Объективность, истина, доказательство

Истины истории являются относительными и частичными по двум фундаментальным и тесно связанным между собой причинам.

С одной стороны, объекты истории всегда берутся в контексте, и то, что говорит о них историк, всегда является отнесённым к этим контекстам. Закономерности истории могут быть провозглашены лишь с оговоркой «при прочих равных условиях», а вещи никогда не бывают равными, но лишь родственными и сходными. Этот момент был подробно рассмотрен нами как в связи с идеально-типическими понятиями, так и в связи с тем, что вслед за Ж.-К. Пассероном мы назвали естественным рассуждением.

С другой стороны, объекты истории всегда конструируются исходя из некой точки зрения, которая, в свою очередь, также является исторической. Мы видели это, когда рассматривали укоренённость – научную, общественную и личностную – вопросов историка, а также построение интриги и историописание². Вот почему история, которая претендует на объективность и стремится к ней, никогда не может её достичь. Ведь объективность предполагает противоположение познающего субъекта познаваемому объекту, характерное для тех наук, где наблюдатель не вовлечен в свое исследование как личность. Так что, в строгом смысле, объективность в истории, как и в социологии или антропологии, невозможна.

Следовало бы говорить не столько об объективности, сколько об отстранённости и беспристрастности. Здесь было бы уместно сравнение историка с судьей. Судья не может быть совершенно объективным: в приговоре, который он выносит за убийство из ревности, неизбежно присутствуют его личные переживания. Но судебная процедура основана на состязательности сторон: мнения защиты и обвинения одинаково хорошо аргументированы, и репортеры называют беспристрастным того судью, который соблюдает равновесие между обеими сторонами, непредвзято задает вопросы и придерживается фактов. То же должно быть и с историком, который обязан избегать одностороннего подхода.

Беспристрастность (а не столько объективность) историка имеет два источника: моральный и интеллектуальный. Сначала моральный: все авторы, писавшие об истории, от Сеньобоса до Марру, придерживались определенных этических взглядов. Они настаивали на необходимости для историка учитывать позицию всех действующих лиц, доказывать свою интеллектуальную честность, брать в скобки свое собственное мнение, унимать свои страсти, а для этого стараться прояснять и преодолевать свою личную заинтересованность. Несмотря на их морализаторский характер, эти советы небесполезны. Слишком много ещё историков, которые под действием страстей совершают фактические ошибки и тем самым себя дискредитируют¹.

Но призыв к честности и строгости – это также призыв интеллектуального порядка. Это, прежде всего выбор интеллектуальной, а не моральной или политической позиции. Историк, если он стремится к объективности, должен сопротивляться искушению заставить историю служить чему-либо, кроме неё самой. Ведь он хочет понять, а не преподать урок или прочесть мораль. Когда критикуют претензию истории на то, чтобы быть наукой, часто забывают, что это притязание исторически служило разрыву той связи, которая делала ее наставницей жизни, сборником поучительных примеров. Принято иронизировать над иллюзиями Ранке, полагавшего, что он рассказывает о том, «как реально происходили события»; но если рассматривать его слова в их контексте, они остаются вполне актуальными:

На историю возложили задачу судить прошлое, учить современный мир, чтобы служить будущим временам: наша скромная попытка не вписывается в столь высокие задачи; мы всего лишь стремимся показать, как всё было на самом деле².

Вопрос режима исторической истины выходит, однако, далеко за пределы вопроса о беспристрастности исследователя и о непредвзятости исследования. Это также вопрос метода: истина в истории – это то, что доказано. Какие методы делают возможным выведение доказательства?³

Из того, что у истории нет специфического метода, не следует, что у неё вообще нет метода. Я называю методом определённую совокупность интеллектуальных операций, такую, когда кто угодно, выполняя эти операции и ставя один и тот же вопрос к одним и тем же источникам, неизбежно пришел бы к одним и тем же выводам. В этом смысле у истории много методов. Их можно разделить на две группы, которые я для краткости назову расследованием и систематизацией и которые основываются на двух типах доказательств – доказательстве фактическом и доказательстве систематическом⁴.

