айтчисон, Э.Герганов, Т.Иритани, Дж.Кесс, И.Курч, Дж. и М.Маршалл, Л.Маршалова, Дж.Мортон, З.Новак, Ф.Папп, Я.Пруха, Р.Ромметвейт, Т.Слама-Казаку, Р.Титоне, Х.Хёрманн, П.Фресс и др.). В каждой стране психолингвистические исследования приобретают свои специфи­ческие направления и в теоретическом, и в экспериментальном плане, отражая имеющиеся результаты в лингвистике и психоло­гии соответствующих стран.

Изучение речевой деятельности представляет собой централь­ную, хотя и не единственную задачу психолингвистики. Как для лучшего проникновения в механизмы речевой деятельности, так и для понимания организации языкового устройства, при помощи которого осуществляется речевая деятельность, целесообразно пси­холингвистическое (теоретико-речевое) исследование этого устрой­ства. Оно может осуществляться и путем наблюдений над носите­лями языка (при включении языкового устройства в обоих режимах: передачи и приема текста), и путем специально поставленных целенаправленных экспериментов.

5. Исследование семантики и организации лексикона

В связи с исследованием продуктивного аспекта организа­ции словаря большой интерес представили исследования ассоциа­тивных связей лексики.

Если предъявить человеку слово, то у него в сознании всплывают другие слова, так или иначе связанные с данным. Локацию, что предъявление такого слова-стимула вызывает у значительной части носителей языка одинаковые ассоциации. Конечно, мера стандартности ассоциаций может быть различна. Так, в ответ на предложенное слово table "стол" 840 американских студентов из тысячи ответили chair "стул", а у белорусских студентов самая частая реакция на стимул "стол" была круглы "круглый" и встре­тилась она у 116 из тысячи опрошенных. То, что в белорусском языке два синонима для понятия "стул", привело к тому, что голоса, подаваемые за стул, как бы разделились между этими двумя реакциями: 62 человека ответили крэсла, а 61— стул, но и суммарно эти две реакции составляют значительно меньшую долю в ответах, чем стандартная американская ассоциация.

Главная ценность ассоциативного изучения лексики в том, что оно позволяет выяснить разносторонние связи слова с други­ми словами лексикона. Во-первых, это те связи, которые обеспе­чивают обусловленную теми или иными факторами заменяемость слова в высказывании (так называемые эквонимы: слова, принад­лежащие к одной и той же семантической группировке, например понелельник, вторник, среда...; синонимы; антонимы и т.п.); без изменения основного смысла (синонимы) или с изменением смыс­ла какой-то фиксированной части высказывания (антонимы, экво­нимы) такие слова могут использоваться при производстве выска­зывания и, видимо, оказываются в распоряжении строящего фразу индивида для выбора. Во-вторых, это связи со словами, которые могут встретиться совместно с данным словом в тексте (в том числе в непосредственной связи с данным или в связи, опосредо­ванной другими словами). Примером такого рода слов могут быть реакции типа белый — невеста (связь: "невеста в белом наряде") или белый — лебедь (связь непосредственная). Мера типичности ассоциаций свидетельствует так или иначе о тесноте связи в со­знании носителей языка, а сходство ассоциирования между разны­ми стимулами указывает на их смысловое сходство. В результате анализа данных ассоциативных экспериментов можно получить картины ассоциативных полей слов, использованных в качестве стимулов, которые многое дают для понимания межсловесных свя­зей в словаре.

В 1910 г. американскими психиатрами Н.Розановым и Г.Кент были опубликованы "ассоциативные нормы", составленные на ос­нове показаний тысячи испытуемых в ответ на сто отобранных экспериментаторами стимулов. Потом еще дважды публиковались подобные нормы англоязычных американцев; по тому же списку подготовлены польские ассоциативные нормы, полученные от ты­сячи испытуемых, а также немецкие и французские от несколько меньшего числа испытуемых. В основу опубликованных украинс­ких, литовских, латышских и кыргызских норм также положен список Кент и Розанова, несколько расширенный другими стиму­лами; больше расширены белорусский и русский ассоциативные словарики (белорусский — от тысячи, а русский — от несколько меньшего числа испытуемых), а также венгерский, чешский, бол­гарский. Однако все эти материалы, к сожалению, охватывают еше небольшую часть словаря, а для того, чтобы широко исполь­зовать нормы в практике обучения языкам, в целях исследования лексикона необходимо существенное расширение словника ассо­циативных норм. Это — задача будущего, решение которой край­не важно для успешного применения психолингвистики в семанти­ческих исследованиях.

