4. Убийство души

Было бы возможно сделаться, до некоторой степени, хозяином души своего ближнего и таким образом обеспечить себе — за счет этой души — более долгую жизнь или любые дру­гие преимущества, имеющие отношение к по­тусторонней жизни.

Daniel Paul Schreber

Несомненно, некоторые из приведенных наблюдений далеки от наблюдений Шребера, но одна общая проблематика может их объединить — с различением степеней их различия, — а именно проблематика разрушительного нарциссизма и значения реалий детского периода в его генезе.

В первой части данной работы («Мертвый ребенок») я указал на роль, за пределами скорби, чрезмерно репрессивного родительского Сверх-Я, которое не­безразлично для генеза либидо: с момента начала слишком механически отре­гулированного кормления младенца без учета его потребностей¹; проходя через критическую фазу воспитания сфинктеров: слишком рано навязанное — до того, как созревание младенца позволит ему принять на себя самого эту функцию, ко­торая позволяет контролировать наружное и внутреннее и импульсивное наси­лие, — оно может породить чувство, что часть психического остается посторон­ней (далее мы увидим последствия этого в случае подтвержденной паранойи); наконец, чрезмерное подавление всяких проявлений сексуальности, начиная с мастурбации. Из такого чрезмерного давления вытекает недостаточность нарциссической поддержки с ее депрессивной или смертоносной окраской.

Вместе со случаем Амедея (убивают ребенка) мы преодолеваем один шаг в направлении к деструкции. Его фобия влечения вытекает во многом из недостаточной защиты от материнского возбуждения (кожа-Я). Из-за отсутствия этого защитного барьера — первого этапа к генезу компонентов структуры личности, в том числе защитного Сверх-Я, — мы оказываемся во время вспышки симптома в замеша­тельстве при интрузии устрашающих имаго, осложненной наличием беспокоя­щих или насильственных субститутов отца; инцестуозное обольщение матери представляет, между тем, наиболее фундаментальное насилие.

Значение реальных особенностей некоторых родителей не следует недооценивать. Заимствование психиатрических понятий для характеристики стадий или моментов развития, каким бы оправданным оно ни было, могло стереть существу­ющие различия между патологическим и более гармоничным развитием и в итоге банализировать

¹ При более выраженном непонимании этого приходят к «дисквалификации» потребностей, столь частых в психотических и близких к ним состояниях, что ведет к аберрации желаний (Racamier, 1980).

373

ненормальное психическое страдание в вероятно травматических ситуациях. И это могло также замаскировать роль этих обстоятельств и лиц в генезе этих страданий.

Леонард Шенголд собрал под названием «Rat People» («Люди Крысы») различные клинические картины (и не только невроза навязчивостёй), вызванные реальным насилием родителей, которое может доходить до физической распра­вы. Он настаивает на необходимости стимулировать психизм этих детей, подверг­шихся воздействию терроризирующей атмосферы в семьях, которые могут быть порой положительными в других отношениях (Shengold, 1967,1971, 1982). С этим сближается замечание Фройда, показавшего в случае обсессивного невроза преж­девременное созревание Я с ранним сверхинвестированием мысли в качестве за­щиты от угроз интрузии. Нарциссическая ярость некоторых пациентов является следствием чрезмерного давления архаического Сверх-Я, если только еще можно назвать Сверх-Я такое образование, которое не играет больше никакой защитной роли, сохраняя от нее только власть; оно может стать своего рода внутренним ме­ханизмом разрушения. Роль психоаналитика в этом случае — быть свидетелем детского страдания, прежде не распознанного, связанного с травмами, вовлекаю­щими в горе, в разлуку, обольщение или насилие. Этот анализ требует много вре­мени, чтобы можно было приблизиться к ужасу прошлого и позволить принять эту реальность детского периода, даже исправить ее, если это возможно; и чтобы, открывая порой лучшие идентификации, перейти от угрозы уничтожения к проблематике кастрации.

Гомосексуальная структура Норбера была результатом отсутствия у его матери влечения к мужчине, ведущего к провалу первичной истерии и недостаточной инвестированности маленького мальчика как будущего мужчины. Это расстройство половой идентичности — и, следовательно, просто идентичности — можно также рассматривать как вытекающее из чрезмерного давления безжалостной власти.

Так мы постепенно приближаемся к понятию убийства души, разработанного знаменитым президентом для себя самого. Фройд в своем исследовании о Шребере 1911 года попытался прояснить его, но не преуспел в этом. Поэтому мы рассмотрим более подробно текст самого Шребера, для которого убийство души является «ос­новным понятием», инициатором которого является Флексиг, объект его трансфе­ра, с бредовой проекцией на генеалогию двух семей. «Было бы возможно сде­латься, до некоторой степени, хозяином души своего ближнего и таким образом обеспечить себе — за счет этой души — более долгую жизнь или любые другие пре­имущества, имеющие отношение к потусторонней жизни». Не осуществила ли что-то в этом роде мать Андре, которая завела ребенка, лишенного отца, не для того, чтобы он жил своей собственной жизнью, но для того, чтобы он восполнял ее недо­статочный нарциссизм, чтобы он был осужден поддерживать существование своей матери? Что, как не это, сделала мать Норбера, с ее чрезмерной ригидностью и обес­цениванием мужчин, порождая сына, который был бы ее дополнением, предназна­ченным для ее собственной охраны? Не удивительно, что в этих обстоятельствах Норбер, под властью материнского бисексуального имаго, имел чувство, что его гип­нотизируют, и переживал в некоторые моменты истинный синдром воздействия.

Это перекликается со Шребером: «Я вновь вспоминаю "Фауста" Гете, "Манфреда" Байрона, "Вольного стрелка" Вебера и т. д. Обычно главная роль отводится дьяволу, который убеждает человека заключить договор, подписанный

каплей крови, и продать свою душу за обещание какого-либо земного блага, без того чтобы, по правде говоря, было ясно видно, что же дьявол собирается делать с пойманной таким образом душой, если только не допустить, что, пытая душу (что вполне в его природе), он получает вполне специфическое удо­вольствие».

Ребенок рождается незрелым; в понятиях этологии и интерактивного эпигенеза, он нуждается для поддержания самого себя в присутствии и в любви матери и отца, для которых он представляет собой врожденный «круг обязанностей», Над колыбелью новорожденного склоняются феи — родители, когда они достаточно доброжелательны, — способные мечтать о счастливом будущем для этого ребен­ка. Но нередко бывает, что к этому хору присоединяются злые феи и строят коз­ни: у родителей есть и другое лицо, поскольку сохранение их нарциссизма входит в противоречие с запросами ребенка. В лучшем случае забота родителей о самих себе и своей сексуальности служит стимулом для ребенка (первичная истерия). Но история Эдипа начинается с того, что его оставляют со связанными ногами па берегу Киферона: его родители, опасающиеся в соответствии с предсказаниями оракула за свою жизнь, символизируют тех, которые не могут преодолеть фунда­ментальное насилие своего нарциссизма (Bergeret, 1984) из-за отсутствия доста­точной жертвенности (женский мазохизм), позволяющей ребенку жить и расти. Может случиться так, что именно демонические силы склонятся над новорож­денным, если его родители, которые не могут взять на себя роль его защитников, само его существование используют для своих собственных целей. Показателен случай транссексуалов: можно видеть, как их матери подчиняют тело и душу маль­чика своему желанию до такой степени, что навязывают ему другой, чем его природный, пол в истинном безумии вдвоем (folie a deux).

