3.2. Сложность предмета и редукционизм (с.128-137)

В ходе исследований деятельности и практического использования их результатов возникают серьезные методологические проблемы, обсуждение которых помогает определять направление и методы дальнейшего изучения. Нам хотелось бы наметить некоторые новые про­блемы психологического анализа деятельности и выявить трудности, имеющиеся на пути такого анализа. Для этого и необходим анализ широко распространенных в современной психологической науке форм редукционизма. Именно трудности анализа деятельности рождают эти формы редукционизма.

НЕЙРОФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ РЕДУКЦИОНИЗМ. Как психоло­гия, так и физиология мозга представляют собой достаточно развитые и самостоятельные области научного знания. Каждая из этих наук имеет свой предмет исследования, разрабатывает собственные теории, методы и технику эксперимента. В истории обеих наук наблюдались различные типы взаимоотношений, которые несколько упрощенно можно обозначить как отношения притягивания, параллелизма и от­талкивания. Опыт истории свидетельствует, что контакт между пси­хологией и физиологией приносит им больше пользы, чем вреда, хотя, по-видимому, неправильно было бы не замечать последнего. В связи с этим важно отдать себе отчет в том, какие отношения между этими науками следует развивать, а какие — преодолевать.

Крайне распространенным является печальный, но тем не менее поучительный, опыт ряда психологических направлений, которые, обращаясь к физиологии, утрачивали предмет своего исследования — реальную психическую деятельность — и пытались обрести твердую почву или собственную "физику" в физиологии мозга. В этом нет большой беды, если дело ограничивается лишь подменой одной реальной области исследования другой, не менее реальной, скажем, когда психолог меняет объект исследования, например после изучения процесса запоминания у человека начинает изучать память на нейронном уровне. В этом случае нужно помнить лишь, что мы пока не знаем, каковы реальные взаимоотношения этих сфер исследования. Много хуже, когда происходит вербальное отождествление двух различных реальностей или даже подмена психологической реальности вымышленной квазифизиологической реальностью. Таких примеров множе­ство. Это установление изоморфизма между представляемыми конфигурациями и электрокортикальными полями, постулат о тождестве между действием и рефлексом, образом и акцептором действия (или сенсорным синтезом), речью и второй сигнальной системой. В таких случаях исходят из невысказываемой предпосылки о том, что психологическая реальность подчинена физиологической, хотя она может служить предметом объективного изучения, но все же подчиняется зако­нам физиологии. Едва ли это положение может служить надежной платформой сотрудничества психологии и физиологии. А.Н. Леонтьев писал: "Сейчас мы уже не можем подходить к мозговым (психофизиологическим) механизмам иначе как к продукту развития самой предметной деятельности" [8, с. 107]. Такое понимание помогает верно ориентировать поиски формирующихся физиологических функциональных систем, или "подвижных физиологических органов". Вместе с тем обращение к поискам физиологических механизмов не может быть оправданным на любом уровне психологического анализа пред­метной деятельности. А.Н. Леонтьев, разумеется, прав, говоря далее о том, что "выделение в деятельности действий и операций не исчерпывает ее анализа. За деятельностью и регулирующими ее психическими образами открывается грандиозная физиологическая работа мозга" [8 ]. Эта, как нам представляется, в принципе бесспорная, но несколько преждевременная, апелляция к физиологии нередко с энтузиазмом принимается психологически мыслящими физиологами или физиоло­гически мыслящими психологами. Они в большинстве случаев из глу­бин собственного духа извлекают некие конкретные физиологические механизмы высших психических функций, а проще говоря, заменяют содержательные в своем контексте психологические понятия и терми­ны псевдофизиологической фразеологией. Логика этих подмен и заме­щений, как правило, довольно проста. Алгоритмам внешней предметной деятельности ставятся в соответствие алгоритмы и программы ра­боты мозга. Психологическое строение развитых форм внутренней деятельности остается за пределами исследования. Источником и про­образом подобных замещений по-прежнему является идея, выдвину­тая В. Келером, об изоморфизме внешнего (оптического), внутреннего (феноменального) и мозгового полей. В новых вариантах изоморфиз­ма для простоты дела среднее звено опускается. Такому же "упроще­нию" служит игнорирование содержательной, предметной стороны де­ятельности. После серии подобных упрощений остается в качестве объекта психофизиологического исследования поле сигналов и поле реакций. В итоге получаются произвольные конструкции работы моз­га. Подобный способ исследования совершенно справедливо обозначен А.Н. Леонтьевым как физиологический редукционизм.

