II. Психология масс и стрелы социального насилия

В прошлом марксистская историография упорно настаивала на пролетарском характере революций 1917 г, или подменяла его руководящей ролью большевиков. Ныне принято считать, что в 1917 г параллельно разворачивалось несколько социальных революций - солдатская, рабочая, крестьянская, национальные (к этому можно прибавить и казачью, и движение служащих, молодежи, и даже специфические элементы женской революции). Каждой из них в той или иной степени и форме было свойственно применение насилия. В данном случае уместно ограничиться теми массовыми движениями которые в наибольшей степени осуществляли и провоцировали силовой образ действий

Но принципиально более важен другой момент. Учитывая, что российский кризис мог подспудно направляться людскими массами на восстановление утраченной связи с властью, а это могло быть достигнуто за счет самоорганизации снизу, "анархия", объективно могла носить самосохраняющий для имперской системы характер Распространенный термин "эксцесс" на деле возник от непонимания "языка хаоса" доктринально-рационалистически мыслящими политиками

1. Рабочие: социализм или социальное выживание?

О российском пролетариате написано столько, что нынешнее падение интереса к нему со стороны исследователей кажется неизбежным. С крахом "пролетарской" коммунистической государственности он стал неинтересен, как истлевший театральный реквизит. Сегодня трудно вообразить, что именно в его конкретных действиях в 1917 г заложено чрезвычайно много показательного, неожиданного и даже загадочного.

С момента становления организованного и массового социал-демократического движения на Западе пролетариат предстал миру в сиянии нимба марксистского социализма. То, что рабочий класс действительно был способен на очень многое, не подлежит никакому сомнению. Но думать, что его деяния всегда ложились в революционно-романтическое русло "Коммунистического Манифеста", по меньшей мере странно. В особой степени это относится к российскому пролетариату.

Революционный кризис империи уже в силу того, что утвердившиеся у власти марксиствующие доктринеры объявили его прологом европейской революции, а затем вынужденно приступили к строительству социализма "в одной, отдельно взятой стране", не мог не обернуться созданием впечатляющего мифа о "гегемоне революции" - сознательном, монолитно сплоченном, интернационалистски мыслящем, возглавляемом "родной" партией - рабочем классе. Преодолеть подобные, внушавшиеся десятилетиями представления достаточно трудно. Что представлял из себя рабочий класс в действительности?

Прежде всего о столичном пролетариате. На январь 1917 г. в фабрично-заводской промышленности Петрограда и его окрестностей было занято более 400 тыс. человек, из них на металлообрабатывающих заводах - 237 тыс., причем 132 тыс. из них - на 14 заводах-гигантах (на одном лишь Путиловском их было 26 тыс.). Наряду с металлистами достаточно многочисленными были текстильщики - 44 тыс. преимущественно женщины. Впрочем, даже среди металлистов за годы войны численность женщин выросла в 10 раз, составив пятую часть занятых на производстве.

Питерский пролетариат был многонациональным: нерусские рабочие (преимущественно поляки, выходцы из Прибалтики, финны, а позднее и китайцы) составляли к 1917 г. почти 16% его общего количества. Пролетарии столицы отличались сравнительно высоким образовательным уровнем: 88% грамотных среди рабочих, 56%- среди работниц. Членами профсоюзов, включая нелегальные, к этому времени состояло не более 10 тыс. человек. Что касается заработков, то оплата труда квалифицированного рабочего могла быть в пять раз выше неквалифицированного. И хотя в годы войны расценки быстро росли, к 1917 г. реальная заработная плата большинства рабочих столицы составляла не более 70-75% от довоенной (1). Но дело даже не в рублях, а ощущениях от их обесценивания.

Сомнительно, что пролетариат такого состава (а столичные рабочие безусловно были самыми передовыми на общероссийском фоне) мог обладать развитым и сложившимся классовым сознанием. Несомненно, сконцентрированность на крупном производстве многочисленных полукрестьян вызывала к жизни коллективистские образцы поведения, но это могло быть нечто среднее между действиями толпы и общины, к которым примешивался компонент артельной инициативности. Поразительная многослойность столичного пролетариата предполагала скорее спонтанные реакции отдельных его частей на действия предпринимателей, государства, смежных социумов и друг друга, нежели общую нацеленность на создание своей "пролетарской" государственности. Британский исследователь С.Смит не случайно резко выделяет в питерском пролетариате неквалифицированную массу (женщины, молодежь, сезонники), причем удельный вес последней мог доходить до 60% (2). Последняя, скорее всего и вносила в "классовую" борьбу элементы запредельной бунтарской архаики.

Бунтарство, вместе с тем, невозможно без известного единства "своих" - реликты традиционалистской психологии причудливо внедрялись в пролетарскую среду в периоды ее радикализации.

Понятно, что до февраля 1917 г. многие забастовщики рисковали не только потерей работы, но и отправкой на фронт. Теперь этот сдерживающий барьер рухнул. А потому столичный "эффект домино" больше напоминал развертывание крестьянской войны, нежели расчетливое проявление пролетарской солидарности. Исследователи до сих пор не придают должного внимания этому моменту, и это не случайно.

Рабочий класс России, вопреки относительной многочисленности источников (что было связано сначала с патерналистскими устремлениями самодержавия, а затем с "пролетарской" идеологией), весьма сложен для понимания и анализа. Это вовсе не пролетариат европейского типа. Загвоздка в том, что в широком смысле российские рабочие - это "переходный" класс, связанный своим происхождением с полукрепостническим государственным индустриализмом и полукупеческим предпринимательством. Исследователи отмечают, что хотя молодые рабочие быстро усваивали городские повадки, элементы традиционной крестьянской культуры оставались довольно устойчивыми в их среде (3). "Ядро" пролетариата (черты которого и в 1917 г. и позднее экстраполировали на весь "класс"), действительно выделяющееся на фоне городского мещанства общедемократическими достоинствами и являясь в 1917 г. объектом подражания со стороны солдат и служащих (4), тем не менее было физически не в состоянии передать всю свою - реальную или воображаемую - систему ценностей большинству населения. Можно определенно сказать, что старая крестьянская ментальность на фабриках и заводах так и не трансформировалась, да и не могла трансформироваться ни в индивидуалистическую, ни в классовую. (Вероятно, для того, чтобы избавиться от традиционной ментальности, старые социумы должны пройти стадию деклассирования в условиях своеобразной аксеолог и ческой "накачки"). В любом случае, даже наиболее мыслящее ядро пролетариата, склонное к сознательному радикализму и новым формам солидарности, вряд ли могло передать неискаженной свою - реальную или воображаемую - систему ценностей крестьянски-мещанскому большинству населения.

Исследователи, завороженные антибуржуазностью рабочих в 1917 г., забывают, что в ее основе лежал социальный негативизм, свидетельствующий вовсе не о зрелости убеждений, а о чем-то противоположном (5). Не случайно в марте 1917 г. провинциальные рабочие взывали о присылке агитаторов из центра (6), надеясь с их помощью понять происходящее. Что же касается сведений о том, что сами "сознательные" и инициативные рабочие занялись агитацией в других социальных слоях, то они редки (7). Несомненно, в рабочей среде шел мощный самоидентификационный процесс. Он не мог сказаться на ближайшем социальном окружении. Роль гегемона навязывали пролетариату, с одной стороны, определенного пошиба социалистические политики, с другой - подражательно действующие обывательские слои.

