Раздел 2. Великая скифия

Тема 3. Основные этапы скифской истории

Первые шаги этого народа на политической арене все еще не до конца ясны. Геродот, посвятивший скифам значительную часть своего обширного труда, наиболее вероятной считал такую версию событий, предшествовавших появлению скифов в Восточной Европе.

Согласно его данным, прародина скифов находилась где-то к востоку от киммерийских земель. Под натиском другого кочевого народа - массагетов, скифы покинули свои родные места и двинулись на запад. Подробные данные о событиях более поздних времен неизменно подтверждают, что появлению в европейских степях каждой новой волны кочевников с востока, будь то сарматы, гунны, тюрки, печенеги, половцы и др., всегда предшествует изменение военно-политической ситуации в глубинных районах Азии и связанные с этим передвижки значительных масс кочевого населения.

Со временем скифы достигли киммерийских пределов. Как уже упоминалось в предыдущем разделе, некоторые отголоски последующих событий сохранились в труде Геродота [IV, 11]. Судя по некоторым красочным деталям – например, рассказу о самоубийственном сражении киммерийских царей между собой, в основе данной новеллы Геродота лежит скифская фольклорная традиция, не дошедший до нас героический эпос, повествующий о подвигах, связанных с обретением скифами новой родины. Эпос, в котором, как и положено по законам жанра, реальные факты затейливо переплелись с опоэтизированным вымыслом. Тем не менее, очевидно, что военная угроза со стороны скифов привела к расколу киммерийского общества, внутри которого выделилась группа сторонников активного противодействия пришельцам, основу которой составляла киммерийская знать, и, говоря современным языком, «партия пораженцев», поддерживаемая рядовыми кочевниками или, по Геродоту, «народом». Как бы там ни было, отсутствие единства среди киммерийцев, несомненно, облегчило захват их земель скифами. Они, согласно «Отцу истории», заняли страну, уже лишенную населения.

Наиболее ранние упоминания скифов, датируемые 70-ми гг. VII в. до н.э., зафиксированы в ассирийских клинописных источниках (И.М.Дьяконов, 1956). Согласно данным ассирийских документов, скифы вначале проникли на территорию расположенного в районе озера Урмия Манейского царства и под предводительством Ишпакая, поддержали последнее в борьбе с Ассирией. Обеспокоенные сложившимися обстоятельствами, ассирийцы постарались привлечь скифов на свою сторону. Как свидетельствуют последующие события, ассирийцы все же сумели достигнуть какой-то договоренности с кочевниками. Скифы помогли новому союзнику в его борьбе с восставшими в 673 г. до н.э. мидийскими племенами, территория расселения которых входила в зону ассирийского влияния.

Еще более значительную роль этот союз сыграл несколько десятилетий спустя, когда Мидия, завоевавшая уже независимость, двинула свои войска против Ассирии. Мидийцы осадили столицу своего ненавистного врага – Ниневию. На помощь осажденным пришло большое скифское войско [Геродот, I, 103].

Разгромив мидян, отряды скифов могучей волной затопили почти весь Древний Восток и остановились лишь на границах Египта [Геродот, I, 103 - 105]. Так началась их более чем четвертьвековая гегемония в Передней Азии, пришедшаяся на вторую половину VII в. до н.э.

Определяющую роль в этом сыграло вмешательство скифов в борьбу Ассирии с противостоящими ей странами. Стечение исторических обстоятельств выдвинуло северных кочевников на роль третьей и важной силы в данном регионе. Однако спустя некоторое время ситуация изменилась.

В 612 г. до н.э. объединенные силы Мидии и Вавилонского царства овладели Ниневией, а еще через несколько лет ассирийское государство прекратило свое существование. Все это коренным образом изменило расстановку сил на политической арене Передней Азии, и, вместе с тем, разрушило основы скифской гегемонии. Но, несмотря на неблагоприятные для них события, скифы еще долго оставались тут весомым военным фактором, о чем свидетельствует, например, их участие в войне между мидийским царем Киаксаром и правителем малоазийского царства Лидия – Алиаттом [Геродот, I, 74], что протекала в начале VI в. до н.э.