Надо сказать, что данные Кент и Розанова об американо-английских ассоциациях и данные экспериментов, полученные в 50-х "гг., содержат существенные различия. Прежде всего броса­ется в глаза увеличение стандартности ассоциаций американских испытуемых. Так, если в Миннесотских нормах 1952 г., как уже приведено, из тысячи опрошенных на стимул "стол" 840 дало ответ "стул", то в данных 1910 г. таких ответов было всего 267. Реакция white "белый" на стимул black "черный" в 1910 г. охва­тывала 339 из тысячи испытуемых, а в 1952 г. — 751. Интересны и некоторые качественные перемены. Так, например, изменились самые частые ассоциации на стимулы, связанные с понятием "ти­шины—громкости", увеличилось количество родовых реакций в ответ на стимулы, обозначающие видовые явления. Едва ли это случайно, а потому заслуживает внимания постановка вопроса о диахронической психолингвистике, так как психолингвистика вполне может рассматриваться как довольно тонкий прибор, регистриру­ющий языковые изменения.

Свободный ассоциативный эксперимент ценится, между про­чим, в связи с тем, что данные, получаемые при помощи этого эксперимента, обладают практически неограниченной разносто­ронностью, т.е. позволяют получить самые различные указания о связях слова с другими словами лексикона того или иного языка. Но это в процессе исследования может оказаться и недостатком: получаются не только необходимые данные, но и ненужные, при­чем иногда трудно разделить те и другие. Кроме того, в исследо­вательских целях нередко требуется направить ассоциирование у испытуемых по какому-то определенному руслу. В этом случае применяются направленные ассоциативные эксперименты. От ис­пытуемых требуют, например, дать несколько определений к за­данному существительному (стол — круглый, большой, деревянный, письменный, кухонный и т.д.), что позволяет, учитывая типичность ответов, получить сведения относительно типичных оп­ределений, используемых а данном языке.

В 70—80-х гг. в Советском Союзе были опубликованы ассо-­ циативные словари русского языка (пол ред. А.А.Леонтьева), а также украинского (Н.П.Бутенко), белорусского (А.И.Титова), кыр-

гызского и русского (А.Н.Титова), латышского и русского (Ю.Е.Уль­янов), литовского (С.Степонавичене) языков. В 1994г. в России вышли два тома "Русского ассоциативного словаря" Ю.Н.Караулова и др.

Наряду с ассоциативными методиками исследования лекси­ки применяются и другие методики, в которых испытуемым пред­лагается осуществить некоторые операции над данными им слова­ми. Так, например, для изучения лексических групп используют группировку определенного списка слов по семантическим (смыс­ловым) группам. Иногда предлагают оценивать степень смысловой связи между членами пары слов по той или иной оценочной шкале (например, связь синонимичных слов, таких, как буря — шторм, оценивается цифрой 10, а связь в такой паре, как тигр -луна, оценивается нулем или единицей), что позволяет на основа­нии усреднения показаний нескольких испытуемых выявить сте­пень связи между словами в сознании носителей языка.

Известна разработанная Ч.Осгудом и примененная прежде всего им и его сотрудниками Дж.Сучи и П.Танненбаумом методи­ка "измерения значений". Суть этой методики сводится к следую­щему. Испытуемым предлагается анкета, содержащая несколько десятков антонимических пар определений, рассматриваемых как полюса оценочных шкал. Так, например, имеются шкалы: "быст­рый—медленный", "хороший—плохой", "активный—пассивный",

"большой—маленький", "сильный—слабый" и т.д. (в оригинальных экспериментах Осгуда, Сучи, Танненбаума было около 80 таких шкал, но многие последователи Осгуда ограничиваются десятью— двадцатью шкалами). Шкала содержит семь делений, соответствую­щих понятиям "очень" (3), "средне" (2), "не очень" (1), "не соотно­сится с этой шкалой" (0), "не очень" (-1), "средне" (-2), "очень" (-3). По этой анкете испытуемый и должен провести предложенное ему слово-стимул. Верхняя часть анкеты имеет примерно такой вид:

Стимул: МОРЕ

Очень средне не очень 0 не очень средне очень

большой — — — — — — — малый

хороший — — — — — — — плохой

сильный — — — — — — — слабый

Испытуемый оценивает слово-стимул по каждой шкале, от­мечая, к примеру, что в его представлении море "очень большое", "не очень хорошее", "средне сильное". Данные, полученные от нескольких десятков испытуемых (было принято, что статистичес­ки надежны данные от пятидесяти—шестидесяти человек), усред­няются. Как было показано А.П.Клименко [Клименко 1982], имен-но эти данные в осгудовском эксперименте представляют собой в лингвистическом отношении наибольший интерес. Но Осгуд идет в обработке экспериментальных данных дальше. Он объединяет на основании статистических показателей сходства ответов по не­скольку шкал в факторы. В окончательном варианте таких факто­ров — три: оценки, силы и направленной (ориентированной) ак­тивности. Вычисляются средние показатели для изучаемого слова по каждому фактору. При этом слово определяется тремя цифра­ми. Осгуд рассматривает эти цифры как координаты слова в воображаемом трехмерном (по числу факторов-измерений) семан­тическом пространстве. Между словами-точками в этом простран­стве может быть вычислено расстояние. Это расстояние получило у Осгуда название "семантического дифференциала" (откуда и второе название методики).