О том, что рабочие после Февраля вглядывались в будущее скорее с надеждой, нежели с уверенностью, свидетельствует их тогдашний песенный фольклор. До революции пролетарии, по старой крестьянской привычке имели обыкновение оплакивать свою долю. Теперь в песенном репертуаре появились элементы гордости за свое участие в свержении самодержавия (8). Но не более. Исследователи не находят в песнях 1917 г. даже элементов социальной утопии, без которой классовый гегемонизм на начальной его стадии немыслим. Рабочие, убрав ненавистных им управляющих и удовлетворившись основательному (иногда вдвое) увеличению заработной платы и расценок, просто выжидали.

Проявляющаяся при этом организационная активность не должна удивлять. Она шла от общинного коллективизма, хотя не только от него. Исследователи западноевропейского пролетариата давно подметили, что в своем профессиональном движении он воспроизводил формы ремесленной организации средневековья. Истоки пополнения рабочих в России были иными. Российский рабочий мог невольно пародировать знакомые ему формы деревенской (община) или отходнической (артель) самоорганизации. Иного ему не оставалось.

После Февраля поражает обилие моментально возникших карликовых профсоюзов - их образовывал каждый заводской цех. В течение двух месяцев было образовано около 2 тыс. союзов, к июню они объединяли 1,5 млн. человек (9). Но, во первых, эти цифры не столь уж отличаются от численности профсоюзов, созданных в 1905-1907 гг. (10), т. е. можно даже говорить, что профсоюзное строительство "запаздывало". Во-вторых, численность членов союзов удивительно стыкуется с общим числом членов рабочих (организационно отпочковавшихся в августе 1917 г. от общеобывательских) потребительских кооперативов (11). В-третьих, бросается в глаза, что наибольшую активность в создании профсоюзов проявляли не рабочие, а служащие самых различных категорий - вплоть до правительственных (12). Если так, то что представляли собой послефевральские карликовые союзы в принципе, каковы были их взаимоотношения с новейшими фабричными комитетами и старыми потребительскими кооперативами?

Получается, что первоначально под видом союзов выступали попытки преобразования локальных участков производственной деятельности на артельных основаниях: свобода породила стремление к демократизации производства. Сказанное подтверждается тем, что карликовые союзы быстро оказались под началом так называемых фабзавкомов (фабричных и заводских комитетов, выступавших первоначально и под другими названиями); все это дает основания предполагать, что в ряде случаев комитеты брали на себя функции коллективного заводского старосты по известному сельскому образцу. "Классовой" борьбе помогал не социализм, а обычай.

С другой стороны, фабзавкомы вырастали из стачкомов. Последние сконцентрировались, в первую очередь, на удалении "реакционной" или "контрреволюционной" администрации - под последней обычно понималось слишком требовательные начальники. Наиболее одиозные руководители производства (чаще всего это были мастера) под улюлюкание толпы вывозились на тачках за заводские ворота. После этого стачкомы, при поддержке цеховых союзов, стали выдвигать экономические - порой совершенно фантастичные - требования обновленной администрации.

Какой бы то ни было планомерности в фабзавкомовской самоорганизации, разумеется, не было. Более того, обращает на себя внимание, что с чисто формальной стороны в общероссийском масштабе рабочие объединялись даже медленнее крестьян (объединение последних удалось инспирировать эсерам). Те профсоюзы, которые существовали с 1905-1907 гг. восстанавливались далеко не сразу, это происходило через невиданные в прошлом переходные ступени. Кое-где рабочие пытались самостоятельно, игнорируя любую политическую поддержку извне, "договориться" с владельцами. Даже Советы (куда порой скопом вливались представители фабзавкомов) казались им "чужими", полубарскими организациями (13) не говоря уже о об отраслевых профсоюзах, где засели интеллигенты-социалисты (чаще меньшевики), дружно подозреваемые в в готовности сговориться с хозяевами за спиной рабочих. Крестьянская политическая культура, отголоски которой столь заметны в консолидационных действиях рабочих, предполагала либо бунт, либо прямой торг с "барином", всякая форма посредничества оказывалась под подозрением.

В свое время социалистически или анархистски настроенные западные авторы склонны были превозносить фабзавкомы в качестве анархо-синдикалистского воплощения "истинной" революции, якобы изначально противостоящей революции "большевистской" (14). Несколько позднее к этому добавилось предположение, что рабочий контроль фабзавкомовско-го типа - наиболее типичная для 1917 г. форма активности масс на базе "самоуправленческой демократии", преследующей, впрочем, чисто защитные цели в рамках существующего строя (15). Так называемая производственная демократия порой внешне представала альтернативой капитализму (16). В контексте реалий 1917 г. встает, однако, совсем иной вопрос: в какой степени фабзавкомовская деятельность таила в себе традиционную психологию смирения и бунта?

В 1917 г. любые сложившиеся формы рабочего движения стали все чаще захлестываться нерассуждающей эмоциональной стихией. В марте широко практиковался вывоз администрации и мастеров на тачках за заводские ворота, позднее эта форма протеста, как будто, стала забываться, хотя столичный союз инженеров в августе жаловался, что рабочие порохового завода Сименс-Шукарт вновь прибегли к этой форме изъяснений со специалистами (17). В значительной степени было связано с пополнением пролетариата молодыми выходцами из деревни, многие из которых, будучи впопыхах мобилизованными, а затем возвращенными на производство, оказали особое дестабилизирующее влияние на городскую среду. Поражает в связи с этим непродуманность и нереалистичность экономических требований пролетарской массы. Кадровые рабочие ничего не могли противопоставить крикливой пролетарской молодежи. Понятно, что сетовать на "ухудшение" качественного состава пролетариата из-за войны, как это некогда было принято выражаться, мог только марксистствующий идеалист; доказывать, что благодаря большевикам был все же достигнут необходимый уровень "социалистической сознательности" рабочих, мог лишь худший из "улучшателей" истории революции.

Некоторые исследователи напрямую связывают радикализацию рабочих с ухудшением их материального положения. Действительно, по некоторым подсчетам в мае 1917 г. питерские рабочие в среднем потребляли 1,5ккал., в июле - 1,7, в сентябре - 1,6, а в ноябре всего 1,2 ккал. (18). Но, во-первых, статистика такого рода не учитывает в полной мере масштабы "самоснабжения" населения. Во-вторых, даже этот скудный паек рабочих намного превышал уровень потребления служащих (в июне он не превышал 1 ккап., в ноябре спустился до 0,7 ккал.), которые давали чрезвычайно высокий привес к общей статистике стачек. В-третьих, массы относительно редко бунтуют (в России это особенно заметно) в связи с постепенным ухудшением материального положения: они реагируют на тяготы жизни либо в связи с неприглядными шагами властей, либо в связи резким падением своего уровня потребления на фоне "зажравшихся" слоев населения. Получается, что "объективных" причин для стачек у рабочих становилось не больше, а меньше.