Свидетельства письменных источников относительно переднеазиатской эпопеи скифов, продолжавшейся свыше ста лет, находят многочисленные археологические подтверждения. Это, прежде всего, бронзовые наконечники стрел, удила, псалии скифского типа, которые практически повсеместно встречаются в Малой и Передней Азии, а также в Закавказье. Особый интерес вызывает знаменитый Саккызский клад, найденный в Иранском Курдистане, в состав которого входит инвентарь разрушенного погребения скифского вождя второй половины VII ст. до н.э., в частности, многочисленные ювелирные изделия переднеазиатского производства.

Пути, которыми они попали в руки скифского предводителя, не вызывают сомнений. Не случайно, характеризуя скифское господство в Передней Азии, Геродот [I, 106] писал: «Скифы господствовали в Азии двадцать восемь лет и все опустошили своим буйством и излишествами. Ибо, кроме того, что они взимали с каждого народа наложенную ими на каждого дань, они, кроме дани, совершали набеги и грабили, что было у каждого народа».

В период переднеазиатских походов территорией обитания основного ядра скифских племен были степи Прикубанья и Северного Кавказа, сообщающиеся с Закавказьем и Передней Азией несколькими удобными путями, пролегавшими через центральнокавказские перевалы, а также вдоль западного побережья Каспийского и восточного – Черного морей. Вероятно, именно эта территория именуется подразумевается в ассирийских источниках под названием «царство Ишкуза» или «Ашкуза». Ныне в степных районах, простирающихся к северу от Главного Кавказского хребта, открыто немало погребальных памятников скифов. Именно сюда, в расположенные здесь скифские кочевья, стекалась богатая добыча из Передней Азии, со временем постепенно «оседавшая» в погребениях скифских вождей. Грандиозные Келермесские, Ульские, Большие Ставропольские курганы сохранили прекрасные образцы древнего ювелирного искусства, большое количество предметов вооружения, бытовую утварь. Наглядное представление о богатстве высших прослоек скифской аристократии этого времени дают также обнаруженные в 1-ом Ульском кургане свыше 400 коней, сопровождавших захоронение.

Совсем иная картина наблюдается в степной части Северного Причерноморья, где сейчас известно не более 20 скифских погребений VII – VI вв. до н.э., равномерно «разбросанных» на этом обширном пространстве. Для большинства из них характерны небольшие размеры и скромный инвентарь.

В лесостепной части Северного Причерноморья, напротив, местное население достигло высокого уровня развития экономики, основанной на пашенном земледелии и скотоводстве, что способствовало консолидации местных племен. Усиливается процесс имущественной и социальной дифференциации, ускоряется выделение военной аристократии.

Со 2-ой половины VII в. до н.э. в социально-экономическом развитии этого региона все более заметную роль начинают играть торговые отношения между населением современной украинской Лесостепи и античным миром, осуществлявшиеся при посредничестве греческих колонистов, которые начинали осваивать северное побережье Черного моря. Археологически этот процесс фиксируется по греческим вещам, выявленным в лесостепных районах. Особенно значительная концентрация античного импорта прослеживается в Лесостепном Правобережье Днепра. Отсюда в греческие города, прежде всего в Ольвию, основанную на берегу Днепро-Бугского лимана, поступал выращенный в Среднем Поднепровье хлеб и другие продукты земледелия. По мнению Б.А.Рыбакова, показателем торговой активности местного населения является одно из названий Ольвии – «Торжище Борисфенитов», поскольку под борисфенитами ученый понимает именно жителей среднего течения Борисфена (древнегреческое название Днепра). Хотя мысль исследователя о тождестве борисфенитов и населения Лесостепного Поднепровья отнюдь не бесспорна, в любом случае данный вариант названия Ольвии отражает тесные торговые контакты ее граждан с окружающими племенами.

Так во второй половине VII - первой половине VI вв. до н.э. в Северном Причерноморье постепенно складывается своеобразная историческая ситуация, во многом определившая на несколько веков вперед судьбы населения данного региона. Главную особенность этой ситуации составляло то, что территория расселения земледельческих племен в Среднем Поднепровье отделялась от античных городов широкой полосой северопричерноморских степей, по которым пролегали торговые пути, соединявшие эти две культурные области. Особое значение имели такие удобные коммуникации как Днепр и Южный Буг. В связи с этим Нижнее Поднепровье становилось центром притяжения для кочевых племен, стремившихся установить свой контроль над торговым обменом между земледельцами Нижнего Поднепровья и греческими колонистами.

