Последний день страха.

После 12 ночи собралось чрезвычайное собрание Государственного совета, где Николай зачитал манифест. Затем рано утром – присягнули министерства и ведомства. Затем – началась присяга в гвардии. Фелькнер – генерал-лейтенант лейб-гвардии саперного батальона, входивший впоследствии в ближайшее окружение императора – так писал об утре наступившего 14 декабря: «… Противоречащие слухи о намерении нового императора отказаться от престола в пользу брата своего великого князя Николая Павловича и неизвестность волновали жителей столицы. Это было тяжелое время; уныние и печаль были общие; бессознательное предчувствие томило петербуржцев, предвещая им важные события в ближайшем будущем. Предчувствия эти действительно скоро сбылись… Революционная пропаганда – тайно, но быстро распространившаяся по России в последние годы царствования Александра I, - решилась воспользоваться этим смутным и тревожным временем для приведения в исполнение своих замыслов»¹¹. После присяге в народе тут же стали распространяться слухи, Фелькнер описывает первую реакцию: «Первое чувство удивления <…>сменилось чувством радости, когда мы узнали, что великий князь Николай Павлович <…>, которого все чины от командира до последнего солдата искренне любили и были беспредельно преданы, сделался императором. Он также сердечно любил своих саперов, неутомимо занимался их фронтовым инженерным образованием, как отец-командир, входил в их нужды и гордился их успехами, как своим созданием»¹². Как мы видим, сведения Фелькнера идут в разрез с некоторыми сведениями о том, что Николая в гвардии не любили, что он вообще не умел управлять людьми и т.д. Фелькнер был приближенным Николая и, конечно, высказывал близкую ему точку зрения, но, тем не менее, эта точка зрения была самостоятельной и отличалась от того, что говорили «в народе». Этим и интересны нам «Записки» Фелькнера. Другим источником по истории восстания, который помогает нам лучше понять Николая и всю сложившуюся ситуацию – «Записки» самого Николая Павловича. Эти источники выражают искренний взгляд, взгляд совершенно отличающийся от того, что привычно слышать о роли Николая в восстании декабристов. «Жестокий деспот», «Нечеловек», «Палач» - именно так изображают Николая многие историки и представители т.н. революционного крыла. Трагедия декабристов ясна и была неоднократно описана. Обратимся же теперь к трагедии Николая. 14 декабря, несмотря на внешнюю победу, было трагедией внутренней, оставшейся в душе и в памяти императора на всю оставшуюся жизнь. За несколько дней до восстания и именно 14 декабря Николаем правило два страха: 1) страх смерти, когда престол уже ждал его; 2) страх хоть в чем-то уронить свое только что заявленное монаршее достоинство. Вот почему Николай не использовал единственный шанс, который мог предотвратить кровопролитие: предстать перед восставшими и самому говорить с солдатами и офицерами (как сделал он спустя почти шесть лет во время холерного бунта, когда один на лошади врезался в толпу. Но это был уже другой Николай, переживший 14 декабря). Теперь посмотрим, как это происходило.