Общую черту «Фауста» Гете, «Манфреда» Байрона, «Вольного стрелка» Вебера составляет вмешательство дьявола, для которого характерно желание пе­ревернуть миропорядок. Фауст символизирует желание всякого стареющего муж­чины вновь стать молодым и вернуть былую половую энергию. В драме Гете он — двойник Мефистофеля в той мере, в какой он хочет преступить законы челове­чества, обращая вспять ход времени. Но он остается человечным и после своей смерти; благодаря своей жертве он преобразится и будет искуплен. Фауст, заключая договор с дьяволом, обладает, как взрослый, свободой заключить это пари, в котором залогом будет его судьба; в то время как ребенок, лишенный инвести­рования со стороны родителей, которое позволяет ему создавать свою «душу», претерпит разрушение, не имея возможности ему противостоять. Его существо­вание посвящено кому-то другому — порой еще до рождения — в дьявольском ниспровержении вследствие договора, которого он не заключал. Ему будет труд­но избегнуть этого жребия, брошенного с самого начала, и, возникая из ужаса, попытаться осознать его и умертвить примитивное имаго, чтобы достичь больше свободы и наслаждения.

Фройд, в конце своего «Шребера», начинает удивительный диалог с Президентом, подчеркивая некоторые аналогии его бреда с психоаналитической тео­рией. Не продолжает ли он его несколькими годами позднее, разрабатывая тему убийства отца первобытной орды — спроецированного из индивидуальной истории на предысторию человечества,

375

— которое в какой-то мере отвечает убий­ству души, проецируемому Шребером на самые истоки? Фройд обозначил эту параллель в 1911 году, задавая себе вопрос, не является ли «убийство души» первоначально самообвинением. По правде говоря, это последнее стало бы ско­рее провалом и поворотом в другом направлении дьявольского первого: паде­ние сфинкса, которым отмечено пришествие лица в своего рода втором рожде­нии, характеризуемом процессами — никогда не заканчивающиеся — индивидуации и дифференцирования полов. Такое событие может переживаться лишь после удара, проецируемого в прошлое, — совсем как его преждевременные роды. Ког­да душа Шребера убита в зародыше противодействием Эдипову комплексу и насилием со стороны родителей, знаменитый президент обречен в неистовом аутоэротизме своего мышления заменять детей, которых он был лишен, порождением новой расы, происходящей только из его духа; он осужден каждое мгновение умирать и возрождаться, наслаждаться и страдать в бесконечной агонии.

Уже после появления работы Фройда в 1911 году стали известны некоторые обстоятельства детства Шребера. Труды его отца, знаменитого врача и воспита­теля своего времени, показывают нам воистину сурового педагога, почти мучи­теля, и заставляют предполагать, что первым преследователем, который скры­вается за Флексигом, был именно этот человек, который воспитывал своего сына в строгости при постоянной фрустрации всех его потребностей, в соответствии с паранойяльной программой. Д-р Шребер проводил по отношению к ребенку систематическую репрессивную политику: так, с первых месяцев жизни младе­нец получал холодные обмывания, а с 4-5 лет принимал только холодные ван­ны. Слезы следовало подавлять. Когда ребенка били, он должен был сопровож­дать движениями своей руки руку того, кто его наказывал. Ему также должны были внушить искусство аскетизма: он никогда не получал никакой еды вне трех трапез, имевших место в определенное время; садизм достигал того, что настаива­ли, чтобы кормилица с ребенком на коленях принимала пищу, не давая ее ему. Одна из бонн нарушила этот запрет, поделившись с ним грушей, и была тут же уволена. Отец изобретал всевозможные ортостатические аппараты, настоящие псевдомедицинские оковы, предназначенные для выправления осанки ребенка. Некоторые даже носились и днем и ночью; их гравюрные изображения наводят на мысль, что часть из них имела целью подавить мастурбацию. Пусть не думают, что это были лишь теории для учебника; Шребер-отец дает в своих книгах при­меры применил своих методов к своим собственным детям; по поводу одного из последних, которым вполне мог бы быть Даниэль-Поль, он пишет: «Ребенок при­вык с самого раннего возраста повиноваться мне абсолютнейшим образом» (Мес1ег1апс1, 1959, 1960).

Нидерланд сближает некоторые симптомы, описанные президентом, с метода­ми иммобилизации, предложенными его отцом. Стеснение в груди, описанное в «Мемуарах», заставляет думать о действии железных прутьев, прикрепленных к столу и к груди ребенка, чтобы ограничить его движения и заставить держаться прямо; когда Д.-П. Шребер говорит о «машине для заключения головы в корсет, которая охватывала мою голову наподобие тисков», можно припомнить своего рода каску, Kopfhalter, которая носилась один или два часа в день и была призвана обеспечить

правильное развитие черепа и, в особенности, челюстей, подбород­ка и зубов; изобретение Б1ребера-отца — этот аппарат должен был придать «определенную жесткость голове». Неудивительно, что после такого режима мы видим, что Шребер-сын оказался обреченным на аутоэротизм, не дающий ему ни секунды передышки, что встречается в различной степени у пациентов, подвергавшихся тяжелым ранним фрустрациям (самогипноз, психические компульсии, психосоматические расстройства, особенно в мочеполовой сфере, и т. д.).

Для состояний нарциссических, психотических или перверсных это постоянное напряжение представляется мне характерным — даже с инверсией модели галлюцинаторного удовлетворения желания: ищут именно напряжения, которое стано­вится источником наслаждения, тогда как разрешение его — проблематично или потеряло ценность.

Можно было бы испытать сильную тревогу по поводу отца, читая у сына: «Бог не понимает живых», заметив вместе с Фройдом, что занятия отца объясняют особенности шреберовского Бога, и подчеркивая вместе с ним критику, содержащуюся в бреде Шребера: «Можно ли вообразить иронию более горькую, чем утвер­ждение, что такой-то врач ничего не понимает в живых и умеет управляться лишь с трупами?» (ср. с тем, что всякий бред содержит частичную правду).

Уже говорилось, вслед за Фройдом, о важности черт анальной стадии в генезе бреда Шребера: чудом исцеленный-испражненный. Его дефекация под влиянием божественных лучей вновь иллюстрирует противодействующий аутоэротизм Шребера: массы выталкиваются то вперед, то назад, или же анальное отверстие остается запачканным после дефекации; мочеиспускание также нарушено. Когда душа воспитывается как метафора тела и его отверстий и границы Я устанавливаются с разлучением матери и ребенка путем успешного овладения навыками опрятности, защитная фиксация параноика на анальном нарциссизме вытекает из ранних принуждений, направленных на Я ребенка не согласованно с его созреванием; отсюда — разрушение разума и беспорядок в мыслях, против чего Шребер борется с помощью сверхинвестирования своего мышления, организуя неоконструкцию своего бреда. Неудача анальной стадии и поворота влечений к насилию в конструктивном направлении вызывает представление Шребера о его транс­формации в экскремент или труп.

Имеет место также неудача индивидуации: недостаточность границ Я позволя­ет Шреберу воспринимать свои собственные мысли как посторонние в виде галлюцинаций. Вместо того чтобы дифференцироваться в то, что стало бы идеалом Я и Сверх-Я, нарциссический двойник, происшедший из отношения мать—дитя, терпит неудачу в создании инструмента мышления, который позволяет вести ди­алог с самим собой, и превращается здесь в механизм для оказания влияния, перепутанный с собственным телом.

Отец Шребера как воспитатель, по-видимому, принял материнские функции и, можно предположить, выбрал женщину, точно выполняющую его инструкции, откуда и смешение ролей родителей. Место, которое Шребер отводит Флексигу, смогло укрепить Фройда в его тенденции подчеркивать здесь отцовское имаго, придавая исключительно отцу природу божественных лучей, не останав­ливаясь, например, на женском роде немецкого слова Sohne, солнце, которое Шре­бер однажды называет «шлюхой».