Вне всякого сомнения, скифы первыми из степных народов почувствовали на себе притягательную силу Нижнего Поднепровья как ключевого пункта, который давал возможность воспользоваться выгодами транзитной торговли местного населения Лесостепи с античными государствами Северного Причерноморья и далее – античными центрами Средиземноморья. Этим, в значительной мере, объясняется перемещение основного ядра скифских племен из Предкавказья, утратившего свое стратегическое значение после окончания переднеазиатских походов, в степную часть Северного Причерноморья. Кроме того, отсюда кочевники имели возможность осуществлять прямое военное давление на племена Лесостепи, территория которой подпадает под их политическое влияние.

Бурные события, связанные с этим историческим процессом, нашли свои отголоски в любопытном эпизоде, с которого начинается «Скифский рассказ» Геродота [IV, 1 - 4]: «Когда скифы, проведя на чужбине двадцать восемь лет, после столь продолжительного отсутствия возвращались на родину, им пришлось выдержать войну не меньше мидийской: они встретили выступившее против них немалое войско, потому что скифские женщины, вследствие продолжительного отсутствия своих мужей, вступили в связь с рабами... От этих-то рабов и жен скифских произошла молодежь, которая, узнав о своем происхождении, решила воспротивиться скифам... Когда произошло несколько сражений и скифы никак не могли одолеть врага, один из них сказал следующее: «Да что мы делаем, скифы! Сражаясь с нашими рабами, мы и сами становимся малочисленнее, вследствие потерь убитыми, и, убивая их, уменьшаем число своих рабов на будущее время. Поэтому я теперь предлагаю оставить копья и луки, а каждому взять конскую нагайку и идти на них ... когда они увидят у нас в руках нагайки вместо оружия, они тотчас поймут, что они наши рабы, и, в сознании этого, не устоят против нас». Услышав это, скифы привели совет в исполнение; рабы, пораженные случившимся, забыли о сражении и обратились в бегство». Кстати, эта новелла была достаточно популярной в скифской среде и даже «проиллюстрирована» древними художниками – сцена битвы «взрослых» и бородатых скифов с безбородыми юношами, украшает, например, серебряную обкладку налучья из кургана Солоха.

К временам Геродота этот эпизод, связанный с окончательным установлением скифского господства на северопричерноморских землях, приобрел уже в фольклорной традиции, откуда он, очевидно, и был заимствован «Отцом истории», характер лишенной каких-либо конкретных исторических деталей легенды. Возможно, он был частью того же героического эпоса об обретении скифами новой родины, откуда Геродот почерпнул и рассказ о кровавой схватке киммерийских царей. О красочном переосмыслении реальных событий свидетельствует и присутствие в данном отрывке «Истории» Геродота «ходячего» сюжета о применении к непокорным нагаек. Подобные мотивы были довольно распространены в эпических произведениях различных кочевых народов. Так, в среде тюрко- и монголоязычных кочевников не вызывало сомнения, что нагайка может служить не только для управления конем, но и оружием, которым убивают врагов, недостойных почетного удара клинком. Показательно, что подобная традиция существовала среди степняков на протяжении многих и многих столетий – по представлениям запорожских казаков саблю следовало применять лишь против «честного» противника, а для «басурман» наиболее подходила нагайка (Д.И.Яворницкий).

В отличие от письменных данных, археологические источники в этом случае более информативны: с конца VI в. до н. э. в степной части Северного Причерноморья, в частности на территории Нижнего Поднепровья, прослеживается заметное увеличение числа скифских погребальных памятников. Это, несомненно, свидетельствует об упрочении скифских позиций в этом регионе Восточной Европы.

Так постепенно складывались основы первого государственного образования Восточной Европы – Северопричерноморской Скифии, объединившей под властью номадов различные по происхождению, особенностям хозяйства и быта племена и народы, обитавшие на территории современной Украины.

Совершенно очевидно, что упомянутый процесс отразился на многих жизненно важных для скифского общества моментах. В частности, он сыграл роль своеобразного катализатора, ускорившего формирование единого скифского кочевого этноса. Необходимо отметить, что споры относительно генетических корней скифского народа никогда не утихали в среде специалистов. Постепенно, в 50-е – 70-е годы ХХ века, оформились два различных подхода к этой проблеме. Сторонники одного из них (Б.Н.Граков, М.И.Артамонов, А.И.Мелюкова и др.) тем или иным образом связывали кочевых скифов преимущественно с местным населением причерноморских степей эпохи поздней бронзы. Их научные оппоненты, прежде всего А.И.Тереножкин и В.А.Ильинская, считали, что основу скифского этноса составили, в соответствии с традицией Геродота, номады, перекочевавшие на запад из глубинных районов Азии.