Высказанные соображения по поводу такого способа решения психофизической проблемы вовсе не означают, что психическое должно быть обособлено от работы мозга. Более подробно эта проблема будет рассмотрена в дальнейшем. Здесь мы лишь воспроизведем стратегию ее решения, сформулированную в теории деятельности. Средством реализации той или иной деятельности являются определенные "динамические силы" или "функциональные органы нервной системы", звенья которых представляют собой различным образом взаимосвязанные реакции. Еще Л.С. Выготский рассматривал проблему локализа­ции психических функций как проблему отношения структурных и функциональных единиц в деятельности и подчеркивал значение изменчивости функциональных связей, а также возможности образования сложных динамических систем, которые интегрируют ряд элементарных функций и определяют конкретную форму деятельности. Впоследствии А.Н. Леонтьев, анализируя многочисленные исследова­ния процесса формирования отдельных познавательных действий, от­мечал, что они складываются прижизненно и что их первоначально развернутые эффекторные звенья редуцируются и в сформированном виде представляют собой единый интрацентральный мозговой процесс. С тех пор как были написаны эти слова, появились значительно более тонкие и чувствительные методы регистрации эффекторных компо­нентов познавательных процессов (в частности восприятия и мышле­ния) и их электрофизиологических коррелятов. Благодаря этому мно­гие "внутренние" действия, казавшиеся свернутыми и лишенными эффекторных компонентов, при использовании более чувствительных методов вновь стали "внешними" и доступными для инструментального психологического исследования. Не менее важно и то, что в психофизиологии и нейропсихологии появились методы, дающие возможность выделить отдельные функциональные системы, реализующие те или иные виды познавательной деятельности, в том числе и сложившиеся. Благодаря этим методам оказывается возможной достаточно четкая и объективная дифференциация таких познавательных действий, как обнаружение сигнала, формирование образа, идентификация, опозна­ние в двух его формах: сукцессивное (многоактное) и симультанное (одноактное), информационная подготовка решения. Эти различия установлены на основе пока небольшого числа объективных показателей: электроокулограммы (ЭОГ) — как показателя функциональной системы, обеспечивающей внешнее сканирование окружения; элект­роэнцефалограммы (ЭЭГ) — как показателя функциональной систе­мы, обеспечивающей преобразование ранее сформированных опера­тивных единиц восприятия и образноконцептуальных моделей окру­жения; электромиограммы (ЭМГ) нижней губы — как показателя вер­бального перекодирования, осознанного планирования предстоящих действий и оперирования вторичными или вербальными моделями. Разработана методика идентификации тех или иных познавательных действий и поведения регистрируемых функциональных систем. Ин­формативными признаками при выполнении указанной идентифика­ции служат: длительность и степень активизации той или иной функ­циональной системы, способ и характер связей между ними. Получен­ные данные дают обнадеживающие результаты. Несомненно, что уве­личение номенклатуры регистрируемых показателей, усовершенство­вание техники регистрации и математической обработки получаемых результатов не только повысит надежность идентификации, но и даст возможность анализировать состав функциональных систем, реализующих такие формы познавательной деятельности, относительно стро­ения которых пока нет добротных психологических гипотез. Вместе с тем, из этих исследований становится все более очевидным, что поиски реальных физиологических механизмов психических функций наибо­лее продуктивны в тех случаях, когда последние рассматриваются как формы предметной деятельности. Более того, в приведенном исследо­вании явственно выступило и то, что внутренние формы психической деятельности, реализующиеся на базе физиологических механизмов, существуют лишь как промежуточные отрезки и моменты деятельно­сти. Резюмируя, нужно сказать, что результаты психологического изу­чения как внешних, так и внутренних форм перцептивной, мнемической и умственной деятельности, будучи достаточно определенными в контексте психологии, для физиологии живого мозга должны высту­пать в качестве отправной точки исследования, своего рода рабочей гипотезы.