377

У бийство души отсылает через удаление Бога к уничтожению (Шребер говорит также о душевном крахе) и к бредовой идее конца света, интерпретируемой Фройдом как проекция внутренней катастрофы Я. Фройд не упоминает здесь об опасной близости с архаическим материнским имаго; но он напоминает об этом, обращаясь к Гете и к Вагнеру: когда Фауст (двойником которого является Мефистофель) изрекает проклятие миру и хор духов обсуждает мир, который рассыпа­ется в прах, Фройд добавляет в виде замечания: «Конец мира, мотивируемый ина­че, происходит на вершине любовного экстаза (ср. "Тристан и Изольда" Вагнера): именно здесь не Я, но единственный объект абсорбирует все инвестирования, которые в ином случае относятся к внешнему миру». Кто не знает последние стихи сцены смерти Изольды:

Скрытая ассоциация Фройда могла бы быть следующей: конец мира Шребера, проекция на мир психотической катастрофы, является поглощением; и предположенным Вагнером инцестуозным поглощением, возвращением к матери. В любов­ной связи реальность объекта — отличного от матери — позволяет фантазму чер­пать в теле матери и возвращаться из него. В то время как в абсолютном инцесте, к которому стремится психоз, бессознательное становится из-за недостаточности генитальных ассоциаций преследователем и несет смерть — без высшей радости сплетенных в объятиях любовников; и блаженство президента — это неистовые компульсии аутоэротизма, который принуждает его постоянно умирать и возрождать­ся. Ссылка Фройда на Тристана соответствует ссылке Шредера на стихотворение Гете «Рыбак», который также выражает страх быть поглощенным матерью (№Нг1е, 1961).

Катастрофа (или угроза краха или уничтожения Я) явилась бы в этом случае результирующей столкновения с всемогущим материнским имаго. Ностальгия по материнскому телу истоков, переживаемая во сне как восстанавливающая и в подвижных регрессиях как благоприятная (в этом случае имеются эдиповы иденти­фикации достаточные, чтобы обеспечить всплытие), принимает в психозах, на­против, черты тенденции к абсолютному — и разрушительному — инцесту в той мере, в какой недостаточность эдипова треугольника не позволяет сделать эту регрессию обратимой.

Итак, мы подчеркнули травмирующее значение некоторых фактов детского периода, когда недостаточность опекунской роли родителей (вследствие отсутствия, обольщения, инцеста или насилия) препятствует укреплению нарцис­сизма ребенка в различных формах вплоть до убийства души в случае Шребера. Нарциссическое измерение, которое является составляющей любого лечения, выступает здесь на передний план. Я имеет нарциссическую сторону самости, которая отсылает к конституции бытия в диаде мать-ребенок. Приведенные случаи ставят скорее проблему разрушительного нарциссизма или уничтоже­ния, а не проблему кастрации и показывают провал мазохизма (это больше не «избивают ребенка», но «убивают ребенка»). Первоначальная сцена отмечена печатью разрушения и смешения имаго.

Более чем объектное отношение, эти наблюдения напоминают о проблематике идентичности и переживания во времени. Вместо вопроса об истоках и смысле существования эдипова лица, эти случаи раннего травматизма порождают психическую констелляцию, в которой пораженная идентичность питает сомнение в самом существовании и даже со­здает угрозу ему самому.

379

СЕКСУАЛЬНОСТЬ

• Жанин Шассге-Смиржель. Женское чувство вины. О некоторых специфических характери­стиках женского Эдипова комплекса

• Джойс Мак Дугалл. Речь в защиту некоторой анормальности

• Жан Курню. Бедный мужчина, или Почему мужчины боятся женщин

381

Ален Жибо

ВВЕДЕНИЕ

Перевод с французского и научная редакция В. Л. Потаповой.

Необходимо отметить, что Фройд в своей теории Эдипова комплекса отводит центральное место мужскому началу и что он уделяет женскому началу гораздо меньше внимания. По его мнению, Эдипов комплекс возникает у девочки вследствие двойного разочарования: сначала объектного, затем нарциссического, ког­да она осознает различие полов и свою «кастрацию». Она воображает, что пенис наделяет мальчика ценностью, которой она лишена. Это порождает в ней чувство фрустрации и вины за то, что она мучительно рассматривает как неполноцен­ность. В произведении, написанном коллективом авторов и вышедшем в свет в 1964 году, Жанин Шассге-Смиржель и ее коллеги возобновили психоаналити­ческое изучение женской сексуальности, что в те времена было большой редко­стью. В этой книге проявилась забота о том, чтобы освободить женскую сексуаль­ность от предрассудков и мифов. Авторы поставили перед собой двойную цель: сохранить психоаналитическую строгость и повысить роль женщины и ее сексу­альной жизни.

В этой большой статье Жанин Шассге-Смиржель постаралась выделить аспекты женского Эдипова комплекса, которые отличаются от мужских и представля­ют собой источник специфической женской виновности по отношению к отцу и по отношению к матери, но не только как к сопернице. На основании многочис­ленных клинических примеров она со всех сторон рассматривает женский комп­лекс кастрации и значение «зависти к пенису» — первичного феномена, по мне­нию Фройда, в связи с его теорией фаллического сексуального монизма. Жан и II Шассге-Смиржель, которая в данном вопросе не согласна в Фройдом, рассматри­вает эту «зависть к пенису» как защиту от невозможности сохранять пассивность перед имаго прегенитальной матери. Фройд, размышляя о фаллическом сексу­альном монизме, в конце концов, вырабатывает такое представление о женской сексуальности, в котором женщина становится точной противоположностью бессознательной репрезентации архаической матери.

Для Джойс МакДугалл, которая также занималась проблемой женской сексуальности, понятие нормальности носит амбивалентный характер, поскольку оно является одновременно и одобрением, и осуждением. Если нормальность отсы­лает нас к ординарному, к соответствующему норме, то идея ненормальности от­сылает нас к патологии и отклоняющемуся от нормы. Приводя многочисленные примеры, Джойс МакДугалл задает себе вопрос о так называемых «нормальных» субъектах на психоаналитической сцене: она утверждает, что нормальность не может быть психоаналитическим понятием. Если существуют нормальные существа, то следует спросить себя, в чем состоит их нормальность

383

с психоаналити­ческой точки зрения. Ома также задает вопрос о том, существует ли нормальная сексуальность или же психоаналитические нормы. По мнению автора, «хорошая» нормальность могла бы быть результатом решения эдиповой проблематики. Для того чтобы начать анализ, «нормальный» субъект должен сначала начать стра­дать от своей нормальности, поскольку подобная «плохая» нормальность, будучи недостатком, поражает фантазматическую жизнь и отдаляет его от себя самого, Нормальность, возведенная в идеал, была бы вполне компенсированным психозом. Что касается Жана Курню, то он стремится дать разъяснения страху мужчин перед женщинами — страху, который уже у Фройда мог способствовать упомина­нию о «черном континенте» женской сексуальности и в теоретическом плане под­тверждать кажущуюся анатомическую реальность женской кастрации. По мне­нию Фройда, мужчины испытывают страх перед женщинами, поскольку женское начало провоцирует ужас кастрации. Убедителен ли данный аргумент? В действительности, по мнению Жана Курню, мужчины также отвергают эротико-материнскую женственность, которая сталкивает их с женским наслаждением, феноменами материнства и, что еще гораздо хуже, с женской гомосексуальностью — репрезентации которых они не могут иметь. Человеческое сообщество ценит фал­лическое, активное мужское начало и мешает мужчинам предаваться «женскому блаженству», о котором догадывался Шребер.

Жанин Шассге-Смиржель

ЖЕНСКОЕ ЧУВСТВО ВИНЫ

О некоторых специфических характеристиках

женского Эдипова комплекса

М ы здесь имеем расхождение с поразитель­ным утверждением Фройда, согласно кото­рому понятие «Эдипова комплекса», строго говоря, применимо лишь к ребенку мужско­го пола, и что «только у ребенка мужского пола имеет место фатальное роковое соеди­нение любви к одному из родителей и ненави­сти к другому как к сопернику». Мы вынуж­дены быть plus royalistae le roi¹.

Фройд. О женской сексуальности (1931)

Я не вижу никакой причины сомневаться в том, что в жизни девочки, как и мальчика, Эдипова ситуация в реальности и фантазме представляет собой решающее событие».