Однако по мере накопления археологических материалов становилось все более ясным, что скифская культура и скифский этнос первоначально складывались на основе различных этнокультурных составляющих. Подобный путь этногенеза, за исключением незначительных, изолированных в труднодоступных местах популяций, прошло подавляющее большинство народов. Особенно ярко он проявился в кочевых обществах, поскольку все крупные военно-политические объединения номадов (у многих средневековых кочевников они назывались «Орда» без того негативного оттенка, который иногда вкладывается в это понятие ныне) возникали в результате покорения одних групп кочевого населения другими. Подобным же образом – вследствие победы собственно скифов над киммерийцами (версии Геродота о всеобщем исходе последних из своей страны едва ли можно доверять), сложилась и скифская орда. Вероятно, дальнейшая интеграция племенных подразделений киммерийцев в состав кочевого новообразования имела место в период совместного пребывания этих родственных групп кочевого ираноязычного населения на Ближнем Востоке. Показательно, что в равнинных районах Северного Кавказа открыта целая серия погребений VII – начала VI вв. до н.э., в составе инвентаря которых присутствуют вещи как киммерийского, так и скифского типов. Особенно интересны в этом плане курганы высшей скифской аристократии, исследованные в начале ХХ в. у аула Келермесс в Прикубанье. В некоторых из них обнаружены сопровождающие захоронения коней, украшения которых разнятся художественным стилем – часть коней имела украшения с традиционным для киммерийцев геометрическим орнаментом, часть выполнена по канонам скифского зооморфного искусства. Из этого следует, что в подчинении скифских владык, погребенных в этих курганах, были различные по происхождению и культурным особенностям группы кочевников, одна из которых вела свое происхождение от скифов-завоевателей, а вторая – от покоренных ими киммерийцев.

Впрочем, в рамках единой военно-политической организации процесс нивелировки различных проявлений в сферах материальной культуры (прежде всего это коснулось предметов вооружения и снаряжения верхового коня), а также художественной традиции протекал достаточно быстро. Способствовал этому и упомянутый выше фактор. Потребности внешней эксплуатации, необходимость поддерживать между кочевой ордой и оседлым населением Лесостепи отношения господства и зависимости неизбежно должны были отодвинуть внутренние противоречия в среде степняков на второй план и способствовать сложению единого, насколько это возможно в условиях кочевого образа жизни, этноса.

Судя по всему, этот процесс окончательно завершился к концу V в. до н.э., поскольку именно к этому моменту происходит унификация не только материальной культуры, но и погребального обряда. С этого времени и погребения скифской аристократии, и рядовых воинов осуществляются в так называемых катакомбах. Они представляли собой вертикальную шахту, к которой примыкала подземная погребальная камера или несколько камер. Последнее было характерно лишь для могил скифской знати, которые отличаются от погребальных сооружений рядовых скотоводов также большими размерами и значительной глубиной – например, в Бердянском кургане глубина входной ямы достигала 15 м от уровня древней поверхности.

К настоящему времени на территории северопричерноморских степей открыты многочисленные скифские курганы V – IV вв. до н.э. Кроме курганов скифских царей и высшей скифской аристократии, речь о которых пойдет ниже, исследованы тысячи погребений рядовых кочевников. Насыпи их курганов, зачастую уже распаханные, иногда едва заметны, иногда их высота достигает 2 м. Они, как правило, концентрируются вокруг более внушительных по размерам курганов степной знати, образуя обширные могильники. В некоторых случаях такие некрополи практически сливаются между собой, в результате чего возникают так называемые «курганные поля». Наиболее известные среди них курганное поле возле царского кургана Чертомлык и Никопольское курганное поле на Правобережье Нижнего Днепра. Отметим в этой связи, что территория, примыкающая к нижнему течению Днепра, как представляется исходя из нынешнего уровня археологических изысканий, в целом наиболее насыщена скифскими могильниками. В принципе, это вполне закономерное явление, ибо эти земли, по которым несли свои воды Днепр и его многочисленные притоки, а в глубоких балках скапливалась талая и дождевая вода, изобиловали прекрасными пастбищами и водопоями. Они были своеобразным степным раем для скотоводов. Об этих краях в самых превосходных степенях рассказывал в свое время Геродот, что подтверждается и более поздними свидетельствами: «Там сіна по коліна, а свіжого пойла по стойла» – говаривали запорожские казаки (Д.И.Яворницкий).

