Верно выразить словами

Все авторы, писавшие об истории, неизменно посвящали несколько страниц обоснованию необходимости писать хорошо. Например, Марру: «Для того чтобы успешно выполнить свою задачу, чтобы действительно исполнять свои обязанности, историку необходимо также быть хорошим писателем»². Но удивительнее всего, когда этот совет выходит из-под пера Ланглуа и Сеньобоса, все наставления, которых были направлены против слишком «литературной» концепции истории. Сам Сеньобос никогда не упускает случая особо отметить в предисловиях к своим книгам ту работу над текстом, которую он проделал для того, чтобы текст был простым и ясным. Впрочем, глава под названием «Изложение» в его «Введении в исторические исследования» этим предписанием заканчивается: «Историк должен всегда хорошо писать и никогда не давать себе послаблений (с. 257)». Если эти историки-аскеты что-то и отвергают, так это метафору – сравнение, которое для большей понятности обращается к примерам из другой области и рискует затемнить смысл. Но, тем не менее, они прекрасно сознают, что история пишется и что хорошей история может быть, только если она к тому же хорошо написана.

Литературный дар и вкус к писательству более или менее заметно присутствуют у всех историков: как у Февра и Блока, так и у Ренувена и Броделя, чтобы не касаться ныне живущих. Хорошая книга по истории – это всегда наслаждение языком и стилем.

Это относится даже к произведениям количественной истории, таким, как работы Лабрусса. Ведь отказ от события, обращение к кривым и графикам не означает превращения истории в алгебру. В отличие от экономики история описывается не уравнениями и математическими символами, а словами, современным литературным языком. А раз так, историк не может уйти от литературы.

Жак Рансьер: Знать, какую литературу ты пишешь

...Подозрение, висящее над так называемой современной историей, слишком легко подтолкнуло её к тому, чтобы цепляться за оружие и знаки отличия научности, вместо того чтобы пытаться очертить свойственный её эпохе облик историчности. Противопоставление серьезной науки литературе совершенно естественно представляется как превращение этого отступления в доблесть. То, от чего открещиваются с помощью заверений в упразднении «литературы», состоит просто-напросто в следующем: отказываясь быть сведенной исключительно к языку цифр и графиков, история сочла возможным связать судьбу своих доказательств с судьбой тех приёмов, с помощью которых обыденный язык порождает и распространяет смысл, т. е. доказывать с помощью обыденного языка, что документы и кривые составляют некий смысл и что такой-то смысл всегда будет предполагать выбор имеющихся в языке возможностей и их сцеплений. Не бывает соединения слов в целях логического доказательства, которое не осуществляло бы такой выбор, т. е. не занималось бы в этом смысле «литературой». Проблема, таким образом, не в том, должен ли историк заниматься литературой, а в том, какой именно. [...]

Ranciere J. Les mots de l’histoire, p. 203.

Действительно, историк должен представлять и делать понятным прошлое: для достижения цели у него нет ничего, кроме слов. А обращаться со словами не так просто, как мне полагают. Проблема в том, чтобы найти верное слово. Но что такое верное слово? Лингвисты имеют обыкновение, различать денотацию и коннотацию. Денотация – это то, что обозначает слово. Коннотация – это аура смысла, которая с ним связана, обертоны, которые в нём слышатся. Например, фронтовик (букв, волосатый, poilu – Примеч. пер.) – это солдат войны 1914 г. Но этот термин дополнительно обозначает окопы, невозможность помногу дней вымыться и побриться, блох и грязь. Слово коммунист во времена Народного фронта в высших кругах во Франции содержало устрашающие коннотации: оно было заряжено всеми ужасами, с готовностью приписываемыми испанским революционерам, которые, однако, были скорее анархистами, взрывавшими кармелитов, чем коммунистами: это термин, красный от огня и крови. Его современные коннотации другие: в памяти возникают образы народных демократий, ГУЛАГ, ну а впоследствии экономический крах. Верное слово должно верно звучать, и не только в своем первоначальном значении, но и в своих коннотациях.

Прежде всего, оно должно звучать одинаково и для читателя и для автора. Но слова несут в себе целую культуру. Это, кстати, то, что делает таким трудным перевод. А всякое чтение – это немножко перевод, ибо культура читателя редко совпадает с культурой автора. Отсюда и трудности преподавания и популяризации знаний. Писать историю для публики, состоящей из историков, относительно просто, ибо можно предположить наличие у читателя той же культуры: по крайней мере, так принято считать, и от этого писательские усилия становятся менее тяжелыми. С другой стороны, это приводит порой к бесцветным и скучным текстам, какие можно встретить в некоторых диссертациях, где слишком мало писательства. Но когда обращаешься к студентам или к широкой публике, необходима серьезная работа с целью избежать употребления коннотаций или аллюзий, рискующих быть непонятыми¹.

С этой точки зрения историописание не является частным случаем писания вообще. Литература, журналистика, политика сталкиваются с теми же проблемами. Один премьер-министр употребил однажды в интервью термин stock (запас, наличность, поголовье. – Пер.), заимствованный из словаря экономистов, для обозначения им штатных преподавателей – в отличие от flux (поток – Пер.), тех, кого должны были взять на работу. Никто, перечитывая текст, не понял той неуклюжей попытки провести различие, которую представляло собой использование в данном контексте этого термина, привносящего в высказывание уничижительные коннотации, связанные с его использованием в коммерческой документации и его английским происхождением (обычно он употребляется в применении к скоту, к акциям и т. д.). В результате многие преподаватели почувствовали себя оскорбленными.

Однако писание истории имеет, кроме того, и свои специфические трудности, порожденные той дистанцией, которая отделяет прошлое от настоящего².