ИНФОРМАЦИОННО-КИБЕРНЕТИЧЕСКИЙ РЕДУКЦИОНИЗМ. В рамках кибернетики при решении задач моделирования по­знавательных процессов возникли теоретико-информационный и опе­рационально-кибернетический подходы к описанию поведения, в том числе и человеческой деятельности. В немалой степени этому способ­ствовали лаконизм, элегантность и кажущаяся универсальность прин­ципов кибернетики и теории информации. В основе обоих подходов был заложен вполне банальный со времен Ж. Ламетри ход мысли: нужно сравнить возможности человека и машины. Изменились лишь сравниваемые свойства. Однако в качестве эталонов для сравнения по-прежнему в основном брались свойства машины, а не человека. В самом деле, и до настоящего времени компьютер характеризуется дву­мя основными свойствами: емкостью памяти и быстродействием. В описаниях человеческого поведения стали мелькать такие понятия, как "канал", "кодирование", "декодирование", "пропускная способ­ность". В психологической литературе стали обычными схемы линей­ного преобразования сигнала. Основным понятием кибернетического подхода в психологии стали понятия оператора преобразования и элементарной операции. Эти понятия использовались не в психологическом значении способа действия, а в техническом значении. В результате подобных концептуальных миграций, как заметил Л. Кауфман, каждый инженер, читавший К.Э. Шеннона, был готов применить тео­рию связи для решения психологических проблем, как только он услы­шал о существовании психологии.

При своем зарождении кибернетический подход сулил очень мно­гое, в том числе и возможность получения количественных оценок различных информационных процессов — пропускной способности каналов приема информации, информационной емкости памяти, скорости преобразований входной информации и т.п. Совершенно естественно, что концептуальная схема кибернетического подхода была так­же использована инженерной психологией, и многие исследования, выполненные в этой научной области, сделали его более конкретным и осязаемым. При информационно-кибернетическом подходе, особенно на первых порах, фетишизировались количественные данные, однако в подавляющем большинстве случаев отсутствовала сколько-нибудь достоверная психологическая квалификация исследуемых процессов. Последние интерпретировались в терминах кибернетических моделей сложных систем, обладающих поведением.

В контексте операционно-кибернетического подхода возникло представление о сложном поведении, в том числе и о высших психологических функциях как о совокупности элементарных операций. Игнорирование других единиц анализа, а именно деятельности и действий, развитых в контексте каузально-генетической методологической схемы Л.С. Выготским, А.Н. Леонтьевым, Ж. Пиаже и др., неизбежно привело к тому, что был введен постулат об аддитивности элементар­ных операций. Заметим, что задача выявления структуры сложней­ших психических образований предстала для представителей операци­онно-кибернетического подхода как задача сложения элементарных операций.

Излишне добавлять, что каждая операция исследовалась отдельно, т е по существу как самостоятельное действие. Следовательно, в обе­их разновидностях кибернетического подхода не учитывалось наибо­лее ценное достижение генетического метода, именно обнаружение взаимопереходов одних единиц в другие (например, действия в операцию) в ходе развития деятельности, а соответственно, и возможные изменения структуры последней. Это обусловило невозможность использования в практических целях большого числа результатов различных измерений пропускной способности каналов, связывающих воспринимающую, решающую и реагирующую системы. Модели различных видов деятельности, предложенные на основе подобной методологической концепции, также часто оказывались непригодными для прогноза затрат времени и эффективности их осуществления.

Сказанное не означает, что ориентация на количественные оценки информационных процессов была бесплодна. Эти оценки нужны для описания и моделирования процесса взаимодействия человека и маши­ны. Все дело в том, насколько этим оценкам можно доверять и опирать­ся на них при организации такого взаимодействия. Тем не менее, несмотря на отмеченные изъяны, разработку кибернетического подхо­да следует расценивать как шаг вперед не только в инженерной, но и в общей психологии.

К настоящему времени информационно-кибернетический и операционно-кибернетический подходы уже утратили свою первоначальную универсальность. Всеобщие принципы постепенно превратились в частные методические приемы исследования, в способы обработки и представления полученных результатов, равноправно существующие наряду с другими. Уже в начале 60-х годов наметились перемены в интерпретации информационного подхода к теории восприятия. Это выразилось прежде всего в изменении и некоторой психологизации термина "операция", да и сам подход стали обозначать как "информа­ционно-процессуальный", или "информационно-генетический".