Джонс. Фаллическая фаза (1932)

Приходится с сожалением признать, что в своей теории Эдипова комплекса Фройд отводит отцу центральное место в Эдиповом комплексе мальчика и, в то же время, сильно преуменьшает его роль в Эдипе девочки. Действительно, если мы обратимся к работе Фройда «О женской сексуальности», ответом на которую была статья Джонса «Фаллическая фаза», то увидим, что позитивный Эдипов комплекс у девочки может и вовсе отсутствовать. А если он существует, то зачас­тую представляет собой точную копию отношения к матери, «за исключением того, что связано со сменой объекта, любовная жизнь едва ли приобретает хотя бы одну новую черту на второй фазе (фазе позитивного Эдипова комплекса)», — пишет Фройд в «Женской сексуальности».

¹ В оригинале текста данная фраза приводится на французском языке — большими ро­ялистами, чем сам король (фр.). — Примеч. Е. С. Смирнова.

385

Согласно Фройду, позитивный Эдип устанавливается у девочки не по причи­не ее любви к отцу и женских желаний, а вследствие ее мужских желаний, зависти к пенису, который она стремится получить у его обладателя — отца. Устано­вившись, наконец, он имеет тенденцию к своему упрочению, создавая «позиций» полной безопасности» («Женственность»), некую «гавань» («Угасание Эдипова комплекса»). Поскольку у девочки отсутствует страх кастрации, у нее нет при­чин ни отказываться от всемогущего Сверх-Я, ни создавать его «Угасание Эдипо­ва комплекса».

В период, предшествующий смене объекта и когда эта смена происходит, отец «совершенно не отличается от неприятного соперника» («О женской сексуально­сти»); к тому же, соперничество с отцом при негативном Эдипе не слишком выра­жено и не симметрично эдипову соперничеству мальчика за обладание матерью. Девочка не идентифицируется с отцом в своей гомосексуальной любви к матери.

Если мы оставим область нормального и невротического развития, чтобы обратиться к психозам, то обнаружим место гомосексуальности, отводимое Фройдом в теории бредовых состояний.

Желания пассивного подчинения отцу, опасные для Я, создают ядро бреда у мужчин. Среди них ведущую роль играет желание иметь ребенка от отца. Мы всякий раз поражаемся, что фактически то же самое желание иметь ребенка от отца, если оно возникает в ходе нормального развития девочки, согласно теории Фройда, является не первичным, связанным с самой женственностью, а вторичным — за­местителем зависти к пенису.

Парадоксально, но отец, по-видимому, занимает более важное место в психосексуальной жизни мальчика, чем девочки, будь он объект любви или соперник. К этому я вполне могла бы добавить, развивая до конца мысль Фройда, что отец значит для мальчика гораздо больше, чем когда-либо значил для девочки.

Но, обладая такими чертами гения, как подлинно научный дух, любовь к прав­де и великодушие, Фройд никогда не считал свои труды по женской сексуально­сти истиной в последней инстанции, оставляя возможность для дискуссий, при­глашая своих учеников последовать за ним в изучении «черного континента». Разве он не сказал, например, в заключение конференции, темой которой была «Женственность», одной из последних, посвященных данной проблеме: «Если вы хотите больше узнать о женственности, обратитесь к собственному опыту; спро­сите поэтов или же дождитесь, пока наука окажется в состоянии предоставить нам более глубокие и согласованные сведения».

Цель данной работы заключается в том, чтобы рассмотреть некоторые специфически женские характеристики эдиповой ситуации, не имеющие анало­гов у мужчин, попробовать прояснить их глубинные мотивы, сделать из них выводы и описать последствия. Поэтому попутно мне неизбежно придется затро­нуть многие связанные с психосексуальной жизнью женщины темы, такие как зависть к пенису, женский мазохизм, Сверх-Я, угасание Эдипова комплекса у де­вочки... Конечно, не может быть и речи о том, чтобы рассмотреть эти темы каж­дую по отдельности и, тем более, давать исчерпывающие ответы. К тому же нам придется выделить лишь те аспекты, которые напрямую связаны с затронутой здесь темой, имеют отношение к той же проблематике.

Учитывая большое количество обсуждаемых вопросов, мне неизбежно придется производить в изложении материала некоторые искусственные сокращения,

Так, я буду делать акцент на особом характере отношения девочки к отцу, не учитывая при этом должным образом длительную предысторию этого отношения и, в частности, проблемы идентификации, в свою очередь, связанные с гомосексуальностью, о которых пишет Джойс МакДугалл.

С другой стороны, трактовка некоторых женских позиций как «специфических» требует их сравнения с мужскими. Подобное сравнение может носить лишь имплицитный характер.

Большинство авторов психоаналитических исследований сходятся в признании того, что женщина проходит через многочисленные препятствия на пути к эдиповой и генитальной зрелости, и, как мы знаем, Фройд, изучая женскую тему, в конце концов, пришел к тому, чтобы вернуться к утверждению универ­сальной роли Эдипова комплекса в качестве «ядра неврозов».

Что касается авторов в целом, не разделяющих взглядов Фройда на психосексуальное развитие девочки, они выделяют в качестве главной проблемы страхи за собственное Я, с которыми девочка сталкивается, и нарциссические страхи, кото­рые пробуждает женская позиция.

Я же в данной статье хотела бы показать некоторые черты женского Эдипова комплекса, не имеющие аналога у мужчин, и то, что они являются источником специфического чувства вины, присущего женщине в определенный период ее психосексуального развития: период смены объекта.

Идеализация объекта в отношении девочки к отцу

Концепции Фройда и тех авторов, которые разделяют его взгляды на развитие девочки, а также авторов, которые их не разделяют (в первую очередь, Мелани Кляйн и Джонса), сходятся в том, что все они кладут фрустрацию в основание смены объекта, характеризующей эдипово развитие женщины.

Так, для Фройда Эдипов комплекс девочки представляет собой результат двойного разочарования, объектного в начале, а затем нарциссического, и прежде все­го, вследствие осознания девочкой своей «кастрации»: мать не дала ей ни любви, ни пениса, которые она хотела бы иметь. Именно зависть к пенису, источник ра­зочарования, теперь заменена желанием иметь ребенка, заместителя пениса, и это желание, согласно Фройду, подталкивает девочку к тому, чтобы обратиться к сво­ему отцу. Как известно, Мелани Кляйн и Джонс, напротив, полагают, что «Эди­пов комплекс девочки формируется не косвенно, благодаря мужским тенденци­ям, а непосредственно, при преобладающем влиянии женских инстинктивных элементов» (Мелани Кляйн «Детский психоанализ»). Девочка хочет, прежде все­го, инкорпорировать пенис, но не для того, чтобы иметь его, а для того, чтобы сде­лать из него ребенка (Джонс «Фаллическая фаза»). Несмотря на принципиаль­ный отказ признать вторичный характер женского Эдипа, эти авторы полагают, что эдипово желание девочки очень рано пробуждается и усиливается фруст­рацией, навязанной материнской грудью, которая в таком случае становится плохой. Именно плохой характер первого объекта в этих двух в остальном про­тивоположных концепциях и лежит в основе смены объекта: поэтому девочка отправляется на поиски объекта, способного обеспечить ей

387

недостающее нарциссическое и объектное удовлетворение. Второй объект: отец и его пенис, — будет в таком случае в силу, разочарования в первом объекте, неизбежно подвергаться процессу идеализации.

Фактически, вера в существование хорошего объекта, способного исправить все недостатки первого, становится необходимой, чтобы смена объекта имела место. Эта вера неизменно сопровождается проекцией всех хороших черт объек­та на второй объект, а также обязательным поддержанием, по крайней мере, вре­менным, проекций плохих черт объекта на первый объект. Подобный раскол становится основной движущей силой смены объекта, которая в его отсутствие лишается своего мотива. Он лежит в основе триангуляции у девочки, процес­са, на важности которого настаивала д-р Люке. Раскол, тем не менее, предпола­гает идеализацию второго объекта, если мы обозначаем так проекцию хороших в своей основе качеств.