Еще в конце августа Временное правительство в видах упреждения возможных продовольственных трудностей решило осуществить "разгрузку" Петрограда - перевести полностью или частично предприятия на Урал, Поволжье и Юг России. Разумеется, при этом учитывалась и перспектива возникновения осенью продовольственных бунтов. Условия переезда обговаривались завкомами предприятий с предпринимателями; в отдельных случаях рабочим гарантировались весьма комфортные условия их переезда и размещения на новом месте с семьями (19). Однако, 25 сентября большевистский "Рабочий путь" объявил меры по разгрузке столицы чисто контрреволюционными, преследующими цель избавить столицу от пролетариата, разлучить рабочих с семьями, поставить их на грань голода. Взамен демагогически предлагалось освободить город от "монастырей, приютов, ювелирных магазинов... и многих других бесполезных буржуазных учреждений". Результат не замедлил сказаться. 18 октября питерский "Металлист" связал разгрузку с угрозой безработицы и настаивал на создании общегосударственных экономических органов по распределению рабочей силы "из представителей главным образом рабочих организаций и других заинтересованных учреждений". Разумеется, разгрузка так и не была произведена в сколь-либо ощутимом масштабе. В результате, большевики, придя к власти, столкнулись в столице и с безработицей, и с продовольственными трудностями. Проблема была "решена" за счет дикой продотрядовщины и стихийного бегства рабочих из столицы.

На радикализацию поведения рабочих куда большее воздействие мог оказать другой фактор: представление об усиливающейся репрессивности Временного правительства. Карательные действия по отношению к рабочим правительство осенью действительно пыталось предпринимать (20), но вопрос в том, насколько они на самом деле были жесткими и какая часть их них хотя бы частично достигла цели. Думается, что половинчатые репрессии могли лишь озлобить рабочих, но не подавить их.

Характерно и другое: исследователи как-то не замечают, что "пролетарское" забастовочное движение включало в себя и массовые стачки питерских прачек, и действия всевозможных служащих - от дворников до" официантов с их лозунгом "Долой чаевые!" (сказывалось желание "войти в долю" с хозяевами, а не ловчить самим перед клиентами), и сопряженность этих акций с попытками создания "желтых" союзов - этих псевдопартнерских организаций, играющих на чувстве "коллективного эгоизма" с целями вовсе не пролетарски-социалистическими.

Было время, когда историки-марксисты пытались напрямую связать победу большевиков с якобы закономерным перерастанием стачечной активности пролетариата в готовность "свергнуть буржуазию". Это породило ряд невероятных изысков в области забастовочной статистики 1917 г., в результате которых отчаянное бунтарство предстало апофеозом сознательной социалистической революционности. Некоторые советские исследователи определяли численность забастовщиков в сентябре-октябре 1917 г. в 2 млн. человек (21), усматривая в росте стачечного движения решающий фактор всей общественной жизни. Понятно, что историки Запада, попытавшиеся попытавшиеся в 80-е годы объективно исследовать поведение питерских, московских и частично провинциальных рабочих (22), добавить к квазимарксистскому мифу о пролетарской революционной сплоченности ничего не смогли. Им пришлось констатировать, что даже питерский рабочий класс не был скроен по единому образцу, ибо сказывались различия в происхождении, культурной и образовательной подготовке. Только после июльских событий рабочим пришлось задуматься о перспективах поражения революции и по-новому взглянуть на свое отношение к умеренным социалистам (23). Какое значение имели в связи с этим предоктябрьские забастовки на самом деле?

Ясно, что стачка - это не просто "бунт, бессмысленный и беспощадный": ее успех поднимал рабочего в его собственных глазах, позволял более уверенно взирать на внешний мир, опираясь на силу своего коллектива. Вероятно этим объясняется то, что волна февральско-мартовских забастовок заметно превысила грань политической и экономической целесообразности, а рабочие в порыве классового самоутверждения (здесь им активно помогали социалисты) упорно отстаивали свое право на стачку без каких бы то ни было разумных ограничений (24) (нечто подобное было известно и из опыта 1905 г.). Но подобное из области "коллективного эгоизма", а не общегражданского солидаризма (последнее обычно декларативно подменялось провозглашением единства "людей труда). И что же происходило, если серия победоносных забастовок ничуть не улучшала в конечном счете материального положения пролетария из за инфляции, что и случалось в 1917 г.? Впадал ли рабочий в отчаяние, возвращался к социальной апатии и новым упованием на власть? Этого мы все еще не знаем. Масса всегда и импульсивна, и консервативна.

Несомненно другое. Сам по себе подъем стачечной волны получал широкий резонанс - и не только среди более осторожных фабрично-заводских служащих или подобострастно-хамоватых половых. О росте забастовочной активности узнавал любой взахлеб поглощающий газетную информацию крестьянин и солдат, факты обрастали невероятными слухами, которыми и жили в 1917 г. социальные низы. В целом, к октябрю 1917 г. наблюдалось гигантское увеличение массы забастовщиков. Но это в значительной степени происходило за счет подключения к стачкам периферийных отрядов пролетариата и различного рода служащих. Не случайно к октябрю в стачечное движение втянулись многочисленные госслужащие (включая железнодорожников - объекта особой опеки власти) и работники городских коммунальных хозяйств (25) - дело доходило до забастовок могильщиков московских кладбищ (26). Стачечное движение раскачивало психику народа; говорить в связи с этим, что на массы снисходил дух "научного социализма", нет оснований - новые лозунги порой отражают укрепление старых стереотипов сознания и соответствующих образцов социального поведения. Происходила однако общая прививка духа социальной агрессии. В этом, очевидно, и состояло значение забастовочного движения для судеб страны.

В литературе не оценен должным образом и другой дестабилизирующий фактор: эвакуация предприятий из прифронтовой полосы (Польша, Прибалтика, Петроград) вглубь России, а равно и другие формы вынужденной миграции рабочих. Есть свидетельства, что, к примеру, появление в Екатеринославле 300 питерских рабочих привело к резкой радикализации местных пролетариев (27). Сходный эффект давала агитация анархистов (28). Несомненно, что крайние требования, вроде 6 и даже 4-часового рабочего дня (на отдельных производствах), а также "справедливого" распределения "сверхприбылей" предпринимателей через государство (29), были связаны с обретением социалистической, а затем и большевистской демагогией общероссийского размаха. Характерно, что при этом рабочие соглашались и поделиться с другими за счет все того же государства - требования служащих 6-часового рабочего дня ими охотно поддерживались

Для достаточно распространенных исследований российского пролетариата по аналогии с западными образцами настоящей загвоздкой является наличие у него в 1917 г. двух заметно расходящихся между собой форм организации: фабрично-заводских комитетов и профсоюзов. Между тем в основе того и другого лежали традиционные, или обращенные формы крестьянского коллективизма: общинная (выполнявшая не только производственные, но и социально-этические функции) и артельная, связанная преимущественно с временной, чисто хозяйственной потребностью выйти за пределы стесняющего влияния общины (это могло еще более укрепить последнюю на психосоциальном уровне). Можно говорить даже о приходской (ритуальной) форме консолидации, но она имела скорее функцию легитимизации тех или иных мирских действий за общинными пределами. Если говорить об организационных путях радикализации рабочих в 1917 г., то они не случайно окажутся связаны с фабзавкомами, а не профсоюзами (характерное исключение составляли железнодорожники, что было обусловлено запредельным огосударствлением их труда во время войны). На этой основе даже родился миф о "соглашательском" характере профсоюзов, возглавляемых, по преимуществу, меньшевиками.