Чем больше проводилось экспериментов, тем отчетливее осознавалась невозможность моделирования психики "в лоб" на основе "информационно-процессуальной" парадигмы. Неудачей закончилась первая программа создания перцептрона, проект разработки "Универсального решателя проблем". Многим исследователям стало ясно, что еще потребуются годы кропотливого экспериментального труда. Практики же проектирования систем искусственного интеллекта в 70-х годах перешли из наступления в оборону, предложив миру проект создания экспертных систем. Мы говорим об обороне, т.к. в этом проекте не были решены фундаментальные проблемы создания искусственного интеллекта. Он являет собой скорее ловкий ход, позволяющий соче­тать опыт решения экспертных задач человеком с традиционными техническими решениями. Разработка же фундаментальных проблем создания искусственного интеллекта была оставлена на потом, вклю­чена в проекты создания компьютеров 5-го, 6-го и последующих поко­лений.

Основное значение кибернетического подхода для инженерной и экспериментальной психологии состояло в том, что в этих науках выросла техническая вооруженность, культура анализа, обработка и интерпретация полученных результатов. Использование компьютера на линии эксперимента создало основания для развития своего рода индустрии в психологических исследованиях. Новые явления и факты благодаря этому сейчас проверяются и перепроверяются во многих лабораториях одновременно. Лишь на этой основе возможно получение добротных и достоверных количественных оценок существенных составляющих деятельности.

Информационно-кибернетический редукционизм — сравнительно безобидная форма подмены объекта психологического исследования. Психологи довольно быстро обнаружили, что модели, модели, моде­ли... не более, чем слова, слова, слова... Справедливости ради нужно сказать, что инженеры и математики все чаще и чаще сами отказыва­ются от своего рода кибернетической мифологии и переходят к иссле­дованию реальной психической деятельности.

ЛОГИКО-ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ РЕДУКЦИОНИЗМ. В педагогической психологии было выполнено большое число работ, объединенных общей идеей (возникшей не без влияния кибернетики) алгоритмизации и программированного обучения. Авторы этих работ, наивно полагая, что результат воспроизводит причину, характеризовали структуру внутренней умственной деятельности как подобие алгорит­мам внешней практической деятельности, в соответствии с которыми организовывался процесс обучения. Своеобразная польза этих работ состояла в том, что они своей безответственной наивностью лишь подчеркивали и обнажали отмеченное выше противоречие. Деликатно сформулированный тезис о сходстве общего строения превратился в этих работах в постулат о тождестве строения внешней и внутренней деятельности.

Значительно сложнее обстоит дело с различными формами логического редукционизма. К нему приходили и приходят действительно выдающиеся психологи, много сделавшие в том числе и для развития теории деятельности. У таких авторов очень не просто обнаружить логику подмены объекта исследования. Более того, в ряде случаев подобные подмены не лишены изящества. Проанализируем с этой точки зрения некоторые работы Ж. Пиаже, который предложил (совместно с Б. Инельдер) интересный вариант трактовки памяти как деятельности [9].

Авторы, рассматривая развитие памяти, исходили из известного тезиса о непрерывности этапов схематизации, распределенных между тремя типами памяти (опознание, реконструкция, воспоминание). Первый этап начинается с элементарного опознания, связанного с положением или повторением рефлекторного акта (например, у грудного ребенка) или навыка, находящегося в процессе формирования, кото­рый продолжает рефлекс. Он содержит промежуточный уровень, а именно опознание через ассимиляцию уже приобретенной схемы (уз­навание значимых индексов, связанных с навыками и сенсомоторным интеллектом). Высшей точкой в опознании классов и различий явля­ются пробы узнавания в задачах выбора. Второй тип (реконструкция) характеризуется преднамеренным воспроизведением действия и его результата. Это припоминание начинается с сенсомоторной имита­ции, которая, согласно Ж. Пиаже, является источником мысленного образа. Затем следует воспроизведение изолированного, но не полно­стью схематизированного действия вместе с реконструкцией его ре­зультата, например, восстановление объекта или конфигурации; нако­нец, последняя для второго типа стадия — восстановление схематизи­рованного действия. Третий тип (воспоминание) просто иллюстрирует способ, при помощи которого образ-воспоминание (или "интериоризированная реконструкция") подменяет реконструкцию в актах пред­ыдущего типа. Сюда относятся три последних уровня памяти: образ воспоминание схематизированного действия, образное припоминание несхематизированного действия (имитация, интериоризированная в образе), припоминание объектов или событий, внешних по отношению к действию.

Все эти уровни, от более элементарных до более утонченных, под­тверждают, согласно Пиаже, существование общего функционального механизма, т.е. "включение воспоминания в схемы, которые охваты­вают и двигательные схемы, свойственные навыкам, и высшую схема­тизацию, зависящую от интеллекта и операций, которые его характе­ризуют" [9, с. 460]. Этот общий механизм позволяет перейти "неза­метными переходными ступенями" от рефлекторного повторения к высшим формам припоминания, которые объединены со схемами опе­раций и зависят в конечном счете от действия.