Различные авторы отмечали процесс идеализации второго объекта у дево­чек. Например, Мелани Кляйн в своей книге «Зависть и благодарность» по поводу избытка негативных чувств к матери, заставляющих девочку отвер­нуться от нее, пишет следующее: «...Однако идеализация второго объекта — пениса отца и отца — может завершиться успешно. Такого рода идеализация про­исходит, главным образом, из-за поиска хорошего объекта».

Указанный процесс идеализации, приводящий к смене объекта, с моей точки зрения, тяжелым грузом ложится на психосексуальную судьбу девочки. Факти­чески он означает разъединение влечений, поскольку в момент смены объекта любой объект инвестируется либо полностью отрицательно (мать, ее грудь, ее фаллос) либо полностью положительно (отец и его пенис). Поэтому для поддерж­ки этого разъединения влечений девочка будет пытаться вытеснить и контринвестировать агрессивные влечения в отношении отца и его пениса. Результатом бу­дет специфически женское чувство вины, связанное с претворением в жизнь садистически-анального компонента сексуальности, по сути своей радикально противоположное идеализации.

Конфликтуализация отношения девочки к отцу будет зависеть от первоначального опыта с материнским объектом, а также особенностей, характерных для второго объекта.

Если в отношениях девочки с матерью преобладает хороший опыт и «нормальные», дозированные, постепенно возрастающие фрустрации, необходимые для образования прочного и гармоничного Я, и если, к тому же, отец обладает каче­ствами, обеспечивающими адекватную поддержку проекции хороших черт объек­та, и одновременно достаточной строгостью, девочка сможет, благодаря фрустра­циям, произвести смену объекта, осуществив бесконфликтные идентификации с матерью, и при этом идеализация второго объекта не будет опережать функцию, отводимую ему в решающий момент развития.

Обязательство обеспечить постоянство идеализации объекта и связанное с ним разъединение влечений будет не таким безусловным, а психосексуальность жен­щины сможет в таком случае развиваться в максимально благоприятных условиях.

Если же, напротив, первый опыт окажется неудачным, и второй объект не бу­дет обладать свойствами, благоприятствующими проекции хороших черт объекта,

создаются предпосылки для наиболее серьезных расстройств (расстройств характера, перверсий, психозов).

Чаще всего, однако, подобная позиция представляется мне почти что неотъемлемой от женской судьбы, смена объекта напрямую зависит от плохо дозирован­ных материнских фрустраций, а отец представляет собой крайнее средство, по­следний шанс установления отношения с удовлетворяющим объектом. В конце концов, отношение матери к дочери изначально несет некий недостаток, нор­мально ему присущий, связанный именно с сексуальной идентичностью матери и дочери, и д-р Грюнберже это показывает в своей статье о женском нарциссиз­ме, к тому же Фройд неоднократно подчеркивал, что только отношение матери к сыну могло бы в определенных случаях избежать «характерной для всех чело­веческих отношений амбивалентности».

В дальнейшем у меня еще будет возможность подробнее описать некоторые чер­ты отношения отца к дочери, которые позволят в какой-то степени понять, почему процессу идеализации второго объекта способствует само отцовское отношение.

Чаще всего отношение дочери к отцу, так или иначе, характеризуется более или менее выраженным поддержанием разъединения влечений, при этом агрессивные, садистически-анальные компоненты влечения подвергаются вытесне­нию и контринвестиции, второй объект должен сохраняться любой ценой. В то же время будет осуществляться поддержка контридентификаций с первым объек­том (с его плохими чертами).

К тому же, большинство авторов соглашаются с тем, что девочка испытывает большие по сравнению с мальчиками трудности в своем психосексуальном развитии... Показателем этого служит частота женской фригидности. Одного только чувства вины по отношению к эдиповой матери недостаточно для объяснения, поскольку она должна бы иметь некий аналог у мальчика.

Утверждать вслед за Мари Бонапарт, что причина заключается в более слабой либидной энергии женщины, или ссылаться вместе с Хелен Дойч на «конституциональные торможения»¹, или, как многие авторы, апеллировать к бисек­суальности, — все это, с моей точки зрения, означает уклоняться от выявления и интерпретации бессознательных факторов этой, как подчеркивал Джонс («Ранняя женская сексуальность»), главной задачи психоаналитика.

Некоторые авторы, напротив, не преминули отметить женскую идеализацию сексуальности, идеализацию, которая представляет доступный обычному наблюдению факт. Что мы можем думать о романтических мечтах юных девушек и даже зрелых женщин (недавнее социологическое исследование Эвелин Сюллеро показало, что тираж журнала, публикующего письма читательниц, состав­ляет 16 млн. экземпляров), боваризме, ожидании прекрасного принца, вечной любви и т. д. К примеру, Хелен Дойч в своей книге «Женская психология» отме­чает: «Подверженная интенсивному процессу сублимации, женская сексуаль­ность имеет более одухотворенный характер по сравнению с мужской».

«Процесс сублимации обогащает всю аффективную эротическую жизнь женщины, наделяя ее большим разнообразием черт по сравнению с мужчиной, он

¹ «Мы понимаем женскую фригидность как обусловленное особенностями конститу­ции торможение, не имеющее аналогии у мужчины» («Психология женщин»).

389

же, однако, создает угрозу достижению непосредственного сексуального удовлетворения. Конституциональное торможение сексуальности у женщины особенна, трудно преодолеть, поскольку вследствие сублимации эта сексуальность оказывается более сложной, чем просто желание освободиться от сексуального напряжения, свойственное мужской сексуальности в целом».

Поэтому Хелен Дойч подчеркивает «одухотворенный» характер женской сексуальности и говорит в этой связи о «сублимации». Мне кажется, что если бы речь шла об истинной сублимации, то процесс не завершился бы торможением, Я вижу здесь, скорее, реактивное образование, основанное на вытеснении и контр­инвестиции компонентов влечения, по сути своей противоположных идеализации, духовному, возвышенному, я имею в виду садистически-анальные влечения.

Я попробую здесь показать действие вытеснения садистически-анальных влечений на осуществление психосексуальности женщины.

Не вдаваясь в дискуссию о понятиях активности и пассивности, и еще менее, о природе инстинкта смерти, я все же напомню несколько положений Фройда.

Говоря о сексуальности в целом (а не только о мужской сексуальности), Фройд в работе «По ту сторону принципа удовольствия» пишет, отсылая к «Трем очеркам»: «Мы всегда утверждали, сексуальный инстинкт содержит садистический элемент... в конечном счете, а в так называемой генитальной фазе, когда зачатие и рождение потомства становится главной целью любви, садистическая тенден­ция подталкивает индивида овладевать сексуальным объектом».

Фройд, который в данном отрывке отождествляет садизм с разрушительным инстинктом и инстинктом смерти, показывает, что в половом акте этот инстинкт мог бы служить Эросу, обеспечивая господство над объектом.

Речь идет о влечении к господству, которое Фройд в «Трех очерках» напрямую связывал с садистически-анальной фазой и с моторикой. В дополнении 1915 года он писал: «Мы вполне можем признать, что тенденция к жестокости происходит от влечения к господству и что она проявляется в сексуальной жизни в момент, когда генитальные органы еще не приобрели определяющей роли».

В книге «Я и Оно» Фройд вновь возвращается к этой идее и подчеркивает важность «соединения инстинктов»: «В садистическом компоненте сексуального инстинкта мы могли бы иметь классический пример соединения инстинктов, служащий определенной цели... Делая несколько скоропалительные выводы, мы должны признать, главная причина подавления либидо генитальной фазы и регрессии, например, на садистически-анальную фазу, заключается в диссоциации инстинктов...».

В книге «Торможение, симптом, страх» Фройд показывает, что Эрос хочет так прикоснуться к объекту, чтобы с ним соединиться, отменяя «пространственные границы между Я и любимым объектом»; «к той же цели стремится и агрессивная объектная инвестиция». Обратите внимание, что здесь опять, согласно Фройду, агрессивность поставлена на службу Эросу в его желании подойти к объекту как можно ближе.