Итак, в народе стали распространяться слухи о том, что несколько гвардейских полков отказались присягать Николаю из-за того, что якобы Константин (которому присягнули 7 декабря) не намерен отказываться от престола и на днях приедет в Петербург из Варшавы. В конце концов, конно-артиллеристы присягнули Николаю, окончательно убедившись в том, что их обманывали, увидев прибывшего в Петербург Михаила Павловича, который рассказал им об отречении Константина. Тем не менее, действия начинались, и уже не могли быть предупреждены. Когда Московский полк выстраивался на полковом дворе для принесения присяги, два офицера (Штабс-капитаны: князь Щепин-Ростовский и М.Бестужев) призвали солдат своих рот не присягать, заверяя, что их обманывают. Князь Щепин-Ростовский тяжело ранил сабельными ударами в голову полкового командира генерал-майора барона Фредерика, старавшегося вразумить солдат, затем – бригадного командира генерал-майора Шеншина и батальонного командира полковника Хвощинского. Этот поступок и «дальнейшие уговоры мятежных офицеров и их сообщников восторжествовали окончательно и увлекли московцев к явному возмущению <…>. В народе почти никто не знал еще о вступлении на престол императора Николая Павловича, поэтому толпы не полагали, что они без ведома для себя поддерживают замыслы заговорщиков»¹³. К Сенатской площади со всех сторон стали стекаться толпы народа с криками: «Ура, Константин!». Тогда Николай решил, что нужно действовать: «Надо было мне выиграть время, дабы дать войскам собраться, нужно было отвлечь внимание народа чем-то необыкновенным – все эти мысли пришли мне как бы вдохновением, и я начал говорить народу, спрашивая, читали ль мой манифест. Все говорили, что нет; пришло мне на мысль самому его читать. У кого-то в толпе нашелся экземпляр; я взял его и начал читать тихо и протяжно, толкуя каждое слово. Но сердце замирало, признаюсь, и единый Бог меня поддержал»¹⁴. Все это было оттого, что «высочайший манифест о вступлении на престол, напечатанный ночью, был прочитан в церквах довольно поздно, после обедни, перед молебствием, и только весьма мало экземпляров его было роздано в народе, а потому большинству населения было совершенно неизвестно отречение от престола Константина Павловича»¹⁵. Выслушав манифест, толпа с криком «Ура!» стала бросать вверх шапки. В это время подошел к государю начальник штаба гвардейского корпуса генерал-майор Нейдгардт и сообщил о том, что несколько рот лейб-гвардии Московского полка заняли Сенатскую площадь. Какова была реакция Николая? «Государь со спокойствием духа в кратких словах передал окружавшему его народу <…>, ближайшие к нему толпы падали на колени, целовали руки и ноги его, и вся масса народа кричала, что <…> разорвет на части всех тех, кто осмелится восстать против него. <…> Государь <…> поблагодарил его [народ] за изъявление любви; но, вместе с тем, запретил словом или делом вмешиваться распоряжения <…> властей, которым одним должно быть предоставлено унять волнения и привесть к покорности бунтовщиков». ¹⁶ Был приказ уступить место прибывшему первому батальону лейб-гвардии Преображенского полка. Батальон отвечал на приветствия государя криками: “Ура!», «Рады стараться!». Государь спросил, готовы ли они умереть за него и идти за ним, куда он пожелает? «Рады стараться!» - повторяли преображенцы. «Минута единственная в моей жизни! - Вспоминал государь. – Никакая кисть не изобразит геройскую, почтенную и спокойную наружность сего истинно первого батальона в свете, в столь критическую минуту».¹⁷ Молодой император неплохо владел собой. Письмо его, написанное сестре, герцогине Саксен-Веймарской, заканчивалось словами: «Наш ангел должен быть доволен – воля его исполнена, как ни тяжела, ни ужасна она для меня». Это письмо человека, «который гордится своим подчеркнутым мужеством и солдатской выдержкой, и вовсе не говорит о спокойной готовности встретить опасность».¹⁸ Николай осознавал себя противостоящим некоей грозной силе, опасность понималась им близкой и неотвратимой. «Надо отдать должное Николаю, - пишет Я.Гордин. – Он сумел взять себя в руки и <…> привести в боевую готовность те две части, которые к этому времени присягнули: преображенцев и конногвардейцев. Овладеть собой было ему нелегко – он пока не знал ни масштаба, ни <…> цели заговора. Он мог ожидать массового неповиновения, резни. Перед ним, конечно же, встали апокалиптические картины <…> - империя в огне, крови, развалинах». ¹⁹