М. Дайан, реферируя концепцию памяти Ж. Пиаже и Б. Инельдер, отметил, что введение перечисленных ступеней выгодно отличает их концепцию от дихотомической и спиритуалистической концепции А. Бергсона. Вместе с тем М. Дайан сомневается в непрерывности дей­ствия генетических факторов. Он справедливо замечает, что в этой непрерывности без труда можно найти нарушения связи между опознанием, связанным с рефлексами, и узнаванием перцептивных индек­сов, между реконструкцией схематизированного действия и его интериоризацией в образ-воспоминание. Более того, неясность переходов (и их движущих сил, за которую, кстати, неоднократно упрекали Пи­аже П.Я. Гальперин, А.Н. Леонтьев, Д.Б. Эльконин и др.) приводит автора к пессимистическому заключению относительно теории интериоризации в целом: "Самое понятие интериоризации, как оно исполь­зуется в психологии, основанной на примате действия, не столько обоз­начает экспериментально изученный реальный процесс, сколько пред­ставляет собой одно из затруднений, с которым неизбежно сталкивает­ся это психологическое направление" [10, с. 67 ]. Едва ли можно согла­ситься с приведенным высказыванием в целом, но то, что в нем фикси­руются реальные проблемы и трудности, стоящие перед теорией инте­риоризации, не вызывает сомнения.

Как можно заключить из приведенного, проблема анализа структу­ры внутренней деятельности в концепции Ж. Пиаже и Б. Инельдер в области высших форм памяти подменяется схемами интеллекта. Они не анализируют своеобразие и особенности мнемической ориентиров­ки в материале по сравнению с познавательной, равно как и не выде­ляют своеобразие преобразований материала в целях запоминания. Вместе с тем, как уже отмечалось выше, исследования Ж. Пиаже и Б. Инельдер имеют важное значение для преодоления дуализма вы­сших и низших форм памяти; они обогащают понимание памяти как деятельности и демонстрируют реальное взаимопроникновение интел­лектуальных и мнемических процессов. Все это имеет существенное значение и для преодоления трудностей, имеющихся в теории интери­оризации.

Если проблема развития памяти в концепции Ж. Пиаже подменяет­ся развитием схем интеллекта (мы оставляем в стороне анализ Пиаже автобиографической функции памяти), то, может быть, в исследовани­ях развития мышления содержится анализ структуры сложившихся форм умственной деятельности? В интересующем нас аспекте концеп­ция Ж. Пиаже проанализирована В.В. Давыдовым, который убеди­тельно показал, что Ж. Пиаже по существу отождествил внутреннюю умственную деятельность с логико-математическими структурами: "Ж. Пиаже интересуют те логико-математические структуры, которые общи, например, нейронным сетям и формальному интеллекту. При этом изучаются главным образом стадии интериоризации этих исход­ных структур, которые предполагаются наперед данными (например, даже на физико-химическом уровне). В ходе интериоризации проис­ходит лишь их своеобразное "очищение" внутри деятельности субъек­та. Иными словами, здесь не рассматривается развитие содержания самого мышления и, как следствие этого, — соответствующих логиче­ских категорий, — исследовательская задача ограничивается описани­ем последовательных изменений субъективной формы одного и того же операторного содержания (структур)" [11, с. 245].

В отличие от приведенной точки зрения на концепцию Ж. Пиаже нам представляется, что в ней отражается определенное содержание внутренней, в том числе и мыслительной деятельности, правда, преимущественно с его оперативно-технической, логико-математической стороны. И операторные структуры, изучаемые Пиаже, существуют не в безвоздушном пространстве, они наполнены определенным содер­жанием и отражают его. Согласно позиции В.В. Давыдова, — это со­держание эмпирического мышления.