Можно заметить, как в приведенных отрывках выстраивается цепочка «господство — садизм — анальность», необходимый компонент осуществления

сексуальности, окончательное включение которого служит показателем генитальной зрелости.

Разве тот факт, что в подобной цепочке имеется также и другое звено, активность, исключает женскую сексуальность из Фройдовской схемы соединения вле­чений, которую я только что здесь привела?

Еще раз напомню, что рассмотрение активности и пассивности в качестве общих понятий не входит в мою задачу. Я лишь хочу сказать, что в работах Фройда, посвященных женской сексуальности, мы можем проследить его постоянные колебания в том, что касается антагонистических пар — «мужской-женский» и «активный—пассивный». Все выглядит так, как будто Фройд вся­кий раз после попытки уподобить друг другу обе пары, затем быстро берет свои слова обратно. Чтобы предотвратить подобное уподобление, он предпринимает самые разные меры предосторожности, но для некоторых авторов их оказалось недостаточно и они не смогли избежать полного отождествления антагонисти­ческих пар, придя к очевидно спорным выводам, тем более что под «пассивно­стью» подразумевалась инертность или «инактивность», по поводу которой док­тор Бенасси в своем докладе «Теория инстинктов» высказал мнение, что она существует лишь в смерти.

Ж. Лампль де Гроот в своей написанной в 1933 году статье «К вопросу о Женственности» постулирует идентичность мужественности и активности, с одной стороны, и пассивности и женственности — с другой. Исходя из этого, она пред­лагает целую серию формулировок, из которых следует, что «женственная» жен­щина полностью игнорирует объектную любовь; любую активность, какой бы она ни была, а также агрессивность. Поскольку очевидно, что женщины познают лю­бовь и активность в материнстве, она выдвигает свое знаменитое предположение: именно мужественность женщин в материнстве выходит на первый план, и эта мужественность вступает в противоречие с женской сексуальностью, вот почему «хорошие матери являются фригидными женщинами». Фактически речь не идет о доказательстве, скорее о тавтологии, постулат, вынесенный в название, затем по-разному используется... Работа ограничивается утверждением, что интроекции, предполагающие агрессию и ее выражение, у женственных женщин вообще не существуют.

Что же касается Хелен Дойч, она настаивала¹ на существовании чисто женской активности, которую считала «активностью, направленной внутрь», к амфимиксису² оральных, анальных и уретральных влечений, связанных с функцией ваги­ны во время коитуса и оргазма.

Однако впоследствии на симпозиуме 1961 года, посвященном фригидности, где она председательствовала, Хелен Дойч заявила, что кульминация оргазма может существовать лишь у мужчин, и она обусловлена присущей мужчинам актив­ностью сфинктерного типа.

Еще в 1930-х годах, некоторые авторы предупреждали об опасности, которую с теоретической и терапевтической точек зрения представляет отождествление

¹ В книге «Психология женщин».

² Обычный тип полового процесса, скрещивание. — Примеч. Н. И. Челышевой.

391

женственности с тем, что, скорее, можно назвать даже не пассивностью, а инертностью. (Я имею в виду Имре Херманна, Фрица Виттельса и Пауля Шильдера.)

Точно так же, чтобы избежать любых двусмысленностей, кажется, неизбежных при использовании понятий «активность» и «пассивность», я буду придерживаться терминов садистически-анальной составляющей, как при характеристике агрессивных компонентов влечения к инкорпорации, так и рассматривая агрес­сивность, связанную с любой попыткой достижений (областей, которые, по мое­му мнению, являются особенно конфликтными для женщины).

Конфликтуализация влечений к инкорпорации

В «Трех очерках» Фройд, характеризуя детскую мастурбацию, утверждал, что девочка часто мастурбирует, сжимая бедра, в то время как мальчик предпочитает использовать руку, «что позволяет предположить важность, которую в мужской сексуальной активности приобретет влечение к господству».

Мне кажется, Фройд фактически одновременно показывает важность, которую то же самое влечение будет иметь для женской сексуальной активности.

При коитусе вагина действительно будет замещать собой руку, как рука, она будет обхватывать пенис, о чем свидетельствуют фантазмы и нарушения женской сексуальности, возникающие, если конфликт связан с анальным компонентом контроля вагины.

В психоаналитической литературе существует достаточно работ, посвященных страху мужчины перед вагиной (Фройд «Табу девственности», Карен Хорни «Страх перед женщиной»), но другой аспект проблемы, кажется, представлен слабо: речь идет о позиции женщины (Сверх-Я) по отношению к ее собственной агрессии к пенису мужчины, а эта агрессивность обычно приписывается:

• либо зависти к пенису;

• либо защите от приближения пениса, которое ощущается как опасное благодаря осуществленным проекциям, не связанным с садистически-анальным компонентом сексуальности, как будто женское сексуальное желание само по себе не содержит садистических элементов.

В любом случае, агрессивность женщины по отношению к пенису не считается источником чувства вины. Ни в коей мере не отрицая существования форм женской агрессивности, которые обычно упоминают, я хотела бы, в первую очередь, выделить здесь проблему женщины перед лицом основного женского желания инкорпорировать отцовский пенис, используя для этого садистически-анальный компонент сексуальности.

Затронутая нами тема требует, чтобы мы не упустили из виду, что в сексуальных взаимоотношениях женщина, на самом деле, инкорпорирует пенис мужчины. Если реально подобная инкорпорация является частичной и временной, то в фантазии она стремится к всеобщности и постоянству, и Фройд пишет об этом в своей статье «О смещении влечений преимущественно в области анального эротизма»¹.

¹«Мне неоднократно предоставлялась возможность выслушивать сновидения женщин после их первого совокупления. Эти сновидения, вне всякого сомнения, свидетельствовали о желании удержать пенис». Мне кажется, что подобное желание, регрессивное с точки зрения

Чтобы не делать лишних купюр в клиническом материале, я построю свое исследование выделенных трудностей инкорпорации отцовского пениса вокруг одного-единственного случая, заметив, что материал, связанный с такого рода конфликта­ми, так или иначе, обнаруживается в анализе любой женщины.

Пациентка, о которой я собираюсь рассказать, я назову ее Анна, идеализирова­ла отцовский образ. Чтобы сохранить этот образ, она разделила собственные эротические объекты на два отличных друг от друга типа.

Первый, служащий заместителем отца, был представлен мужчиной, гораздо старше ее по возрасту, его она любит нежной и «чистой» любовью. Этот мужчина к тому же импотент. Он любит, защищает ее, он поддержал ее решение делать карьеру. В разговоре о нем у Анны проскальзывают те же самые нотки, что и в разговоре об отце; он давал ей теплый камень, чтобы зимой у нее не замерзли пальцы по дороге в школу, нежно обнимал ее или сидел с ней на скамейке перед домом, предлагая выпить стаканчик вина проходившим мимо соседям. Другой тип был представлен негром, к которому она могла позволить себе испытывать эротическое влечение, связанное с анальным влечением.

Во время своего анализа она скажет: «Раньше белый и черный были разделены. Теперь они смешиваются».

Анна — женщина 40 лет, по профессии офтальмолог, замужем, мать 2 детей, живая и порывистая, но она буквально опутана глубоким конфликтом, проявляющимся в форме сильных страхов, деперсонализации и неожиданных побуждений броситься в воду или пустоту. Тема поглощения водой преобладает в ее исключительно богатом материале, ассоциациях, и трансферентном переживании.

Так, с самых первых сеансов у Анны возникает сильный страх, и она проецирует на зеленую стену моего кабинета образ аквариума. В этот момент она чувствует, что находится внутри этого аквариума и говорит мне:

«Я очень боюсь... Все эти истории об аквариуме, в них есть что-то зародышевое... Кажется, у меня начинается шизофрения».