Строго говоря, фабзавкомы - это нечто близкое эсеровскому идеалу производственно-потребительских коммун. Но особого влияния на них эсеров не прослеживается. Более того, фабзавкомы удивительно быстро стали большееизироваться Получается, что большевики ухитрились использовать бунтарский потенциал общины, привнесенный в городскую среду, в интересах "пролетарской" революции.

Чем же на деле занялись фабзавкомы в первую очередь? Выясняется, что после выполнения стачкомовских задач они стали играть своего рода посредническую роль между цеховыми организациями и начальством: повышение расценок и заработной платы в целом, установление 8-часового рабочего дня. Но затем потянулась череда требований культурно-просветительного характера: организация читален, библиотек, всевозможных курсов, школ, яслей и улучшения условий труда и быта. Немалое внимание уделялось и вопросам продовольственной помощи инвалидам и солдаткам. Налицо стремление к возрождению опекунских функций предпринимателей, а лучше - государства. Фактически обнаружилось стремление к восстановлению патерналистских отношений не только на производстве, но и за пределами производственного цикла, в определенной степени воспроизводящих патриархальные нравы, царящие у отдельных заводовладельцев в прошлом веке (не просто забота о рабочих, а создание целой социальной инфраструктуры производства ради прикрепление отходников к "делу"). Патерналистская система предлагает взаимное доверие на моральной основе Вовсе не случайно, иные предприниматели стали сами обращаться в фабзавкомы с тем, чтобы те помогли в укреплении дисциплины. А здесь было чем заняться: речь шла не только о борьбе с прогулами, пьянством на рабочем месте, но с регламентацией посещения отхожих мест (порой используемых рабочими совсем для иных целей).

Ясно, что рабочим в принципе легче было добиться удовлетворения своих требований через отраслевые союзы. Но их стало принято считать "буржуазной выдумкой". Получалось, что революционность в рамках отдельных предприятий упорно пародировала общинные стереотипы поведения, включая бунтарство: налицо страсть к смещению "дурных" начальников и надежда на то, что высшая власть поймет "справедливость" их действий. Напротив, профсоюзное движение предполагало, непрерывное и упорное противостояние целому "классу" предпринимателей. На это у рабочих чаще не хватало ни умения, ни терпения. (Впрочем, предприниматели, привыкшие к опеке государства, еще меньше умели противостоять рабочим, а потому в 1917 г. стали заискивать перед и перед фабзавкомами, и перед рабочими).

И, тем не менее, фабзавкомы, чья деятельность может быть обозначена как круговая оборона отдельных предприятий от предпринимателей и государства, со временем оказались под влиянием большевиков (дело дошло до того; что Ленин подумывал об использовании их для захвата власти), т. е. по меньшей мере формально поддержали крайние формы социального и даже политического экстремизма. Профсоюзы, со своей стороны, будучи, казалось, естественной формой социалистического движения, стали направляться умеренными социалистами, вовсе не помышлявшими об утверждении пролетарской государственности в России в ближайшее время. В свое время германские авторы, недоумевая по поводу того, что в результате Октября не произошло вожделенного соединения Советов и фабзавкомов (30), связали этот феномен с психологией восточного деспотизма, с одной стороны, с этикой "фабричного диктата", - с другой. Слов нет: революция толпы требует вождя. Наделе, применительно к России ситуация может быть объяснена намного проще: общинная психология, не знавшая переходных форм между бунтом и смирением, создавала общую предрасположенность к постепенной трансформации стихийного револю-ционаризма в психологию "винтика". Конкретная деятельность фабзавкомов вполне это подтверждает, утверждение сталинской деспотии в этом убеждает.

Фабзавкомовские действия были отмечены ко всему чертами корпоративного изоляционизма. Выясняется, что завкомы предпочитали, чтобы средства на их содержание выделялись из фондов самого предприятия, а не государства или отраслевых союзов. Рабочие хотели быть независимыми от всех - партий, профсоюзов, Советов, но государство они по-русски "уважали". Анархо-синдикалистов из них на деле никак не получалось. Впрочем, общий язык они легче находили все же с Советами и, особенно, с потребительской кооперацией.

В вопросе об увольнении и найме рабочей силы также обнаруживались любопытные черты: рабочие, увольняя нерадивых, принимали во внимание не конкретные их проступки, а личность провинившегося в целом; при найме они предпочитали "своих" - по-видимому, учитывая и земляческий принцип, - игнорируя производственную целесообразность. Эта черта деятельности рабочих коллективов отражает реликты "моральной экономики" крестьянства. Возможно, это главное в их будущей судьбе.

Элементы идеализации российского рабочего движения как отечественными, так и частью западных авторов в форме сдержанной и даже откровенной апологетики "производственной демократии" (31) связаны с мифом о всеобщей распространенности так называемого рабочего контроля над производством и распределением. Между тем, выясняется, что наибольшее распространение получил контроль над условиями труда и внутренним распорядком на предприятиях, наименьшее - деятельность по охране предприятий (рабочую милицию могли позволить себе лишь крупные заводы), финансовый контроль, прямое рабочее управление. Еще более примечательно то, что борьба с хищениями слабее всего велась на предприятиях пищевой промышленности (32). Если добавить к этому известную склонность фабзавкомовских лидеров "распределять" спирт, организационно удовлетворяя тем самым коллективную потребность в наркотизации, то станет ясным, что природа фабзавкомов была столь же двойственна, что и природа общины: выступая за сохранение производства в традиционных формах, они могли при определенных условиях предстать снимающими коллективное напряжение бунтарскими организациями. Эти органы не только мобилизовывали рабочих, но и развращали их. Это сопровождалось распространением характерных предрассудков. Летом 1917 г. среди части представителей фабзавкомов стало распространяться убеждение, что, участвуя в снабженческо-хозяйственной деятельности, рабочие помогают буржуазии эксплуатировать самих себя.

Представляется, что через действия фабзавкомов хорошо прослеживается ведущая психологическая тенденция революционного времени: от усилий по выживанию в существующих условиях до яростного негативизма по отношению к конкретным властителям. Вероятно, с последним было связано и то, что рабочие временами активно бойкотировали "буржуазную" кинопродукцию и бульварную печать (33), а иной раз самозабвенно поглощали ее.

В свое время советские историки рисовали идиллическую картину деятельности петроградских фабзавкомов: получалось, что спектр их деятельности простирался от борьбы против пьянства и решения продовольственных вопросов до участия в политических кампаниях - вплоть до подготовки вооруженного восстания, причем удельный вес политических акций в период от Февраля к Октябрю неуклонно возрастал (34). Сведения такого рода, сведенные в таблицы, наделе, вряд ли могут считаться показателем готовности рабочих к революции и социализму. В революционную эпоху любые цифры лукавы, лозунги декларативны, а сознание двойственно. Скажем, завком Путиловского завода разъяснял: "Приучаясь к самоуправлению на отдельных предприятиях, рабочие готовятся к тому времени, когда частная собственность на фабрики и заводы будет уничтожена и орудия производства вместе с зданиями, воздвигнутыми руками рабочих, перейдут в руки рабочего класса" (35). Призывы такого рода уместнее всего относить к области социальной риторики, не имеющей точек соприкосновения с действительным накоплением опыта рабочего самоуправления. Ясно, однако, что распад сознания каждого порождает тягу к психическому единству "всех". Американские историки пришли к выводу, что осенью 1917 г. рабочие вышли за пределы обычного типа социального конфликта, характерного для западных стран (36). Очевидно, с этим следует согласиться. Но, спрашивается, смогли ли русские рабочие в принципе научиться овладению "цивилизованными" формами борьбы с предпринимателями? "Рабочий активизм" 1917 г. формировал особую социально-утопическую ауру, которая позднее и помогла власти, выступающей от лица рабочих, идейно подчинить себе "авангард" революции.