Иное дело, что в концепции Ж. Пиаже происходит подмена психологического анализа развития внутренних форм познавательной дея­тельности логическим анализом развития и саморазвития операторных структур, т.е. по существу — ретроспективным анализом возможных логико-математических преобразований. Нужно сказать, что богатый экспериментальный материал и еще более богатый понятийный аппа­рат, используемый в трудах Ж. Пиаже, порой даже создает иллюзии в том смысле, что он и в самом деле анализирует строение сложившихся высших психических функций. И лишь после того как читатель проберется сквозь дебри скрупулезных описаний, он убеждается в том, что, к сожалению, в значительной степени это все же иллюзия. Справедливости ради следует сказать, что Ж. Пиаже в конце жизни все чаще стал обращаться к проблематике действия как к возможному внутреннему образу структуры интеллекта и отходить от логико-математических структур как объяснительного принципа.

Приходиться констатировать, что серьезные трудности в анализе внутренней мыслительной деятельности имеются и в отечественной психологии. Их преодолению способствуют дальнейшая разработка и совершенствование выдвинутой П.Я. Гальпериным теории поэтапного формирования умственных действий и понятий, а также концепции об ориентировочной основе действия, о ее особенностях и соответствующих ей типах обучения. Наиболее существенный прогресс в области анализа двух типов мышления и соответствующей этим типам органи­зации внешней деятельности, лежащей в основе их формирования, достигнут В.В. Давыдовым. Речь идет о различении эмпирического и теоретического мышления: "В эмпирическом мышлении решается в основном задача каталогизации, классификации предметов и явлений. Научно-теоретическое мышление преследует цель воспроизведения развитой сущности предмета" [11, с. 323]. Теоретическое мышление рассматривается Давыдовым в двух основных формах: "1) на основе анализа фактических данных и их обобщения выделяется содержа­тельная, реальная абстракция, фиксирующая сущность изучаемого конкретного предмета и выражаемая в виде понятия о его "клеточке"; 2) затем, путем раскрытия противоречий в этой "клеточке" и опреде­ления способа их практического решения, следует восхождение от абстрактной сущности и нерасчлененного всеобщего отношения к един­ству многообразных сторон развивающегося целого, к конкретному" [11, с. 315 ]. Важнейшим в исследовании В.В. Давыдова является аргументированное доказательство деятельностной природы понятий и обобщений, особенно внимание его к способам определения специфического предметного содержания деятельности и отысканию адекват­ных внешних действий и способов их организации при решении задач формирования тех или иных теоретических обобщений и понятий.

Однако и в концепции В.В. Давыдова проблема психологического анализа структуры развитых форм познавательной деятельности, и прежде всего мышления, подменяется проблемой критериев, по которым можно судить о ее сформированности. В контексте дискуссии с П.Я. Гальпериным и Д.Б. Элькониным о том, можно ли считать логику единственным или хотя бы главным критерием мышления, В.В. Давы­дов писал: "Слабость позиции Ж. Пиаже вовсе не в том, что он единственным и главным критерием мышления считает логику, а в том, что он не опирается на принципы диалектической логики как теории познания, а использует исключительно математическую логику, изучающую лишь отдельные аспекты теоретического мышления" [11, с. 340 ]. Таким образом, проблема строения внутренней деятельности вновь подменяется проблемой ее наполнения.

В отличие от Ж. Пиаже, П.Я. Гальперин и В.В. Давыдов ввели в содержание внутренней деятельности (в том числе и в содержание теоретического мышления) оперирование образами. Дополнение теоретических конструкций мыслительной деятельности образными явлениями дало важные основания для преодоления укоренившегося со времен Дж. Беркли противопоставления чувственного и рационально­го знания. П.Я. Гальперин, отмечая предметный характер мыслитель­ной деятельности, указывал на то, что содержание того или иного предметного процесса входит в содержание мышления и самое мышление есть построение знания об этом процессе, построение образа его предметного содержания. И далее П.Я. Гальперин писал: "В мышлении предметный процесс не просто повторяется, а выступает как образ и притом в определенной функции — служит отображением реального процесса и ориентирует в нем" [12, с. 244 ]. Правда, П.Я. Гальперин так и не ввел в контекст теории о поэтапном формировании умственных действий этапа феноменальной динамики или манипулирования образами, хотя для этого, на наш взгляд, уже тогда имелись достаточные основания.

В.В. Давыдов, характеризуя познавательные действия, вскрываю­щие ненаблюдаемые внутренние связи, относил к ним прежде всего чувственно-предметные познавательные действия, которые позволяли реально изменить предмет изучения, экспериментировать над ним. Прообразом чувственно-предметных действий явились практические предметные действия, но, став познавательными, они превратились в фазу мышления. В.В. Давыдов убедительно показал, что введение образных явлений в содержание мыслительной деятельности является принципиально важным и соответствует современным философским представлениям о мышлении. К этому можно добавить, как это ни парадоксально, что необходимость учета образных явлений при анали­зе структуры сложившихся форм внутренней деятельности не только не усложняет проблему, а, напротив, делает ее более конкретной, осязаемой и содержательной.