Расследование, в том смысле, в каком говорят о расследовании журналиста или следователя, — это метод, используемый для установления фактов, взаимосвязей, причин и меры ответственности. То, что расследование ведет к выяснению истины, понятно на уровне здравого смысла; в противном случае исполнение правосудия было бы невозможно. В своих поисках истины судья действует, как историк: он выявляет целую гамму фактов – от побудительных мотивов, следов до формального доказательства. Так, отпечатки пальцев, генетический код доставляют порой доказательства, которые можно было бы назвать «научными». Когда же, например, независимые свидетели, которым можно доверять, подтверждают, что в момент преступления подследственный играл с ними в бридж в общественном месте, то это доказательство имеет совершенно иную природу – оно основывается на свидетельствах, – но невиновность обвиняемого, тем не менее, убедительно доказана.

Различие между судьей и историком заключается не в расследовании, а в приговоре. По завершении следствия судья должен вынести окончательное решение, и сомнение, безусловно, играет на руку обвиняемому. У историка же больше свободы: он может повременить с вынесением приговора и хорошенько взвесить все «за» и «против», ибо на познание не распространяется принуждение, накладываемое действием. Но он никогда не освобождается от предоставления доказательств. В этом смысле любая история должна быть фактической. В английском языке имеется на этот случай слово, которого нет во французском: история должна основываться на evidences извлечённых из данных (data). Во французском языке факты являются одновременно и данными и доказательствами. Установить факты, значит, извлечь из данных то, что должно служить в качестве evidences в аргументации.

Фактическое доказательство не обязательно должно быть прямым, и искать его можно в незначительных с виду деталях. Здесь мы имеем дело с тем, что Карло Гинзбург называет «парадигмой признаков», ссылаясь, помимо всего прочего, на Шерлока Холмса. Хороший пример в этой связи – установление авторства картины, когда деталь уха или пальцев порой оказывается более надежным признаком, чем подпись. Но историк, как и судья, заполняет свое досье доказательствами, полученными на основе материальных остатков (отпечатков пальцев, следов крови и т. д.), свидетельств, документов, и те выводы, к которым он приходит, обычно рассматриваются как точные. Хорошо проведенное расследование соотносится с режимом истины, который свойствен отнюдь не только истории; он является общепризнанным, и история пользуется им без колебаний.

Необходимость в систематизации возникает всякий раз, когда историк изрекает истины, касающиеся совокупности реалий – индивидов, предметов, обычаев, представлений и т. д. В книгах по истории полно выводов такого типа. В них утверждается, например, что в 1940 г. французы в массе своей были на стороне маршала Петэна, или что ветераны в период между двумя войнами были пацифистами, или что люди XVI в. не могли быть неверующими, или же что больше половины бюджета семей рабочих в годы Июльской монархии расходовалось на хлеб. Но что позволяет так говорить? Где доказательства?

Систематизации имеются не только в истории. Они встречаются в социологии и в антропологии. Но методы, которые позволили бы доказать их пригодность и законную силу, не являются в равной мере строгими¹.

Наименее строгий из них заключается в том, чтобы приводить примеры в поддержку предлагаемой систематизации. Его можно назвать экземплификацией.¹ Ценность этого метода основывается на количестве и разнообразии приводимых примеров и, следовательно, может быть неодинаковой: историк не всегда находит столько примеров, сколько бы ему хотелось. Чтобы доказать, что значительная часть французов поддерживала маршала Петэна, историк должен привести высказывания самых разных людей, представляющих все политические течения, а также сослаться на донесения префектов, газетные статьи и т. д. Если поиск примеров будет системным, он выявит на общем одобрительном фоне зоны противостояния (коммунисты) и, кроме того, покажет различия в мотивациях самих сторонников Петэна. Вряд ли он позволит измерить масштабы и интенсивность этой поддержки, но, во всяком случае, даст примерную оценку, правильное общее представление о ней. Точность выводов, основанных на экземплификации, зависит от её системности; поэтому было бы неплохо разъяснять и обосновывать, как именно вы собираетесь её осуществлять.

Наиболее строгий метод основывается на конструировании численных показателей и статистическом подтверждении законности выводов. И тогда мы вплотную подходим (правда, все равно не достигая её) к науке в попперовском понимании, где гипотеза должна быть опровержимой. Качество сделанных выводов зависит, однако, от того, как конструируются применяемые показатели, и от надёжности тех данных, на основе которых они конструируются. Тем не менее, при условии, что мы никогда не будем забывать о том, что количественные методы охватывают конкретные реалии, существующие лишь в контексте, этот демарш способен доставить такие доказательства, оспорить которые очень трудно.