Большевики, несмотря на известного рода риторику и даже теоретические разработки, вовсе не придавали значения задачам сохранения существующих форм производства. Революционаризм бывает психологически чужд этому. Ленинцы изначально были нацелены на разрушительные формы деятельности рабочих коллективов, надеясь, что вакханалия местничества, корпоративного и производственного эгоизма рано или поздно приобретет антигосударственный характер. Со временем именно эта тенденция в деятельности фабзавкомов усилилась сама собой. Случайно или нет, 12 октября большевистский "Рабочий путь" резко осудил случаи ходатайств фабзавкомов о выдаче государственных субсидий на поддержание производства. Большевики становились лидерами архаичного бунтарства, окончательно вытесняющего трезвый расчет. В связи с этим вызывает особый интерес проблема взаимоотношений фабзавкомов с рабочей милицией и Красной гвардией.

Есть свидетельства, что именно с помощью рабочей милиции фаб-завкомы держали под контролем всю внутреннюю жизнь предприятий (37). Возможно, это преувеличение. Но трансформация рабочей милиции, издавна не признававшей общегражданской, в Красную гвардию была подхлестнута корниловщиной: молодые рабочие, удовлетворившие тягу к оружию, волей-неволей смогли найти применение своим силам в более широком масштабе. Нельзя не учитывать, что со временем эта часть революционных пассионариев переключилась на продотрядовскую деятельность, а сами фабзавкомы остались без непосредственной силовой поддержки. Это укрепило способности государства к манипулированию рабочими коллективами. К тому же, в результате создания областных центров фабзавкомов, осенью 1917 г. грань между фабзавкомами и профсоюзами стала стираться (38). Похоже, ближе к Октябрю рабочие уже не представляли, что делать в общенациональном масштабе - а этот уровень становился естественной сферой их активности - и потому доверились радикальным демагогам. Проходившая 12-17 октября 2-я конференция фабзавкомов Москвы потребовала национализации ряда отраслей, принудительного синдицирования, контроля государства над промышленностью и банками (39) - то есть всего того, что официально провозгласили большевики. При всем своем негативном отношении к профсоюзам 17-22 октября 1-я Всероссийская конференция фабзавкомов фактически признала их верховенство. На конференции, где численно преобладали большевики (40), выяснилось, что из 75 территориальных объединений фабзавкомов 65 теперь возглавляется именно ими (41).

Разумеется, выстраивая подобную схему, нельзя забывать различий внутри пролетарской среды: рабочие крупных казенных заводов вели себя вовсе не так, как мастеровые мелких частных предприятий; легче поддающиеся внушению женщины-текстильщицы никак не могли уподобиться независимо мыслящим печатникам; рабочие-полукрестьяне Урала вряд ли признали бы своими товарищами по классу мигрирующих рабочих. Но вера в "свою" государственность, тем не менее, объединяла всех.

В свете всего этого не удивительно, что большевики, придя к власти, неожиданно легко сумели подчинить фабзавкомы профсоюзам в порядке огосударствления тех и других, а это потянуло за собой консолидационно-этатистские процессы в среде невольного "гегемона" революции. Но и в этом случае не стоит отождествлять усвоение рабочими через фабзавкомы большевистского образа действий с безоговорочной поддержкой ими "пролетарской" однопартийности Достаточно сказать, что 5 ноября петроградский союз металлистов (в который органично вписались фабзавкомы крупных предприятий) принял резолюции о формировании так называемого однородного социалистического правительства (42) (включающего в себя все левые партии). По-видимому, часть рабочих соглашалась на большевистский переворот как своего рода гарантию того, что в новых условиях им будет проще сформировать подобие "своей" власти.

Но тогда возникает резонный вопрос: куда делся самоуправленческий потенциал пролетариата, за которым ко всему стояла общинная традиция? Почему "сверхсознательный" российский рабочий класс так и не осуществил то, что проводят в жизнь презираемые большевиками тред-юнионисты Запада?

Если вдуматься в психологическую подоплеку сложившейся ситуации, то окажется, что популярный лозунг "заводы - рабочим" (без посягательства на идею государственности) представлял собой урбанизированный вариант старинной крестьянской формулировки: "Мы - барские, но земля наша". И дело было, разумеется, не в чисто техническом неумении рабочих овладеть финансовым контролем. Они психологически не были готовы к этому "барскому" занятию. Факт остается фактом: рабочие в России действительно быстро отвергали полное самоуправление (43), несмотря на их все более оголтелое "антибуржуйское" сознание (44). И отдельные политики, и целые профсоюзы были, в сущности, чужды основной их массе по духу в любом случае они связывали с ними опосредованное представительство своих интересов, к которому относились подозрительно. Характерен эпизод с появлением после Октября в Петроградской думе делегации путиловцев, требовавших прекращения гражданской войны. "К черту Ленина и Чернова! Повесить их обоих... Мы говорим вам: положите конец разрухе. Иначе мы с вами рассчитаемся сами!" - заявил молодой рабочий (45). Похоже, что массы ожидали от власти "чуда", совершить которое она была просто обязана.

Наблюдателями была отмечена еще одна любопытная тенденция: рабочие поначалу рассчитывали, что правительство поможет им в борьбе с буржуазией. Если такого не случалось, то оно само превращалось в их глазах в "буржуйское". "Пролетарская" государственность не могла не разочаровать часть рабочих. Вянваре 1918 г. один современник (вовсе не из числа узко-партийных доктринеров) отмечал: "...В рабочей среде... быстро растет решительная оппозиция, пробуждается сознание, что большевистская политика разрушает и промышленность, и весь хозяйственный организм страны, и не в силах выполнить ни одного из обещаний. Есть районы, которые нам - ср. и меньшевикам - уже удается "завоевывать", но, к сожалению, кое-где массы уходит от большевиков к анархистам. Или просто проникаются обывательской озлобленностью на все и вся, погромными настроениями и т. п." (46).

Что мешало рабочим устранить своего классового противника на низовом уровне? Почему они так и не решились на создание "рабочего государства", предпочтя новых хозяев?

В принципе массы всегда склонны надеяться на власть, нежели участвовать в ней. Но перед Октябрем рабочие имели мощную организационную структуру. Почему она не сыграла той роли, которую могла сыграть? Вероятно наиболее оригинальным и внешне доказательным выглядит мнение, что все дело в фабзавкомовской верхушке, которая ради своих клановых интересов "сдала" рабочих большевистской власти (47). Бюрократизация фабзавкомов, несмотря на первоначальное преобладание в них здравомыслящих и деловых элементов '(позднее их стали сменять демагоги), как и других массовых организаций, действительно имела место. Но характерно, что после Октября иные рабочие стали воспринимать бюрократию как некое инфернальное, невесть откуда взявшееся, неуничтожимое зло.