Что же касается интересующей нас проблемы методов психологического изучения объективного строения действий индивида, то В.В. Давыдов признал, что такие методы разработаны слабо. С этим спорить трудно, значительно более удивительно, что он эту центральную зада­чу психологической науки отвел в область некоторой особой психоло­гической дисциплины, пограничной с логикой и с другими отраслями психологии. Но как бы там ни было, задача разработки методов ана­лиза объективного строения действий поставлена, что уже само по себе является залогом ее решения.

Итог рассмотрения различных форм редукционизма можно попы­таться выразить в терминах современной психологии восприятия. Исследователи имеют различные поисковые эталоны или перцептивные гипотезы. У одних это физиологические механизмы, у других — существующие или возможные технические устройства, у третьих — логи­ко-математические структуры или структуры диалектической логики. В качестве подобных гипотез выступают и представления о внешних формах деятельности и поведения как таковых. Подобные парадигмальные (а на привычном языке — теоретические) представления и гипотезы вооружают исследователя, выполняют эвристические функ­ции и служат важным средством развития научной психологии. Поэ­тому альтернатива: хорош или плох редукционизм — является лож­ной. Исследователь не может ждать откровения, которое осенит дру­гого. Он с доступным ему концептуальным аппаратом и инструмен­тальным оснащением изучает ту или иную сферу психической деятель­ности.

Мы старались показать, что даже достаточно очевидные формы ре­дукции психического, будучи результатом научного поиска, приносят определенные плоды и обогащают арсенал теоретических и экспери­ментальных средств психологического исследования. Сейчас крайне редко можно встретить классические примеры, так сказать, интрапсихологического редукционизма, когда память объяснялась бы внимани­ем, внимание — интересом, интерес — запасом знаний, последний — памятью. Но в сравнительно недавнем прошлом примеров подобного оперирования психологическими категориями было более чем доста­точно. И тем не менее, методологическая оценка, осознание досто­инств и недостатков этого этапа истории психологии были необходи­мым условием успешного развития психологической науки, в частно­сти, и формулирования важнейших принципов теории деятельности. Реальные трудности, которые имеются в этой теории, преодолеваются различными способами, в том числе и путем "импорта" в психологиче­скую науку категорий и методов смежных наук. Как мы стремились показать, во многих случаях подобный способ решения проблем при­водил к иллюзорным результатам. С нашей точки зрения, принцип деятельности как один из ведущих принципов психологической науки далеко не исчерпал своей объяснительной силы. Но для того, чтобы выявить содержащиеся в нем объяснительные и эвристические возмож­ности, необходимо осознать и оценить происходившую постепенно трансформацию понятия деятельности как могучего средства психоло­гического исследования из принципа этого исследования в его предмет. Это относится прежде всего к ранним исследованиям А.В. Запорожца и П.И. Зинченко. Оба они ввели в 1939-1940 гг. понятия сенсорного и мнемического действия и положили начало их изучению, а впоследст­вии начали экспериментально исследовать процессы формирования умственных действий. Однако действия изучались относительно изо­лированно друг от друга, вне системы целостной деятельности. Поэто­му, в частности, понятие цели и целеполагания нередко оказывалось внешним по отношению к действию. На самом деле процесс целепола­гания вплетен в ткань деятельности, включающей отдельные действия или их системы, и является необходимым моментом, связывающим различные действия и, более того, детерминирующим переход от одно­го действия к другому.

Недооценка этого совершенно естественно приводила к смещению исследования с самого действия на его предметное содержание. Когда же речь шла о строении действия как такового, то исследователи опускались на уровень операций, конституирующих действие. Однако вне анализа конкретного процесса целеполагания, связанного с оценкой полученного и заданного результата в предыдущем действии, номенклатура операций и способов их координации в целостном действии оказывались либо неизвестными, либо трудно оценимыми. Иными словами, операционный состав действия оставался гипотетическим, а набор операций связывался лишь с условиями протекания деятельно­сти, т.е. в известном смысле с факторами внешними по отношению к действию и деятельности. Именно эти трудности служили основанием и оправданием редукции операций и действий к интрацентральным мозговым механизмам.