Между этими двумя крайностями находится целый спектр всевозможных методов, разрабатываемых историками в зависимости от выбора источников и проблематики. Самое главное – чтобы метод был. Понять это позволит один пример².

Предположим, что историк занимается исследованием представлений некой общественной группы о самой себе в данную эпоху и делает это путем досконального изучения профессиональных газет. В своих выводах он опирается на цитаты. Вот здесь-то и становятся видны пределы экземплификации: совсем не обязательно, что другой исследователь, читая те же самые газеты, придет к тем же самым выводам. Для этого нужно, чтобы экземплификация была системной, чтобы автор указал, в соответствии с каким протоколом он искал свои примеры. Это был бы уже более строгий подход. Чтобы быть ещё строже, нужно предложить точное определение метода и обратиться к анализу содержания или к одной из форм лингвистического анализа. Коль скоро метод определён и очерчен корпус текстов, любой исследователь, применяющий этот метод к данному корпусу текстов, должен по идее прийти к тем же результатам, что и другие. И тогда режим истинности выводов окажется гораздо более сильным.

Я привел этот пример, потому что он стал предметом дискуссии. Один историк возразил, что достаточно изменить метод, для того чтобы прийти к другим результатам. Если это не шутка, то явно не что иное, как сдача позиций, подрывающая претензии истории на истинность её утверждений. Действительно, не все методы стоят друг друга. Чтобы быть пригодным, метод должен быть вдвойне правомерным: во-первых – по отношению к поставленным вопросам, во-вторых – по отношению к используемым источникам. В предложенном примере анализ содержания, вероятно, был бы менее плодотворным, чем какой-нибудь метод, заимствованный из лингвистики. Но важнее всего было бы следовать одному методу, т. е. определить, в чём он заключается, и обосновать свой выбор. В противном случае историк обрекает себя на то, чтобы произвести на свет литературный текст, сопровождающийся примерами, доказательная ценность которых весьма слаба¹.

Вопрос о методах выведения доказательства является, таким образом, центральным в истории. Отказываться ставить его из раза в раз, от исследования к исследованию значит отказываться от установления истины. По-моему, вместо того чтобы с готовностью повторять, что история – не наука, историки лучше подумали бы о том, как укрепить свои методы, сделать солиднее их базу, усилить их строгость. Историю превращают в литературу, когда считают себя свободными от размышлений над методами или даже просто – от метода. Историк должен полностью сообразовываться с теми методологическими требованиями, которые вытекают из его претензии на соответствующий режим истинности.²

В самом деле, одно из двух: либо все методы стоят друг друга и история – это всего лишь интерпретация, субъективная точка зрения; либо в истории есть истины и они зависят от строгости методов. В первом случае история выполняет социальную функцию, которая аналогична функции эссе или романа, но, если уж на то пошло, общий смысл романа богаче и глубже. Во втором случае историк может законно претендовать на обладание верифицированным знанием. И тогда вопрос о социальной функции истории формулируется иначе.

ДВОЙСТВЕННАЯ СОЦИАЛЬНАЯ ФУНКЦИЯ

ИСТОРИЯ, НАЦИЯ, ГРАЖДАНСТВЕННОСТЬ

Парадоксальным образом история XIX в., считавшая себя свободной от нравственности и политики, выполняла при этом в высшей степени политическую функцию: во Франции, как, впрочем, и в Германии или в Соединенных Штатах, чтобы не брать в качестве примера Богемию или Венгрию, она была плавильным тиглем национального самосознания¹.

Эта особенность обусловливала выбор в качестве наиболее распространенных внешних рамок истории нации или народа, а в качестве проблемы – конструирование этих воображаемых сообществ. Отсюда то значение, которое придавалось государственному строительству – как в утверждении внутренней власти государства, так и в укреплении его внешнего могущества или независимости.

Сегодня хорошо видна национальная установка этой исторической традиции и её связь с образованием – как начальным, так и средним. Все эти «учителя» нации нашли свое воплощение в фигуре Лависса. Не следует, однако, чрезмерно преувеличивать значение этого обстоятельства: историки конца XIX — начала XX в. прекрасно осознавали риск националистического уклона. Сеньобос, например, являлся в этом отношении прямой противоположностью Бенвилю с его «Историей»: если влияние «Аксьон Франсез» на историографию и было актуально, то лишь для истории, адресованной широкому кругу читателей, пользовавшейся в то время огромным успехом, но отнюдь не для университетской истории.