Конечно, в фабзавкомовском руководстве, в отличие от профсоюзного, могли накапливаться менее грамотные, более крикливые, т.е. наиболее близкие по духу радикализующейся рабочей массе деятели, которые со временем усваивали "барские" замашки. Но, если допустить столь быстрое перерождение фабзавкомовской верхушки, то что можно сказать о революционности класса, стерпевшего такое? Получается, что в рабочей среде подспудно аккумулировалась известная черта общинного "благоразумия" -"барин приедет, барин рассудит". Так, видимо, и было, учитывая, что в ситуациях, когда рабочим ничего не стоило завладеть бросаемыми предприятиями, они предпочитали их секвестирование - сперва даже ненавидимыми "министрами-капиталистами".

После Октября большевики, казалось, предоставили рабочим полную возможность проявить себя. На протяжении всего 1918 г. шел колоссальный рост числа фабзавкомов, возникающих, правда, преимущественно на мелких предприятиях (48). Но одновременно падала реальная роль ранее сложившейся системы фабзавкомов, добровольно подчинивших себя по указке государства отраслевым союзам. Не случайно именно в 1918 г. большевики, никого не спросив, уверенно объявили о национализации предприятий. Получается, что достаточно было "выпустить пар" социального возмездия, как рабочие тут же отдали предпочтение той власти, которая некогда санкционировала их самоуправство. Примечательна в этом отношении история, связанная с так называемым Викжелем (Всероссийским исполнительным комитетом железнодорожного союза). Первое время большевики рассчитывали сколотить из его лидеров своего рода коллегию наркомата путей сообщения внутри собственного правительства. Узнав, что Викжель настаивает на формировании однородного социалистического правительства [в условиях однопартийности он, как сложившееся целое, оказался бы не у дел (49)], большевики вступили с ним в затяжные переговоры, надеясь внести раскол в его ряды. В последнем, в сущности, они вполне преуспели.

Учитывая, что рабочие жаждут властной определенности, большевики стремились дискредитировать любую невыгодную им форму многопартийности. Понятная народу парадигма властвования и его бунтарский настрой были основным орудием утверждения их диктатуры. Даже так называемая красногвардейская атака на капитал может рассматриваться под углом зрения использования большевиками рабочих для выбивания своих социалистических оппонентов из отраслевых союзов под видом борьбы со все той же буржуазией. "Самый сознательный" российский пролетариат, на деле, стал объектом политических манипуляций новых властителей. Рабочие психологически не могли без власти. Последней достаточно было однажды помочь им восстановить "справедливость" на низовом уровне. Вовсе не случайным кажется тот факт, что в отличие от крестьян рабочие после Октября неохотно писали в газеты (последнее, возможно, связано с крайним ухудшением их материального положения и последующим выбыванием из городов).

Советы и ранее мало чем могли помочь рабочим. Они оказались в действительности наименее пролетарскими по составу и духу из всех городских организаций лиц наемного труда; входившие в них рядовыми членами рабочие являлись объектом идеологических, политических и организационных манипуляций исполкомовских социалистов - сначала умеренных, затем радикальных. Собственно все лица наемного труда могли оказать решающее влияние лишь на перемещение власти от первых ко вторым, но планомерно оказывать давление на бюрократизирующееся руководство на Руси никто никогда не умел и не мог. Нет оснований думать, что прямая демократия могла устойчиво воплотиться в Советах. В принципе, ее конструктивная работа мыслима лишь на низовом уровне при условии ее деидеологизированности, то есть внепартийности. В России рабоче-советская демократия могла лишь безнадежно пародировать сельский сход - наиболее неподходящую организационную форму для урбанизированной среды. Но выбора не было и в этом.

Впрочем, нет никаких оснований считать, что пролетарии мечтали о создании своего рабочего государства. Для этого надо было преодолеть старые представления о государственности - хотя бы в школе анархо-синдикализма. Между тем, существует свидетельство, что накануне Октября питерские рабочие задавались поистине "неподъемным" вопросом: что делать, когда власть перейдет к ним (50)? Можно допустить, что часть рабочих оказалась на время отравлена иллюзией обладания властью.

В целом, феномен "партийности" рабочих - будь то большевистская перед Октябрем или эсеро-меныиевистская после него - должен быть подвергнут критическому переосмыслению. Он вообще не может считаться индикатором сложившихся представлений о власти (51). Уместнее предположить, что после Октября рабочие, как и все горожане, почувствовали себя в ситуации: "Хотели социализма, а добились сплошного хулиганства" (52). Теперь им не оставалось ничего иного, как рассчитывать на любых внешне социалистических властителей, умеющих навести "порядок". Отчаянный опыт создания независимых рабочих организаций в первой половине 1918 г., массовые забастовки последующих лет можно поставить в ряд всех столь неудачных попыток выработать психологически приемлемое соотношение власти, труда и управления, в очередной раз безнадежно пробуя использовать тех или иных политиков.

В любом случае, рабочие оказались не на высоте в деле создания "своей" управленческой системы, способной потеснить большевистскую государственность. "Стыдно, что мы так много говорим и так мало действуем..., - признавались их представители в мае 1918 г. - Мы, сливки пролетариата, все еще переливаем из пустого в порожнее" (53). Подобное заявление можно рассматривать как свидетельство банкротства общинной психологии самозащиты в городской среде.

Кто же в таком случае конкретно осуществлял вооруженный захват власти 25-26 октября 1917 г.? В так называемом штурме Зимнего (на деле, это была осада с обстрелом, закончившаяся тем, что основная масса оборонявшихся разошлась) в общей сложности участвовало до 11 тыс. человек, из них свыше 4 тыс. матросов, до 3 тыс. солдат, и 3,2 тыс. рабочих-красногвардейцев. Но есть, правда, туманные сведения, что в передовых отрядах "атакующих" были преимущественно красногвардейцы (54). Возможно, они из известного ряда аберрации исторического зрения.

К слову сказать, если в ночь с 25 на 26 октября Зимним удалось завладеть относительно спокойно (точно известно, что погибло всего 6 солдат и одна ударница), то через несколько дней помещения дворца, точнее его подвалы, подверглись настоящему разгрому. Солдаты, охранявшие дворец, заподозрили, что хранящееся в подвалах Зимнего вино может быть уничтожено большевистскими руководителями. Поползли соответствующие слухи и дворец был захвачен вторично. "Вино стекало по каналам в Неву, пропитывая снег, пропойцы лакали прямо из канав" (55), - живописал развитие событий Троцкий. Такое, впрочем, уже случалось многократно. Дабы пресечь пьяные бесчинства, ВРК вынужден был пообещать ежедневно выдавать представителям воинских частей спиртное из расчета по две бутылки на солдата в день. "В казармах шел пир горой" (56), - вспоминал очевидец. Таким образом, "пролетарскую" революцию подпирал разгул солдат и городской черни, сдержать который рабочие, если того и хотели, физически были не в состоянии.