Методика "семантического дифференциала" (или "измере­ния значений") по своему происхождению связана с психометри­ческими методиками, и данные, полученные Осгудом и его со­трудниками и опубликованные в нескольких атласах, интерпретировались и использовались прежде всего в психологи­ческом или психиатрическом плане (для диагностики некоторых психических заболеваний, при изучении общественного мнения по некоторым понятиям). Лингвисты отнеслись к методике Осгу­да не без скепсиса. У.Вайнрайх иронически назвал свою рецен­зию "Путешествия в семантическое пространство" и остроумно заметил, что Осгуд измеряет что-то, но что именно - - неясно. Высказывались возражения в связи с необратимостью результа­тов (зная координаты слова, невозможно установить его значе­ние; зная семантический дифференциал, нельзя решить, между какими словами он установлен). Дело состоит, видимо, в том, чтобы осуществить лингвистическую интерпретацию данных "из­мерения значений", определить лучшие лингвистически ценные параметры, получаемые по этой методике. А в этом направлении сделаны пока лишь первые шаги.

Идея измерения семантических расстояний в языке и текс­те получила своеобразное применение в работе А.И.Новикова и Е.И.Ярославцевой [Новиков, Ярославцева 1990]. Измерительную методику Осгуда Ю.А.Сорокин [Сорокин 1985] использовал для оценки читателями целых текстов с точки зрения их восприятия. Иные психологические подходы к анализу понимания текста у А.А.Залевской [Залевская 1988].

Интересная методика исследования семантических связей слов была предложена А.Р.Лурия. Суть этой методики в том, что у испытуемого вырабатывался условный рефлекс на какое-то слово. Затем ему предъявлялись слова, в различной мере связанные с данным по смыслу, и измерялась сила проявления выработанного рефлекса (например, интенсивность слюновыделения или сосудис­тые раздражения). При этом оказывалось, что рефлекс распрос­траняется на всю семантическую зону слова (т.е. на слова, связан­ные с данным по смыслу), причем интенсивность рефлекса тем выше, чем предъявляемое слово ближе к первичному стимулу в смысловом отношении [Лурия 1979, 707]. К сожалению, эта объек­тивная методика пока еще не нашла достаточного числа продол­жателей среди лингвистов, а потому феномен показан, путь его изучения намечен, но, как проявляется явление в различных сфе­рах словаря и что это может дать для лучшего понимания конкрет­ных языковых устройств, еще неясно. Ситуация, во многом близ­кая к той, которая характерна и для других методик, связанных с изучением лексической семантики.

6. Психолингвистическое исследование грамматики

Психолингвистическое исследование грамматики развивалось в значительной мере в связи с изучением моделей производства текста. Важнейшими экспериментальными методиками являются здесь, видимо, завершение начатых высказываний (имеющее ряд разновидностей), трансформирование предложенных конструкций, а также их оценка. В ходе проведенных экспериментальных иссле­дований устанавливалась эквивалентность синтаксических струк­тур или оценивалась допустимость их. Это дало возможность уста­новить существенность как в лексически-семантическом, так и в грамматическом плане такой единицы, как слово. Создалось пред­положение, что в памяти хранится не большое число возможных схем предложения, а гораздо меньшее число схем ядерных струк­тур предложений, развитие которых происходит с учетом возмож­ностей членов данных структур. Так, в любую конструкцию, вклю­чающую Имя существительное нарицательное, может быть включено определение-прилагательное. То, что это определяется не чистой синтаксической позицией определяемого, а именно словом, ее занимающим, вытекает из того, что определение невозможно (в славянских и многих других языках), если позиция заполнена не существительным, а местоимением. Таким образом, эксперимен­тально выявляется активность слова в грамматической структуре и совокупное участие в формировании окончательной структуры как собственно грамматических (синтаксических), так и лексичес­ких факторов (ср.: [Норман 1978; 1994]).

Особую проблему составляет психолингвистическая харак­теристика форм слова: выявление обусловленности их появления в тексте разными факторами (снова — лексическими и граммати­ческими; например, при управлении). Анализу появления форм слова в ассоциативном эксперименте много внимания уделил в своей книге Ю.Н.Караулов [Караулов 1993]. Эксперименты пока­зывают, что слова хранятся в памяти с грамматическими призна­ками, характеризующими как их собственные грамматические свой­ства, так и возможности соединения данного слова с другими словами. Значительный интерес представляет также пока не осу­ществленная инвентаризация ядерных грамматических (синтакси­ческих) конструкций (вероятно, нетождественная для различных языков) и возможностей их распространения.