Когда государь оставил у здания Главного штаба первый батальон лейб-гвардии Преображенского полка, тогда со стороны Сенатской площади послышались выстрелы. Государь сам двинулся туда. Причина выстрелов была следующая: санкт-петербургский генерал-губернатор граф Милорадович спросил у государя разрешения отправиться к мятежным солдатам, чтобы вывести их из заблуждения. Получив разрешение, граф сел на лошадь и в сопровождении одного лишь адъютанта поручика Башуцкого, следовавшего за ним пешком, проехал через густую толпу народа и стал уговаривать людей возвратиться к своему долгу, объясняя, как недостойно их обманули. В это время раздался выстрел. «Зарядив ружья, мы пошли вперед. - Вспоминает Николай. – Тогда со мной были генерал-адъютанты Кутузов, Стрекалов, флигель-адъютант Дурново и адъютанты мои – Перовский и Адлерберг. Адъютанта моего Кавелина послал <…> в Аничкин дом, перевезть детей в Зимний дворец. Перовского послал я конную гвардию с приказанием выезжать ко мне на площадь. В сие время услышали мы выстрелы, и вслед засим прибежал ко мне флигель-адъютант князь Голицын <…> с известием, что граф Милорадович смертельно ранен». ²⁰ В скором времени, направляясь к Сенатской площади, заметил перед собой Николай офицера Нижегородского драгунского полка: «Черным обвязанная голова, огромные черные глаза и усы, и вся наружность имели что-то особенно отвратительное». ²¹ Николай, не зная, с какой целью он был тут, спросил его: «Кто он такой и чего желает?». На что получил ответ, что офицер этот – Якубович, и что решил он вернуться к Николаю, узнав, что восставшие - за Константина. Также Якубович сообщил Николаю, что Московский полк почти весь участвует в бунте. Уже позже Николай узнал, что настоящее намерение этого офицера было – узнавать таким образом, что делалось в правительственном лагере и «действовать по удобности». Из толпы вторично раздавались выстрелы, направленные против командира гвардейского корпуса храброго престарелого генерала Воинова, когда он пытался вразумить восставших. Затем было донесено государю, что гвардейский экипаж, за которым был послан флигель-адъютант Бибиков, также возмутился и присоединился к мятежным ротам: «Бибиков <…> был ими схвачен и, жестоко избитый, от них вырвался и пришел ко мне; от него мы узнали, что Оболенский предводительствует толпой».²²

Восстание набирало обороты (к Московскому полку присоединялись и другие участники восстания), входило в свою решающую фазу. И, тем не менее, Николай продолжал колебаться, не зная, как ему действовать. Об этом говорят два следующих факта: просьба четырех рот Московского полка напасть на восставших, мирные действия государя по отношению к лейб-гренадерскому полку.

1)Итак, государь в сопровождении графа Бенкендорфа поехал на Сенатскую площадь, чтобы принять меры к подавлению мятежа. В этот момент раздалось еще несколько выстрелов и, возвращаясь назад, на Адмиралтейской площади государь встретил четыре роты 1 и 2 батальона лейб-гвардии Московского полка, которые были приведены туда великим князем Михаилом Павловичем. Вот, как обстояло дело: эти роты не последовали за остальными восставшими, а остались в казармах, но, несмотря на увещевания начальника пехоты Бистрома и других, упорно отказывались присягать, полагая, что их обманывают. Михаил Павлович был шефом полка и начальником 1-ой гвардейской пехотной дивизии, в которой состоял тогда Московский полк. «Великий князь подробно объяснил обманутым солдатам все истинные обстоятельства воцарения <…> брата и успел вывести их из заблуждения, в которое их ввели заговорщики».²³ Еще более желая вразумить и успокоить их, Михаил сам при них принес присягу, после чего лично привел их на Адмиралтейскую площадь. Казалось бы, изначальная неудача – обернулась удачей для Николая. Офицеры бросились к Николаю и стали умалять дозволить им напасть на мятежников. Государь же до последнего надеялся, что можно обойтись и без пролития крови и не выполнил просьбы офицеров. В знак же доверия и искренности чувств прибывших рот приказал поставить их у угла забора Исаакиевского собора, против мятежников. Так действия Николая, с одной стороны, рисуют его реакции общения с подчиненными ему полками, проявляя к ним уважение и благодарность, что было одной из причин победы Николая. С другой стороны, из этого события видно, что Николай старается обойтись без вооруженного сопротивления. Это был не единичный случай. Вслед за вышеописанным событием последовало еще одно.