Тем не менее, последняя выполняла совершенно очевидную социальную функцию, заключавшуюся в формировании героического эпоса и самосознания нации. Причем сама она этого не осознавала, ибо обычно сохраняла, подчеркнуто нейтральный тон и избегала выносить суждения. «Научное» отношение заключалось для неё в истолковании фактов и объяснений, где она стремилась применять свой принцип беспристрастности. Университетская история не видела того, что определение темы никогда не бывает нейтральным². Слабость историографической мысли, пренебрежительное отношение историков к истории своей дисциплины соседствовали со слепотой французского общества в целом в вопросе о действительной социальной функции истории.

Это можно наблюдать в труде Мориса Гальбвакса «Социальные рамки памяти» (1925). Историк рассчитывает найти в этой книге размышления о роли истории в конструировании социальной памяти. Не тут-то было: такой вопрос в ней не ставится. Но дело также в том, что отсутствует национальная память: в обществе согласно Гальбваксу реально существуют семьи, религии, общественные классы, но не нации. Отсюда – отсутствие истории: ведь фактически её функция состоит в том, чтобы формировать социальные рамки той национальной памяти, которую Гальбвакс исключил из своего исследования, даже не объяснив причины.

Университетская традиция истории во Франции характеризовалась ещё одной, гораздо более глубокой установкой, которой и определялся выбор ее тем. Историки ставили себе целью объяснять политическое и социальное функционирование нации или народа: чем обусловлены переходы из одного состояния в другое? почему они становятся неизбежными? как формируются общественные и политические силы? как и почему принимаются решения?¹

Этот проект отличался гражданственностью и республиканизмом. Благодаря легендарному корпусу, саге о королях Франции, революционной и имперской эпопее история выступала фактором единения, но одновременно она пыталась присвоить себе также критическую функцию. Знание – это оружие, и история, объясняя, как формировалась нация, тем самым доставляла гражданам средства для того, чтобы они могли иметь собственное мнение о социально-политическом развитии своего времени. Она давала французам необходимые интеллектуальные инструменты, позволявшие занять независимую и мотивированную позицию в социально-политической области. И в этом смысле она несла им освобождение, что оправдывало преподавание её в школе.

Никому не удалось сформулировать эту сверхзадачу лучше, чем Сеньобосу. Он видел конечную цель в том, чтобы сделать учащегося «способным принимать участие в общественной жизни», приветствовать необходимые изменения и содействовать им легальными средствами. Для этого он должен понимать то общество, в котором будет жить. В этом и состоит конкретный вклад исторического образования. Вот почему именно история, больше, чем какая-либо другая дисциплина, способна заниматься воспитанием граждан².

Шарль Сеньобос: Зачем нужно преподавать историю

История изучает события, в которые вовлечены люди, живущие в обществе. Каким образом изучение обществ может выступать инструментом политического воспитания? Это первый вопрос. История изучает смену времен, причем так, чтобы продемонстрировать последовательные состояния общества, а значит, и его трансформации. Каким образом может служить политическому воспитанию изучение трансформаций общества? Это второй вопрос. История изучает факты прошлого, непосредственно наблюдать которые у нас уже нет возможности; она изучает их свойственным ей косвенным методом — критическим. Как может быть применена к политическому воспитанию привычка к критическому методу? Вот третий вопрос. [...] История — это подходящий повод для того, чтобы показать великое множество социальных фактов; она позволяет дать точные знания об обществе. [...] Знакомство с фундаментальными понятиями политики и осторожное пользование политическим словарем делают ученика гораздо более подготовленным к пониманию общества, т. е. к тому, чтобы видеть отношения, соединяющие между собой людей, которые его образуют: деление на классы, образ правления, подбор кадров, распределение операций, механизм функций. [...]

Человек исторически образованный видел в прошлом такое количество трансформаций и даже революций, что уже не растеряется, увидев нечто подобное в настоящем. Он видел, что многие общества претерпевали глубокие изменения, из числа тех, которые знающие люди объявляли смертельными, и тем не менее им не стало от этого хуже.