В американской психолингвистике много внимания уделяет­ся идеям Хомского о глубинных (присущих носителям всех языков) и поверхностных синтаксических структурах, о том, как глубинные структуры находят реализацию в поверхностных. Нужно сказать, что единство глубинных структур в различных языках приходит в противоречие с известной гипотезой Э.Сепира—Б.Уорфа, состоя­щей в том, что языковые явления, отражающиеся в мышлении, оказывают влияние на поведение носителей языка (лингвистичес­кая относительность). Гипотеза Сепира—Уорфа сама по себе инте­ресна, хотя ее абсолютизация приводит к утверждениям о полном различии мышления носителей разных языков, что едва ли прием­лемо. Во-первых, все же различие языков скорее является след­ствием, чем причиной различия культур, а во-вторых, не следует недооценивать возможности мышления в восприятии реальной действительности и корректировки тех представлений, которые нередко навязываются носителям языка архаичными по происхож­дению языковыми фактами. Однако и мысль об обязательном переводе" глубинных структур в поверхностные также вызывает сомнения, так как не учитывает того факта, что мышление начинает формироваться в языковых категориях, а потому глубинные структуры оказываются лишь идеальными конструкта­ми, а не реальностью.

Психолингвистическое исследование грамматики относится к числу заманчивых и перспективных направлений науки, но едва ли можно считать, что сейчас психолингвистика в состоянии предложить свою полную модель описания всего грамматического строя языка, хотя в этом направлении кое-что сделано и имеются нема­лые возможности дальнейшего развития и исследований.

7.Теория речевой деятельности как ракурс теоретического языкознания

Речевая деятельность — одно из наиболее широких лингвис­тических понятий. Оно охватывает, естественно, процессы произ­водства и понимания сообщений, но процессы эти становятся возможными благодаря существованию специального речевого ус­тройства — языка, а следовательно, и сам язык как устройство для речевой деятельности сопряжен с этой деятельностью. Необ­ходимо учитывать наличие как индивидуального, так и социально­го аспектов речевой деятельности. А поскольку речевая деятель­ность происходит во времени, в меняющемся обществе и осуществляется меняющимися людьми, нельзя отграничить от ре­чевой деятельности ее временную, диахроническую характеристи­ку, в том числе и изменения языка, происходящие в процессе речевой деятельности и для обеспечения ее соответствия потреб­ностям социума. Но отсюда следует, что теория речевой деятель­ности как лингвистическая дисциплина характеризуется не столь­ко наличием специфического исследовательского объекта, сколько точкой зрения, ракурсом, подходом к безграничному множеству языковых фактов в их функционировании, изменении и систем­ных связях.

Теория речевой деятельности при таком ее понимании ока­зывается своеобразным вариантом общего или, быть может, лучше — теоретического языкознания. Представляется, что такое пони­мание теории речевой деятельности вытекает из подходов Гум­больдта и Потебни, Бодуэна де Куртенэ и Соссюра. Можно было бы говорить по внешней аналогии с названиями теории относи­тельности об обшей теории речевой деятельности, признавая вместе с тем и правомерность специальной теории речевой деятельности, которая могла бы заниматься специальными вопросами производ­ства и понимания текстов. В этом случае данная книга представ­ляет собой очерк обшей теории речевой деятельности, в котором специальная теория нашла лишь беглое отражение.

Речевая деятельность — один из аспектов практической деятельности человека, и потому естественно, что наряду с теоре­тическим аспектом в ее изучении вполне правомерен и приклад­ной. Можно было бы говорить в этом случае и о практике обуче-ния вторым языкам, и о практике изучения родного языка, и об оптимальной структуре и форме лексикографических пособий, и о возможности использования данных об устройстве естественного речевого процесса в разного рода автоматических устройствах для имитации тех или иных сторон речевой деятельности (напри­мер, реферирования или перевода). В этом смысле можно гово­рить о прикладной психолингвистике.

Термин "психолингвистика" в нашей практике оказался крайне размытым и многозначным. Слово психолингвистика понимают как синоним термина "теория речевой деятельности" (как общая, так и специальная). Но психолингвистическими считают и многие экспериментальные методики, обращенные к языковой (речевой) интуиции носителей языка. Это ведет к размыванию термина, к превращению его в русскоязычном употреблении в слово, утрачи-вающее терминологическую четкость, что ни в коей мере не должно ставить под сомнение существование этого слова в его обычном человеческом, а значит нечетком (понимая под нечетким вполне четкое терминологическое понятие), использовании.

Современное теоретическое языкознание не имеет, в сущ-ности, общетеоретического стержня. Потому и называют его об-щим. Точка зрения речевой деятельности позволяет подвести под многие, если не под все, языковые явления единый теоретический фундамент. Он пока несовершенен и требует как углубления, так и расширения.