Среди наиболее известных здесь могильников некрополи у аристократического кургана Гайманова Могила, в урочище Носаки, на Мамай-Горе неподалеку от Каменки-Днепровской, сс.Гюновка, Архангельская Слобода, Вильна Украина, Красный Подол и др. на Левобережье, у сс.Верхняя Тарасовка, Кут, Львово и др. – на Правобережье. Немало скифских могильников выявлено также в Степном Крыму, Николаевской и Одесской областях. Относительно «пустынны» в этом отношении степи Северного Приазовья, впрочем, они и наименее изучены в археологическом отношении. Всего же раскопанные к нынешнему моменту курганы рядовых скифов (кстати, они различаются по богатству инвентаря – от десятка стрел до целых наборов вооружения, импортной античной посуды, золотых украшений, что свидетельствует о заметной имущественной дифференциации и внутри самого слоя рядовых номадов), составляют, судя по всему, лишь относительно небольшую часть скифских курганов конца V – IV вв. до н.э.

В этой связи неизбежно встает вопрос о возможной численности кочевой скифской орды, в частности, в указанный выше хронологический период. Попытки определить этот показатель предпринимались с использованием различных исходных посылок не один раз. Представляется, что точные цифры едва ли могут быть достоверно обоснованы, более реально говорить о возможном диапазоне таких цифр. Здесь на помощь могут прийти исторические параллели. Так, в эпоху позднего средневековья в южных районах Северопричерноморских степей – «Диком поле» – кочевало несколько ногайских орд общей численностью около полумиллиона человек, около 400 тысяч составляло татарское население Крыма, в том числе степных его районов, которые многими веками ранее были заселены скифами. Скифские кочевья некогда занимали и территорию «Вольностей запорожских» к северу от ногайских владений, а также отдельные участки южной Лесостепи – там, где позднее киевскими князьями для защиты южных границ Руси были поселены черные клобуки, торки, берендеи и ряд других кочевых тюркских племен. Об этом свидетельствуют типично скифские курганы, открытые, в частности, на территории Днепровского Лесостепного Правобережья, что является еще одним подтверждением непосредственного вхождения этой территории в состав Северопричерноморской Скифии. Учитывая сказанное выше, думается, что не будет большим преувеличением считать, что численность скифской степной популяции составляла порядка 1 млн. человек. Принимая во внимание этнографические данные, согласно которым численность боеспособных воинов равнялась примерно 1/5 всего кочевого населения, можно допустить, что военный потенциал скифской орды составлял около 200 тыс. закаленных, с детства привыкших к верховому коню и луку бойцов. Эта сила и обеспечила создание под эгидой степняков и последующую жизнеспособность мощного раннегосударственного объединения или, как принято ныне говорить, «кочевой империи».

Великая Скифия – именно так иногда условно называют специалисты скифскую державу времен ее наибольшего расцвета в V - IV вв. до н.э. Относительно ее размеров Геродот [IV, 101] пишет: «Так как Скифия представляет четырехугольник, две стороны которого примыкают к морю, то линия, идущая внутрь материка, везде одинаковой длины с идущею вдоль моря: от Истра (Дуная. – автор) до Борисфена 10 дней пути и столько же от Борисфена до Меотийского озера (Азовского моря. – автор); также и по направлению от моря внутрь страны до меланхленов, живущих выше скифов, 20 дней пути...». Этот огромный квадрат, утверждает Геродот [IV, 17-20], был заселен многочисленными народами, главенствующее положение среди которых принадлежало кочевым скифам в целом и племени скифов-царских, считающих прочих скифов своими рабами, в частности.