2)Началась атака конногвардейцев под предводительством генерала Орлова против мятежников. Ряд атак оказался неуспешным, так как площадь покрывал лед, кони – спотыкались, скользили, падали. Мятежники встречали эти атаки огнем, многие были ранены. Не сумев разогнать бунтовщиков, Орлов отвел свой полк назад. «Теперь еще настоятельнее выказалась необходимость положить конец, увеличившейся от безуспешности кавалерийских атак, дерзости мятежников, грозивших общественному спокойствию столицы»²⁴. Государь послал за артиллерией, а сам поехал на Адмиралтейскую площадь, принять окончательные меры к подавлению мятежа. Перед зданием Главного штаба увидел Николай в беспорядке со знаменами без офицеров толпу лейб-гренадерского полка, которые, не сумев овладеть Зимним дворцом, направлялись на Сенатскую площадь. Государь, не зная их умысла, скомандовал: «Стой!». На что они отвечали криком: «Мы за Константина!». На что Николай не стал применять к ним никакого наказания, ответив: «Когда так – то вот вам дорога», указывая в сторону Сенатской площади. Приказал окружавшим его войскам расступиться и пропустить лейб-гренадеров, которые достигли Сенатской площади и присоединились к восставшим. «К счастию, что сие было так, ибо иначе бы началось кровопролитие под окнами дворца, и участь наша была бы более, чем сомнительна. Но подобные рассуждения делаются после; тогда же один Бог меня наставил на сию мысль»²⁵.

Таким образом, как в первом, так и во втором случае, Николай выступает, как сторонник мирных действий. Но при этом – нужно было действовать решительно. Вернемся к событиям, происходившим на Сенатской… Выстрелы мятежников ранили многих из Конной гвардии…Ротмистр Велио лишился руки… «Надо было решиться положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться черни, и тогда, окруженные ею войска, были б в самом трудном положении <…>. Тогда генерал-адъютант Васильчиков, обратившись ко мне, сказал:

- Ваше Величество, нельзя терять ни минуты; ничего не поделаешь: нужна картечь! <…>

- Вы хотите, чтобы я пролил кровь моих подданных в первый день моего царствования? <…>

- Чтобы спасти Вашу империю – отвечал он мне»²⁶.

Были сделаны следующие распоряжения. Из привезенных на Адмиралтейскую площадь четырех орудий три под командой Бакунина были поставлены против бунтовщиков. Четвертое же было отослано к отряду великого князя Михаила Павловича. Орудия приказано было зарядить картечью. Конный полк был отодвинут вправо; конно-пионерный эскадрон – на Английскую набережную. Николай до последнего надеялся, что это движение и приготовления к действию артиллерии образумят бунтовщиков: «Вся во мне надежда была, что <…> устрашатся <…>и сдадутся, не видя себе иного спасения. Но они оставались тверды <…>. Наконец, послал я генерал-майора Сухозанета объявить им, что ежели сейчас не положат оружия, велю стрелять <…>. Прежние восклицания были ответом, и вслед за этим – залп. Тогда, не виляя иного способа, скомандовал: «Пали!» <…>. Мятежники отвечали неистовым криком и беглым огнем».²⁷ Сведения о приказе стрелять в воспоминаниях самого Николая и в записках Фелькнера расходятся. Можно было бы это объяснить тем, что Николай не желает сам себя восхвалять, говорить о милости, но при этом прежде он не раз говорил о желании «не проливать кровь», что видно из цитат. Николай в своих «Записках» указывает на три последовательных выстрела, сделанных его команде, и об ответных выстрелах мятежников. Фелькнер же указывает на то, что вслед за тем, как государь скомандовал «Пали!», он уступил место сердечному зову, порывам милосердия и скомандовал: «Отставить!», и так повторилось еще раз. Фелькнер даже указывает на то, что в третий раз команда была дана не Николаем, а Бакуниным.

Государь еще какое-то время оставался на площади, лично отдавая приказания. Войска были оставлены на всю ночь для предотвращения возможного покушения. Распорядившись всеми мерами предосторожности, император возвратился в Зимний дворец, сопровождаемый толпами народа, оглашавшими воздух криками: «Ура!». Поблагодарив их за изъявление преданности, Николай сошел с коня и приветствовал саперный батальон. Рассказав им ход несчастных событий этого дня, государь благодарил их за верность и усердие, которые обещал никогда не забыть. «Если я видел сегодня изменников, - сказал Николай, - то, с другой стороны, видел также много преданности и самоотвержения, которые останутся для меня всегда памятными».²⁸

События 14 декабря носили противоречивый характер не только для Николая, но и для будущего страны. К 9 часам вечера был потребован караул к дверям Государя Императора. В течение всей ночи на главную гауптвахту не переставали приводить арестованных заговорщиков, которых, по большей части, тотчас же после привезения, вводили прямо в кабинет государя, который лично их опрашивал, после чего задержанных везли в Петропавловскую крепость. Закончился последний день страха для Николая.