Что представляла собой Красная гвардия, с именем которой и связан героизированный лик "пролетарского" Октября? Даже обстоятельнейшее исследование В.И. Старцева не дает на этот счет ясного ответа. Судя по всему, в Петрограде это была достаточно крупная (до 40 тыс.) группа молодых (71% в возрасте от 20 до 39 лет) болыиевизированных [почти 40% членов РСДРП(б)] рабочих крупных предприятий (подавляющее большинство металлисты), действительно готовых идти до конца. Четверть из петроградских красногвардейцев влилась в Красную армию (57). Можно предположить, что это была достаточно узкая, самоидентифицирующаяся часть пролетариата, включавшая в себя массу молодых чернорабочих и этно-маргиналов (конкретные данные это подтверждают), вовсе не случайно взявших на вооружение бунтарскую программу действий, совпадавшую с большевистскими призывами. Есть сведения, что красногвардейцы принимали участие в расстреле демонстрации в поддержку Учредительного собрания (58). Скорее всего, энергия этих революционных пассионариев оказалась распылена к лету 1918 г. (59).

Хотя в общей массе пролетариата промышленных центров красногвардейцы составляли ничтожный процент, самоотверженности их отдельных действий было вполне достаточно для создания грандиозного мифа. Во всяком случае, среди командиров и организаторов отрядов Красной гвардии, вступивших в РСДРП(б) в 1917 г., рабочие составляли 70%. В общей массе красногвардейских вожаков (здесь преобладали профессиональные революционеры-большевики, а также было подозрительно много лиц с неустановленной социальной принадлежностью и партийностью) эта категория невелика (25%) (60). Но не приходится сомневаться, что в 1917 г. значительная часть молодых рабочих стихийно обратилась к большевистски-насильственному образу действий. Но какая? Надо учитывать, что биографические данные, задним числом характеризующие собственную революционность, могут лукавить из-за известного стремления сделать "правильную" биографию. Обычно свидетели октябрьских событий в Петрограде чаще упоминают вооруженных до зубов матросов и солдат; обилие фотоснимков увешанных оружием красногвардейцев скорее всего объясняется экзотической привлекательностью их фигур для фотографов, с другой стороны, в этом проявлялось стремление людей штатских самоутвердиться в неком агрессивно-героическом качестве. "Революционные" фотографии - настоящий психологический портрет эпохи. Страсть к насилию над "мировой буржуазией" действительно овладела частью рабочих и служащих. Но на основании этого не стоит говорить о "сверхреволюционности" всей массы пролетариев. Им больше приходилось думать о каждодневном куске хлеба. Пауперы обычно не воюют, а крадут.

К тому же, энергия пролетарского и любого другого доктринального насилия распределялась неравномерно, ее векторы менялись. Региональные отряды пролетариата имели столь заметные отличия, что говорить о его общероссийском революционном единстве вряд ли уместно. К примеру, на Урале рабочие вели свою "классовую" родословную от приписанных к казенным заводам крепостных крестьян. Это были не только домовладельцы, но и полуаграрии, имевшие свои сады, огороды, покосы и даже домашний скот (61). Спрашивается, почему не рассматривать их "полупролетарское-полукрестьянское" состояние как особый устойчивый хозяйственный уклад порождающий особые образцы социального действия? Вовсе не случайно красногвардейцы Мотовилихи (рабочий поселок неподалеку от Перми) стали "грозой буржуазии", не хуже балтийских матросов (62). Но из этого следует, что за большевистским типом пассионарности могли скрываться совершенно различные целевые установки. Люди бывают особенно упорны в отстаивании привычного, а не в "творчестве нового"; к агрессии их может подтолкнуть даже опасение утраты самого ничтожного из нажитого, насилие может быть просто крайней формой социального негативизма или аутизма.

Думается, что вовсе не случайно часть уральских металлистов-полукрестьян (Боткинский и Ижевский заводы) активно выступила против комиссародержавия. Известно, с другой стороны, что среднеазиатские железнодорожные рабочие на фоне туземного населения жили совсем неплохо. Вероятно, не случайно их стихийное восстание против большевистских посланцев позволило сформировать в Туркестане особый антибольшевистский фронт (63).

Нельзя не учитывать поведения в революции и особых периферийных отрядов пролетариата (в частности, чернорабочих и безработных). Если в спокойное время маргиналы склонны поведенчески тянуться к сплоченным, активным и уверенным в себе социумам, то во времена смуты положение меняется: даже люди достойные начинают уподобляться черни Вряд ли следует думать, что волна погромов продовольственных и винных складов после Октября захватила только солдат, городских люмпенов, но никак не "сознательных" пролетариев. И это могло стать только началом. Надо иметь в виду, что определенная часть молодых рабочих в годы "военного коммунизма" превратилась в профессиональных мешочников (64), т. е. восприняла психологию, весьма далекую от пролетарской, а другая занялась "самоснабжением" под руководством большевизированных профсоюзов, то есть усвоила повадки реквизиторов.

На знаковом уровне революционная ситуация 1917 г. выглядит весьма своеобразно, не позволяя резко противопоставлять "демократический" Февраль "большевистскому" Октябрю. На красных полотнах 1917 г., кстати сказать, часто имеющих форму хоругвей, налицо сочетание ближайших и весьма разнородных социальных требований и расхожих представлений о путях их реализации в сочетании с утопическими лозунгами (65). К примеру, на знамени красногвардейцев петроградского завода "Лангезиппен" были изображены рабочий с молотком и солдат с винтовкой на фоне сияющего земного шара. Лозунг гласил: "Да здравствует социализм! Свобода или смерть! В единении сила!" Тема жертвенности повторялась довольно часто, иногда лозунги приобретали мрачноватую окраску. Так, особое траурное знамя мастерской по изготовлению пироксилина Охтинского порохового завода содержало следующий стихотворный текст: "Вечная память павшим борцам за свободу. Не надо ни жалоб, ни слез мертвецам. Воздайте иной им почет. Шагайте бесстрашно по мертвым телам. Несите их знамя вперед!". Комментарии излишни: производственный риск порождал совершенно особое видение хода революции. В целом, тема борьбы была довольно частой. Профсоюз торгово-промышленных служащих г. Вологды отразил это на своем стяге лаконично: "Классовая борьба - путь к социализму". Насилие и идея были поставлены рядом.

Ряд знамен отражал определенные подвижки в политических представлениях. На знамени-плакате завода "Парвиайнен" изображены рабочий у наковальни, крестьянин с плугом и солдат с винтовкой, соединившие руки на фоне восходящего солнца. Виден остаток стертой надписи - народнического лозунга "Земля и воля". На знамени завода "Старый Лесснер" закрашен эсеровский девиз "В борьбе обретешь ты право свое!", его заменил лозунг международной социал-демократии "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Впрочем, трудно сказать, когда это произошло.

Впечатляет дарственное знамя путиловских рабочих солдатам гвардейского Павловского полка. На нем изображены воин в древнеримских доспехах и рабочий с молотом у наковальни, заключающие союз рукопожатием. На полотнище вышиты слова: "Да здравствует Российская революция как пролог социальной революции в Европе. Клянемся под этим знаменем добиваться братства всех народов!". На оборотной стороне надпись: "Да здравствует социализм! Да здравствует Интернационал!". Здесь, надо думать, не обошлось без подсказки большевиков. Вообще по лозунгам такого рода судить о действительных ценностных установках рабочих в 1917 г. достаточно трудно. Но не приходится сомневаться, что с ходом времени они оказывали устойчивое воздействие на взбаламученное революционной смутой сознание.