Ограбление экономических ресурсов покоренных племен и взимание с них тяжелой дани, выгоды от контроля над торговыми коммуникациями, пролегавшими через степи, – все это не только обеспечивало кочевников необходимыми для нормальной жизни продуктами земледелия и ремесла, но и необычайно обогащало степную верхушку. Накопленные огромные ценности кочевые властители, прежде всего, стремились превратить в престижные вещи, подчеркивающие их исключительное общественное положение. Со временем большинство из них попадало в усыпальницы высшей скифской аристократии, которые по своим размерам и пышности сопровождающего инвентаря, очевидно, не имеют себе равных среди древностей Европы. Самые грандиозные скифские курганы сооружались в степях Украины в конце V и, в основном, в IV вв. до н.э. Среди них – курганы Солоха, Чертомлык, Огуз, Козел, Гайманова и Толстая Могилы, Александропольский, Бердянский, Мелитопольский, Братолюбовский и др.

Основная часть драгоценных изделий, среди которых немало подлинных шедевров древнего ювелирного искусства, поступала к скифам из античных центров Северного Причерноморья. В них существовали специальные мастерские, изготовлявшие вещи для богатых скифов. В V – IV вв. до н.э. одним из главных торговых партнеров Скифии становится Боспорское царство, что занимало восточную часть Крыма, территорию Тамани и прилегающих районов. Вероятно, одной из основных статей скифского экспорта, который шел в обмен на изделия греческих ремесленников, был хлеб, произведенный земледельцами Лесостепи, экономически и политически подвластными кочевой правящей верхушке. Большая заинтересованность степной знати в результатах этих торговых операций определила два важных направления внешнеполитической активности скифского объединения. На севере его главной задачей было, повторим, поддержание политического господства над покоренным населением Лесостепи. На юге скифы стремились всячески упрочить свои позиции в античных колониях Северного Причерноморья.

Бурно развивались события и на западных рубежах Скифии. Это было третье, не менее важное направление внешней политики скифов. Ближайшими западными соседями скифов были фракийцы. Около середины V в. до н.э. среди последних заметно усилилось племя одрисов, живших в долине р.Арда. Возглавляемые своим вождем Тересом, они основали могучее в военном отношении Одрисское царство, границы которого доходили до Нижнего Дуная. Контакты между двумя воинственными группировками – Скифией и Одрисским государством, носили разный характер. Не обходилось без конфликтов, но известно и о породнении царских родов: например, дочка Тереса была одной из жен скифского царя Ариапифа [Геродот, IV, 80]. Такая ситуация сохранялась до середины IV в. до н.э., когда быстрое ослабление Одрисского государства привело к его распаду. Так упал крепкий барьер, закрывавший перед скифами путь к античным городам Западного Причерноморья – Истрии, Дионисополю, Одессу и еще далее – непосредственно на Балканский полуостров.

Основные события скифской экспансии на запад связаны с именем царя Атея. Надо отметить, что по поводу этой исторической фигуры в специальной литературе существуют самые различные мнения: некоторые ученые считают его верховным скифским владыкой, другие – лишь предводителем скифской группировки на Нижнем Дунае. Впрочем, для понимания событий, к которым мы переходим, вопрос о статусе Атея не имеет первостепенного значения – в любом случае его смелая и напористая политика опиралась на мощь всей Скифии.

Атей был суровым и закаленным в боях воином. Его неординарный облик сохранили для нас свидетельства целого ряда авторов. Так, Плутарх [Изречения царей и полководцев] сообщает об очень интересном эпизоде: захватив в плен греческого флейтиста Исмения, прославившегося своей игрой, скифы привели его к Атею, чтобы тот насладился изысканной музыкой. Но царь заявил, что самой лучшей музыкой для себя считает ржание боевого коня. За плечами Атея был значительный опыт военачальника. Однажды, к примеру, когда ему довелось вступить в бой с превосходящими силами фракийского племени трибаллов, он приказал женщинам и детям гнать во вражеский тыл ослов и волов, неся при этом поднятые копья, чем принудил врагов, принявших эту толпу за подкрепление для Атея, к отступлению [Фронтин, II, 4, 20]. Со временем Атею удалось надежно закрепиться на Правобережье Дуная. Подвластная ему территория соответствовала если не всей современной Добрудже, то, во всяком случае, ее значительной части, а влияние скифского царя распространялось и на более далекие области. Свидетельством могущества Атея стал, в частности, выпуск им собственной монеты, чеканившейся в античном городе Каллатия. Показательно также содержание его письма к жителям города Византий, расположенного на побережье Босфорского пролива: «Царь скифский Атей демосу византийцев: не препятствуйте моим прибылям, чтобы мои кобылицы не пили вашей воды» [Клемент Александрийский, V, 31]. Любопытно, что много веков спустя - уже в конце XVII в., почти такими же словами были сформулированы предложения крымского хана атаману запорожцев Сирко: «быть с Крымом в миру, за что крымцы обещались по самый Киев в Днепре своих коней не поить» (Д.И.Яворницкий). Это далеко не единственный пример такой «переклички эпох». Вспомним хотя бы уже приведенные нами факты о роли нагаек в составе воинского снаряжения номадов. Это свидетельствует, что в среде различных по происхождению и языковой принадлежности кочевников разных времен существовал особый, хорошо понятный им общий, образный «язык» устоявшихся формулировок и символов. Это может служить лишним подтверждением единства того многогранного процесса культурного и этнического взаимодействия, который протекал на протяжении тысячелетий в евразийских степях.