Этого достаточно, чтобы излечить его от страха перед изменениями и от упрямого консерватизма на манер английских тори.

Исторически образованный человек, вероятно, узнал также, что различные составляющие социально-политического строя подвержены трансформациям в неодинаковой степени. (...) Он узнал, что общественное устройство и частное право более устойчивы и видоизменяются медленнее, чем строй центральной власти. Когда он будет принимать участие в общественной жизни, он уже будет знать, что можно надеяться изменить быстро, а что видоизменяется лишь постепенно. (...) Изучение трансформаций избавляет нас от двух противоположных, но одинаково опасных для активной деятельности чувств. Первое из них – впечатление, что индивид бессилен сдвинуть с места эту огромную массу людей, образующих общество: это чувство беспомощности, ведущее к унынию и бездействию. Другое впечатление, что человеческая масса эволюционирует сама по себе, что прогресс неизбежен, из чего делается вывод о том, что индивиду не нужно всем этим заниматься; результатом становятся общественный квиетизм и бездействие.

Наоборот, исторически образованный человек знает, что общество может быть преобразовано общественным мнением, что это мнение не изменится само по себе и что один-единственный индивид бессилен его изменить. Но он знает, что несколько человек, действующих вместе в одном направлении, могут изменить общественное мнение. Это знание даёт ему ощущение собственной силы, сознание своего долга и руководство к действию, которое состоит в том, чтобы помогать трансформации общества в направлении, которое кажется ему наиболее выгодным. Оно указывает ему самый эффективный метод, который состоит в том, чтобы договориться с другими людьми, побуждаемыми теми же намерениями, и сообща работать над трансформацией общественного мнения.

Seignobos Ch. L'enseignement de I'histoire comme instrument d'education politique // Conferences du Musee pedagogique. Paris: Imprimerie nationale, 1907. P. 1-24. Repris dans: Seignobos Ch. Etudes de politique et d'histoire. Paris: PUF, 1934. P. 109 – 132. Большие отрывки из этого текста были опубликованы: Vingtieme siecle, revue d'histoire. 1984. №2, avr.

Такой проект пропедевтики республиканской гражданственности средствами истории предполагал выбор одних тем и отказ от других. Предпочтение отдавалось современной истории, с одной стороны, и политической — с другой, но не только. Приоритетными считались темы, позволявшие объяснить, как люди делали историю, темы, касавшиеся деятельности отдельных людей, групп, институтов в тех общественных ситуациях, преобразованием которых они занимались. История Средних веков или Древнего мира тоже могла по-своему содействовать формированию граждан, контрастно обнаруживая перед ними своеобразие настоящего и особенно приучая их применять в различных контекстах способ рассуждения, с помощью которого можно понять, как функционирует общество. История не ограничивается ближайшим прошлым, поскольку её рассуждение может быть перенесено с одной эпохи на другую.

Парадоксальным образом эту социальную функцию не затронул взлёт истории «Анналов» до их раскола в 1970-е гг.¹

Лабруссовский или броделевский варианты истории на самом деле не только не противоречили, но и обогащали патриотические замыслы Лависса и Сеньобоса. Для формирования сознательных граждан было весьма полезно объяснять реальность существования глубинных сил, в частности экономических, которые управляют общественным развитием. Живучесть этой патриотической функции истории, в частности, объясняется политическими симпатиями многочисленных историков этого поколения, сегодня сжигающих то, что ещё вчера превозносили².

Ситуация меняется, когда история поворачивается лицом к более ограниченным сюжетам, ставя себе целью описать субъективные виды деятельности, сугубо личностные представления либо такие общественные представления, которые не имеют прямого влияния на макросоциальное развитие. И тогда история присваивает себе функцию удовлетворения любознательности совсем другого рода, но эта любознательность уже никак не связана с нашим настоящим, – разве что она исходит от наших современников. На этот крен обратил внимание Пьер Нора, вскрыв его причины, которыми стали, начиная с середины 70-х гг. серьезные изменения, происходящие как в истории, так и в обществе: история утрачивает незыблемость своих истин и обращается к своей собственной истории, а общество, охваченное ростом, внезапно оказывается отрезанным от своих корней. Так что отношение и истории и общества к прошлому радикально меняется³.