Значение «бессознательного » и «экзистенциального априори»

Ясно, что понятие горизонта, как обрисовано выше, не мешает употреблению термина «бессознательное» в качестве прилагательного, в качестве описательного понятия для одного аспекта опыта. Мы можем сказать вслед за МакИнтайром, что этот описательный аспект представляет собой

...дополнения Фрейда к каталогу психических явлений, в соответствии с чем появляются не только сознательные желания, страхи и тому подобное, но и бессознательные. Здесь Фрейд выходит за пределы обычного языка, но обычный язык дает основание для его работы. И тут его работа — это работа по описанию ²⁵.

²⁵ Maclntyre, p. 48.

Здесь нас, впрочем, интересует то, что называется «специфическим психоаналитическим значением» понятия бессознательного²⁶. В случаях, когда Фрейд описывает свою работу как «научный метод, с помощью которого можно изучать бессознательное» ²⁷, он имеет в виду понятие бессознательного, которое выходит за рамки всего лишь прилагательного; когда он говорит о бессознательном как о различающем и осуществляющем цензуру, он имеет в виду понятие, которое выходит за рамки функции теоретического, объяснительного понятия. Именно это строгое психоаналитическое значение понятия бессознательного Бинсвангер противопоставляет своим собственным взглядам:

Поэтому Фрейд сначала не говорил об «эго» в отношении бессознательного, но об «ид»; позже, однако, он оказал поддержку распространенному представлению о бессознательном как о втором эго или второй личности, заявив, что «части эго и супер-эго» тоже должны быть признаны бессознательными.

В свете всего этого экзистенциальный анализ должен констатировать, что бессознательное в строгом психоаналитическом смысле [т. е. не в смысле невнимания или забывания] может указывать на сущее, но ни в коем случае не на существование ²⁸.

²⁶ James С. Miller, Unconsciousness (New York, 1942), p. 42.

²⁷ Maclntyre, p. 44.

²⁸ Binswanger, «The Case of Ellen West», in R. May et al. (eds.), Existence., p. 326.

Итак, постольку поскольку Фрейд вводит понятие бессознательного, которое в корне отличается от того, как этот термин употреблялся вплоть до его времени (как психологами, так и «художественными писателями»²⁹), бессознательное относится либо к реальному бытию, либо ко «второй личности». Бинсвангер допускает, что бессознательное может относиться к сущему, но не к существованию (Dasein), и этим он хочет сказать, что бессознательное не может иметь мира и не может иметь связи с самим собой через мир. И все же оно может представлять собой часть бытия Dasein, проявление одного экзистенциала (заброшенности). Однако постольку поскольку оно представляет собой часть Dasein, именно Dasein устанавливает с ним связь и определяет его, по крайней мере, настолько, насколько оно оказывается (sich befindet) определяемым им. Одним словом, когда мы назвали экзистенциальное априори «универсалией, обладающей властью» и отнесли эту власть опять-таки на счет самого Dasein, мы подразумевали, что центр детерминации «я» индивидуума следует искать в способе, которым Dasein проявляет фундаментальное онтологическое априори заботы. Поэтому Бинсвангер не может согласиться с тем, что он счел бы фрейдистским представлением о том, что один аспект заботы определяет Dasein. Такое представление было бы несовместимым с (Кантоподобной) трансцендентальной свободой в хайдеггеровском взгляде на человека. Короче говоря, не может быть причинной действенности (в естественно-научном смысле), определяющей экзистенциальное априори.

²⁹ Maclntyre, p. 44.

Мы должны обратиться к Жану-Полю Сартру за более точным объяснением той критики, которая только подразумевалась в сочинениях Бинсвангера, т. е. критики позиции, которая допускает детерминацию всего «я» частью «я», или, на языке Бинсвангера, позиции, которая позволяет сущим, Seiende, определять Dasein. Критика Сартра этой позиции принимает общий вид, что детерминация «я» частью «я» должна косвенно вводить целое «я» повторно как часть, приводя таким образом либо к бесконечному регрессу, либо к ниспровержению первоначального разграничения часть-целое. Хорошо известная глава о «вероломстве» в «Бытии и ничто» представляет доказательство того, что бессознательный цензор должен сознавать то, что он подавляет, чтобы не осознавать это.

Но недостаточно, чтобы он [цензор] заметил осуждаемые побуждения; он должен также понять их как подлежащие вытеснению, что предполагает у него, по крайней мере, осознание своей деятельности. Одним словом, как мог бы цензор заметить импульсы, требующие вытеснения, не осознавая их? Как мы можем представить себе знание, которое не ведает о себе самом? Знать — это знать, что знаешь, сказал Алан (Alain). Позвольте нам лучше сказать: любое познание — это осознание познания. Таким образом, сопротивление пациента предполагает на уровне цензора осознание вытесненной вещи как таковой, понимание цели, к которой ведут вопросы психоаналитика, и акт синтетической связи, посредством которого он [цензор] сравнивает соответствие вытесненного комплекса психоаналитической гипотезе, которая нацелена на него. Эти различные операции в свою очередь предполагают, что цензор осознает самого себя. Но какого рода самосознание может иметь цензор? Это должно быть сознание того, что он осознает побуждение, которое должно быть вытеснено, но именно для того, чтобы не осознавать его ³⁰.

³⁰ Jean-Paul Sartre, being and Nothingness, trans, by Hazel E. Barnes (New York, 1956), pp. 52-53.

Нам не нужно уточнять сартровский контекст вероломства, чтобы увидеть значимость этого аргумента в свете наших собственных рассуждений. Сознание, которое должно было «объясняться», вновь вводится на уровне так называемого бессознательного. В переводе на язык Хай-деггера, Dasein должно рассматриваться как онтологически и трансцендентально предшествующее его детерминации или «частям».

Другая часть доводов Сартра освещает эту мысль в равной степени убедительно. Сартр начинает с наблюдения, что, разграничив «ид» и «эго», Фрейд разделил психическое целое надвое:

Я есть эго, но я не есть ид. Я не занимаю никакую привилегированную позицию по отношению к моей бессознательной психике. Я и есть мои собственные психические феномены постольку, поскольку я создаю их в их сознательной реальности... Таким образом, психоанализ подменяет, понятие вероломства идеей лжи без лгуна; он позволяет мне понять, как возможно, что мне лгут, а я не лгу сам себе, т. к. он ставит меня в такое же отношение к самому себе, какое по отношению ко мне занимает Другой; он заменяет дуализм обманщика и обманутого, обязательное условие лжи, дуализмом «ид» и «эго». Он вводит в мою субъективность глубочайшую интерсубъективную структуру Mit-seinⁿ. (Курсив мой.)

³¹ Ibid., pp. 50—51.

Следовательно, мы стоим перед угрозой бесконечного регресса до тех пор, пока мы постулируем часть «я», которая, будучи недоступна сознанию, тем не менее причинно определяет сознание.

Вышесказанное служит более явным выражением взглядов Бинсвангера на бессознательное. Он видит его силу как объяснительной гипотезы, но, с точки зрения Daseinsanalyse, опытные данные, которые он объясняет, представляют собой один аспект Dasein, тот, который Хайдеггер называет заброшеностью.