Рассказывая о политической истории Северопричерноморской Скифии, нельзя не вспомнить еще об одном важном факторе, возникшем в IV в. до н.э. и влиявшем на ее развитие. Это – консолидация и усиление сарматских племен в низовьях Дона. Хотя надежные данные относительно вооруженных конфликтов между скифами и сарматами на протяжении IV в. до н.э. отсутствуют, а тезис о завоевании Скифии сарматами вызывает споры, все же нет никаких оснований допускать возможность безоблачных отношений между этими двумя кочевыми объединениями. Тем более, что правый берег Нижнего Дона, принадлежавший во времена Геродота скифам, уже в IV в. до н.э., по свидетельству археологических материалов, отходит под контроль сарматов.

Однако все эти обстоятельства до определенной поры не влияли на жизнестойкость Скифии. Ее культура в IV в. до н.э. достигает наивысшего расцвета, а в степных районах возникают все новые грандиозные погребальные сооружения со сказочно богатым инвентарем. Но после такого бурного всплеска наступает внезапный спад: на рубеже IV и III вв. до н.э. степные скифские памятники практически исчезают, что, безусловно, свидетельствует о крахе, постигшем Великую Скифию. По мнению ученых, к этой катастрофе привел целый ряд неблагоприятных явлений: ухудшение климатических условий и усыхание степей, длительное вытаптывание травяного покрова как следствие выпаса многочисленного скота, упадок экономических ресурсов населения Лесостепи из-за непомерной его эксплуатации степняками и пр. Все это привело к разрушению экономической основы Скифии и гибели ее как государства.

Способствовали, по нашему мнению, развитию этого негативного процесса и некоторые другие моменты. Хорошо известно, что каждое государственное образование имеет свои оптимальные пространственные характеристики. Особенно это справедливо для предшествующих эпох с их неразвитой системой обмена информацией. Как бы не скакали, меняя коней, неутомимые гонцы со срочными сообщениями (вспомним хотя бы прекрасно организованную ямскую службу Золотой Орды), все равно для их доставки требовались дни, а то и недели, что затрудняло центральной власти адекватно и оперативно реагировать на те или иные ситуации. Это, в свою очередь, повышало самостоятельность правителей отдаленных территорий и порождало сепаратистские тенденции.

Нечто подобное должно было иметь место и в Скифии эпохи Атея, раскинувшейся от Дона почти до Балкан и далеко на север от Черного моря. В этих условиях борьба центростремительных и центробежных факторов была практически неизбежна, а относительная целостность государства во многом опиралась на авторитет, божественную харизму верховного царя. Однако во 2-ой половине IV в. до н.э., судя по датировке таких поистине царских курганов-исполинов как Чертомлык, Козел, Огуз и Александропольский, за короткий период умирает сразу несколько верховных правителей Скифии. Возможно, в одном из этих курганов покоился и прах Атея, погибшего почти в столетнем возрасте во время битвы с войсками отца Александра Македонского Филиппа. В таком случае, весьма преклонный возраст должны были иметь и его преемники, что объясняет их недолгое правление. В любом случае, быстрая смена верховных царей должна была повлечь за собой серьезный управленческий кризис, затруднивший необходимое противодействие другим негативным политическим, экономическим и природно-экологическим факторам. Все это и привело к распаду Великой Скифии.

Но сами скифы не исчезают с исторической арены. Их племена еще долго контролируют Нижнее Поднепровье, Крым и Добруджу, хотя и теряют навсегда политическую гегемонию в Северном Причерноморье, которая переходит к сарматам.

Впрочем, все затронутые выше моменты будут подробнее рассмотрены в последующих разделах данной работы.