Неоднократно в различные периоды анализа она следующим образом выражает свой страх:

«Я проваливаюсь, я тону. Мне нужна ветка, чтобы вылезти оттуда. Может, этой вет­кой станете вы?» Она часто беспокоится, что я забеременею.

Кроме того, появляется материал клаустрофобического характера — страх оказаться в комнате и не находить выхода из нее, страх в связи с пребыванием в лифте. Ей снится, что она заключена и темной и тесной комнате, похожей на могилу, и не может оттуда выбраться.

Фройда, фактически является выражением самого женского, неотъемлемого от женственности желания, желания удержать пенис с тем, чтобы быть им оплодотворенной. Мне представляется, что женское сексуальное желание подвергнуться проникновению в бес­сознательном неотделимо от своего биологического конца, оплодотворения; то есть, пользу­ясь выражением Джонса, желания удержать в себе пенис для того, чтобы сделать из него ребенка. Кроме того, на уровне первичных процессов влечение абсолютно и ничем не ог­раничено и не может быть вписано во временную и пространственную рамку. В остальном оно похоже на мужское желание, полностью завершенное, которое не ограничивается про­никновением в область женского тела, а стремится, по словам Ференци в его «Талассе», к полному возврату тела в утробу матери.

393

Анна — из крестьянской семьи. Ее, как и старшую сестру, строго воспитывала кастрирующая и суровая мать. Отец был гораздо старше матери, она его вспоминает как «нежного и доброго».

«Мать заставляла его делать то, что она считала нужным. Она держала всех в повиновении. Мы все плясали под ее дудку. Отец был добрый, все ей разрешал. А она этим злоупотребляла».

Многочисленные воспоминания свидетельствуют о кастрации отца матерью. Приведу хотя бы один пример: отец возвращается с рынка, где он немного выпил. Дома он ложится спать. Мать пользуется этим, чтобы вытащить у него деньги, а затем об­виняет его, что он потерял кошелек. Первосцена, которая, казалось, вырисовывалась и ассоциациях Анны, строилась в соответствии с моделью садистического акта, в хо­де которого мать овладевает пенисом отца.

У меня нет здесь возможности проследить в деталях развитие анализа Анны. Достаточно сказать, что лечение концентрировалось вокруг трудностей материнской идентификации — главном препятствии для полноценной эдиповой эволюции.

Фактически все выглядело для нее так, будто сексуальная любовь к отцу была равносильна превращению в кастрирующую мать, садистически инкорпорирующую пенис и сохраняющую его в себе. Эта позиция запрещала ее любовь к отцу.

Указанный конфликт проявляется в анализе Анны достаточно скоро. В качестве примера приведу следующее сновидение:

«Это был очень страшный сон. Я шла вместе с матерью (попытка идентификации с матерью) на реку, и у меня впервые возникло желание броситься в воду. Мы искали поставленные для ловли угрей сети. Это наводит меня на мысль о пенисе в вагине (садистический и кастрирующий характер коитуса). Моя мать плохо обращалась с отцом. Сон внушает мне страх».

Сновидение той же ночью:

«Мать вернулась с реки в накинутой на плечи куртке отца. Она лишилась рассудка. Па самом деле, это я испугалась, что сойду с ума и поддамся своим порывам».

Таким образом, за ее порывом броситься в воду или пустоту скрывается бессознательный фантазм идентификации с матерью, кастрирующей отца во время коитуса (мать возвращается с реки с курткой отца). Она переживает влечение к кастрации со мной в переносе различными способами, даже в почти бредовой форме. Например, она упрекает себя, убежденная, что, пожимая мне руку (чтобы попрощаться), она вывихнула мне запястье (ассоциации непосредственно указы­вают на отцовский пенис).

У меня нет возможности более подробно описать переживание садистически-анального влечения к пенису в переносе, наполненное страхом и чувством вины, которое длительное время преобладало в ее отношении ко мне.

Однажды Анна ассоциативно связала свое ощущение, что она проваливается и тонет в следующем воспоминании:

«Знаете, в Гаве есть пруды, знаете, с водоворотами, когда нет дна. Отец один раз чуть не утонул; он уже попал в водоворот, и его понесло. Он уцепился за ветку в самый последний момент.

...Я боюсь лифтов. Эта клетка может упасть вниз вместе со мной внутри. Я представ­ляю пенис, которого жаждет вагина…»

Я думаю, что конфликт Анны отчетливо проявляется в нескольких приведенных здесь ассоциациях, связанных с фобией побуждения броситься в воду или пустоту. Все происходит так (и мы располагаем новыми доказательствами этого), как будто коитус родителей представлялся Анне агрессивной инкорпорацией ма­терью пениса отца (куртка отца на плечах матери, угорь в сетях; отец, захвачен­ный водоворотом). Чтобы иметь доступ к Эдипу, ей необходимо идентифициро­ваться с кастрирующей матерью, то есть утопить пенис отца в ее вагине.

Иными словами, за симптомом болезни (фобия побуждения) мы наблюдаем инверсию фантазма: теперь она становится содержимым (пенис отца или отец) некоего вместилища (мать или вагина матери) с разрушительными свойствами (или, точнее, ее собственное тело или вагина идентифицируется с матерью или материнской вагиной. Фактически, разрушительные свойства вагины связаны с анальным «сфинктерным» компонентом).

Так, первый фантазм, который скрывается за симптомом, представляет собой компромисс между исполнением желания и наказанием.

Из-за чувства вины Анна реализует в воображении эдипово генитальное влечение («поглощение» пениса отца, как это делала мать), но делает это, обращая агрессию на себя; ее тело в целом идентифицируется с отцовским пенисом, а раз­рушающая вагина оказывается спроецирована на внешний мир, который пережи­вается ею как полость, где она исчезает.

То есть содержимое и вместилище поменялись местами. Она сама становится содержимым, исчезающим во вместилище.

Нам важно понимать, что первый фантазм (наиболее поверхностный), куда наказание (Сверх-Я) вмешивается, приводя к компромиссу между влечением и защитой, лишь покрывает более ранний фантазм, служащий непосредственным выражением влечения: «Я — дыра, которая поглощает отца (его пенис)».

Наконец, в данном фобическом симптоме существует некий двойной фантазм, во всех отношениях удовлетворяющий требованиям Фройдовской теории симп­тома (компромисс, за которым обнаруживается первичное влечение).

На самом деле, одним из «ключевых моментов» невроза Анны стала смерть отца накануне анализа, когда она была беременна.

Говоря о смерти отца, она всегда связывала ее со своей беременностью. В ходе анализа создавалось впечатление, что стоящий за этим фантазм представлял разрушение отца посредством инкорпорации. Ее страх того, что я забеременею, ее проекции аквариума на зеленую стену моего кабинета в сочетании с фантазмом, что она регрессирует, достигая внутриутробного состояния, были реакцией на симптоматичную инверсию ее фантазма, то есть страха оказаться самой погло­щенной и заключенной внутри меня, подобно плоду в материнском чреве матери, фекальному батончику в анусе, пенису в вагине.

Исследование многочисленных случаев женской фобии поглощения водой, клаустрофобии, фобии побуждений броситься в воду или пустоту, головокружения в сочетании с фобией падения, — открыли для меня существование общего для них признака. Мне представляется, речь идет об инверсии вместилища и содержимого; субъект посредством оборачивания агрессии против себя чувствует себя как содержимое, которому угрожает опасное для него вместилище.

395

«Генитальный» уровень этих фобий не исключает глубоких повреждений Я и чувства вины в отношении с идеализированным отцом, часто обусловленным, как мы уже отмечали, многочисленными и серьезными ранними конфликтами с первым объектом.

Сексуальные расстройства в этих случаях приобретают различные формы. Иногда разделения эротических объектов на два типа достаточно для поддержания видимости нормальной сексуальности, однако зачастую эта сексуальность является клиторальной. Подобное сексуальное расстройство, по-моему, следует связывать все с тем же чувством вины за инкорпорацию, которое накладывает запрет на эротическую инвестицию вагины, места и органа этой инкорпорации, смещая инвестиции на клитор, внешний орган.