Вопрос о внутренней направленности движения и реальных ценностных установках российского пролетариата будет оставаться запутанным до тех пор, пока исследователи станут исходить из простейшей посылки: рабочие, как и все, боролись за физическое выживание, стремясь к воссозданию психологически наиболее удобных для себя социально-патерналистских условий, все их "антибуржуйство" носило декларативный или ситуационно-эмоциональный характер. В действиях пролетариата причудливо переплелись черты класса-сословия, пытающегося обрести достойный статус в меняющейся социальной структуре, и замашки класса-мессии, навязанные ему идеологизированным окружением. Что касается качественно новой морали, то она, в принципе, могла появиться лишь вне пролетариата, с запозданием проникая в его среду через пассионариев революционной эпохи как утопия, созвучная привычке

Лидеры революции привносили в массовое движение множество элементов нерассуждающей подражательности. Рано или поздно чужие образцы прививались

Квазирелигиозное вторжение марксизма в Россию было не одномоментным актом, а волнообразным процессом, который прошел несколько поколенческих этапов (самые "массовидные" из них относятся к 20-30-м годам). По некоторым данным, моменты утопической психопатии имели место уже в 1917 г. Им оказывались подвержены скученные, малообразованные, духовно нивелированные тяжелым и изнурительным физическим трудом, производственным риском и полуголодной беспросветностью, изолированные от нормально" стратифицированного социального окружения, массы - в самом убогом смысле слова - пролетарского населения Л.Д. Троцкий накануне Октября откровенно зажигал аудиторию призывами о дележе имущества, вплоть до шуб и сапог, заставлял толпу клясться, что она пойдет на любые жертвы ради идеала мира и уравниловки (66) Такую манеру демагогии копировали низовые большевики Известная правая газета как-то дала язвительнейшее описание "Царства Никиты Переверзева", под которым имелась в виду "Боково-Хрустальская республика Донецкого района" Во главе самоизолировавшихся на манер крестьянской общины шахтеров встал Никита Переверзев – "малограмотный человек", однако "весь под американца худ, брит, одет во фрак и гетры" В "республике" не признавалось никаких законов, кроме скрепленных подписью "президента"

Газетное описание царящих в "республике" нравов можно было бы свести к фельетонному зубоскальству, если бы не некоторые, отнюдь не придуманные детали Власть над массой Переверзев удерживал демагогией 'На митинге перед бушующим морем товарищей властно поднимает руку и сразу затихает черномазая рабочая стихия. Начинается священнодействие

- Родные мои обездоленные мои голодные и нищие братья мои Когда же, наконец, я накормлю вас и одену, напою? Когда же эти поля, эти дома и рудники, нами созданные, будут нашими? Да, будут нашими! И это сделаю для вас я, Никита Переверзев! Довольно кровопийцам буржуям "

Вряд ли газетчик особенно сгущал краски. В любом случае, общая схема и конкретная атрибутика социально-утопической демагогии воспроизведена им, пусть с подачи другой, местной газеты, весьма точно "Как чары действуют эти речи на толпу, - отмечал очеркист. - Зарождается массовый психоз, и сам президент порою кончает обращение к народу обмороками a la Керенский". Обмороки вождей революции, действительно, были привычным явлением того времени. Бесполезно анализировать их с медицинской точки зрения. Налицо состояние транса, одинаково характерное и для жрецов доисторических времен, и для лидеров так называемых тоталитарных сект.

Ближайшее окружение Переверзева также заслуживает внимания Среди них некий Соколов, "госсекретарь республики", "бухгалтер потребиловки (потребительского кооператива - В.Б.) на руднике Кольберг, студент-политехник", Коняев - "знатный иностранец", объявившийся на одном из митингов "с поклонениями от имени 75 тыс рабочих-синдикалистов штата Колорадо", Жиговицкая - "член агитационного отдела" местного Совета, получившая у администрации рудников прозвище "агитационная баба" или "центробаба" (несколько позднее подобной клички удостоилась знаменитая А.М. Коллонтай), Коноплянный - определенно психически больной человек, каковых в революции бывает также достаточно.

Агитационные приемы двух последних вожаков особенно примечательны "Центробаба" выстраивала следующую логическую цепь "Добыча угля падает потому, что углепромышленники заключили союз с немецкими буржуями, сдали им Ригу, сдают Петроград, чтобы погубить революцию. Надо перебить буржуев и жизнь пойдет по-хорошему Не обойдется без крови, и я не успокоюсь, пока не выпью стакан крови буржуя!" Нетрудно заметить, что налицо воспроизведение известных официальных большевистских клише, дополненных, как ни странно, риторикой времен Великой Французской революции ("стакан крови" - теперь не аристократа, а пресловутого "буржуя") В целом все это складывается в хрестоматийную картину доведения толпы до квазирелигиозного экстаза. В последнем, похоже, более всего преуспевал Коноплянный, считавшийся "диктатором" и любивший не только судить, но и миловать с высоты "классового" великодушия "Отпустите презренных буржуев, я, Коноплянный, говорю, - пусть уйдут живыми!" На одном из митингов общую клятву "защитить революцию от буржуев" он подкрепил ритуалом коллективного поедания земли (67)

Описанное действо можно было бы занести в разряд выдуманных литераторами трагифарсов, но все это действительно имело место, как реальны были последующий разгром шахтерской "республики", водворение Коноплянного в психушку, зверская расправа казаков над Переверзевым.

Несомненно, ни российские рабочие в целом, ни большевики и другие экстремисты в 1917 г вовсе не всегда представали в облике, описанном выше. Но очень многие из них при известных обстоятельствах могли стать такими.

Куда мог передать тронутый подобной пропагандой рабочий свой социально-политический опыт 1917 г? Прежде всего в деревню, куда он устремлялся с началом "военного коммунизма" как безработный, мешочник, или продотрядовец. (Следует иметь в виду, что только за первую половину 1918 г. население. Петрограда уменьшилось более чем на 1 млн. - ясно, что это были не только представители образованных классов.) Какое это имело психологическое воздействие на основную массу населения? Об этом мало что известно.

Понятно, что под влиянием победоносного Октября иллюзии о возможности "пролетарской" революции с окончанием Первой мировой войны хлынули в разоренную Европу. Но это уже из области истории идей, точнее, идеологий - этой психоментальной напасти XX в., усиленной победой большевиков. Восторжествовал миф. К этому последнему обычный русский рабочий непосредственного отношения не имел - даже несмотря на навязанные ему позднее мессианские компоненты сознания.

И все же, в целом, складывается впечатление, что пролетариат, объявленный гегемоном революции, в относительно незначительной степени был заражен духом насилия, предпочитая реформистский путь развития в рамках привычной патерналистской системы. К признанию необходимости устранения "буржуазной" власти его вынудило ощущение полной бесперспективности существования в условиях "чужой" власти, а не сознательный "социалистический" выбор.

Несомненно, пролетариат был заражен бунтарством, но импульсы и акты, исходящие от него насилия были куда менее слабыми и кровавыми, нежели формы расправы с "эксплуататорами" традиционных слоев и маргиналов. Пролетариат скорее обеспечивал видимость "классового" прикрытия смуты, нежели подтверждал реальность социалистического углубления революции.