Анализ чувства вины за инкорпорацию очень часто делает возможным более или менее быстрое распространение эротической инвестиции с клитора на вагину, высвобождая анальность, сообщающую вагине свои эротические и агрессив­ные компоненты.

Выдвижение на первый план активных гомосексуальных влечений может в некоторых случаях иметь то же значение защиты от несущей конфликт инкорпорации.

Особый случай представляет диспареуния¹ (в другом месте я уже имела возможность о ней говорить), которая проявляется в недостаточном сужении ваги­ны во время сексуальных отношений.

Данный симптом, по форме в чем-то противоположный вагинизму, встречается довольно часто, однако пациентки, страдающие этим заболеванием, приписы­вают его анатомическому строению и осознают его психогенный характер лишь после его исчезновения в анализе.

Возможно, упомянутый симптом более чем любой другой выражает контринвестицию садистически-анального влечения к господству. Когда садистически-анальный компонент сексуальности лучше интегрирован, вагина может, наконец, выйти замуж за пенис, или, используя терминологию Фройда, желание Эроса со­единиться с объектом будет удовлетворено благодаря влечению к господству, ко­торое начинает ему служить.

Чувство вины на уровне женских достижений

Особое чувство вины девочки перед отцом не является помехой в ее сексуальных отношениях, но и распространяется на все ее достижения, которые приобретает и бессознательном смысл фаллического завоевания, и не важно, о какой сфере идет речь.

Оно влечет за собой торможения, которые, по-моему, во многом определяют место женщины в культуре и обществе. На уровне индивидуальном и клиническом, который и занимают терапевты, мы также приходим к констатации: в лю­бом виде умственной, профессиональной, творческой деятельности, эдипово чув­ство вины женщины, связанное с превосходством над матерью, дублируется (в этом как раз и заключается его специфически женский

¹ Половое расстройство у женщин. — Примеч. Н. И. Челышевой.

характер) чувством вины перед отцом. В ходе курсов психотерапии мигрени, проведенных в больнице Святой Анны в рамках консультаций доктора Марти, у меня сложилось впечатление, что чувство вины у больных обоего пола в связи с возможностью превзойти родителей в интеллектуальном плане, которое, сточки зрения доктора Марти, часто объясняет происхождение такого симптома как мигрень, и приводит пациента к самокастрации собственных интеллектуальных возможностей посредством «бо­лезненного торможения своей мысли», обычно связано у обоих полов с лично­стью отца. В конце концов, у обоих полов высокие показатели интеллектуальной деятельности в бессознательном равносильны обладанию пенисом. Поэтому по­добное обладание для женщины означает, что она удерживает пенис отца, тем са­мым лишая мать возможности его иметь (это соответствует эдиповой схеме), од­нако, в то же время, она неожиданно кастрирует отца. Более того, адекватное использование пениса служит для бессознательного признаком его фекализации и, в конечном счете, означает обладание анальным пенисом.

Я припоминаю, например, случай трудноизлечимой стойкой цефалгии у девочки пятнадцати с половиной лет, которая сопровождалась значительными трудностями в учебе. В частности, эта девочка абсолютно ничего не смыслила в орфографии и получала самые низкие оценки при устных опросах. Мысли растекались, едва она начинала размышлять. Она чувствовала, что блуждает в тумане. Мысли казались неточными, смутными, путались, лишаясь очертаний, в общем, теряли присущий им анальный компонент. Отец девочки был учителем. Цефалгия началась у нее в выпускном классе, и она никак не могла получить аттестат. Этот аттестат был совсем как диплом, полученный отцом.

Разумеется, торможение контакта с отцом в общей для них обоих интеллектуальной сфере было проанализировано в связи с эдиповым чувством вины пе­ред матерью, но вскоре выяснилось, что интерпретации этого уровня не исчер­пывали всех значений указанной симптоматики. Одно ее сновидение, где она хотела поднять руку (знак, что она может ответить на вопрос) и вдруг почув­ствовала, «что это запрещено»; и еще другое, в нем она держала в руках змею, а змея превращалась в ручку, и девочка должна была вернуть этот предмет в по­лицию, «потому что господин, которому она принадлежала, без своей ручки не смог бы ничего написать», — навели меня на мысль дать интерпретации, связанные с ее чувством вины за кастрацию отца. Эти интерпретации позволили снять симптом и школьные торможения, и в то же время сделали возможной удовлет­ворительную эдипову эволюцию. Фактически, интеграция ее агрессивности по отношению к отцовскому пенису создала условия для их воображаемого эдипо­ва сексуального сближения. Она рассказала, как в сновидении получила в пода­рок от отца очень красивую ручку, а потом они вместе пошли гулять по пустын­ной дороге, а ее мамочка, во сне похожая на меня, уехала в отпуск, и это сновидение было последним в терапии.

Моя пациентка Анна, о которой я здесь уже рассказывала, видела основную причи­ну своих трудностей в карьерном росте.

«Я — деклассированный элемент, — говорила она, — я не крестьянка и не из буржу­азной семьи. Мне бы лучше оставить все как есть, и сажать капусту, как мой отец».

397

Если другие восхищались ее профессиональными успехами, ее часто охватывало «желание закричать, наговорить глупостей, казаться сумасшедшей». До начала анализа Анна пережила период страхов, когда она потеряла способность выписать простейший рецепт: формулировки пугались у нее в голове.

Ее профессия, безусловно, означала для нее пенис, имела для нее значение пениса, который она, как и ее мать в первосцене, похищала у своего отца....

Это значение столь же отчетливо выразилось в сновидениях одной и той же ночи, рассказанных в течение одного сеанса.

«Я нахожусь у операционного стола. Хирург делает операцию мозга пожилому мужчине, который мог бы быть моим отцом. Он полностью удаляет ему лобную долю. Я думаю: "Бедняга, он же станет ненормальным". Закончив операцию, хирург обра­щается к присутствующим и говорит обо мне: "Она необыкновенно умна... Она пре­красный врач", — и делает еще какие-то комплименты по адресу моих умственных и профессиональных способностей. — "А еще у нее есть очень симпатичная маленькая дочка с каштановыми волосами"».

Ассоциации:

«Я была экстерном у этого хирурга. Он расточал мне комплименты, потому что я училась па врача, работая медсестрой. Ох! У меня очень болит голова... Я видела другой сон. Я была у вас и резала хлеб. Вошел больной.

Вы провели диагностику, а потом сообщили о ее результате кому-то по телефону. Я восхищалась вашей быстротой и уверенностью в диагнозе. Вы подошли ко мне и спросили: «А каков ваш диагноз?» В ответ я ставлю тот же диагноз, что и вы. По­том мне становится неловко, поскольку все выглядит так, как будто вы думали, что я не слышала, как вы звонили, и диагноз исходил от меня. Тогда, желая быть чест­ной в этом вопросе, я исправилась и сказала, что слышала ваш диагноз.

Я думала, мне не составит труда рассказать вам об этом сне, но потом оказалось, это не так, мне неловко, будто я вас одурачила.

В этом сне, как мне кажется, я лгу и ворую. Однажды я сделала так, что подруга, она была младше, украла игрушку. В прошлый раз, когда мы прощались, мне снова показалось, что я вывихнула вам палец. Мне кажется, вы очень хрупкая» и т. д.

Как мне представляется, приведенный материал показывает, что профессиональные способности кажутся Анне результатом кастрации, которую навязали отцу или аналитику в отцовском переносе, — кастрации, идентифицирующей ее с узурпирующей отцовское всемогущество матерью.

Это кастрация анального типа, и ощущение Анны, что она лжет и дурачит меня, на это указывает. Она совершенно аналогична ее фантазму первосцены, каким он предстает в покровных воспоминаниях (похищение матерью отцовского кошелька, когда он вернулся пьяным с рынка; обвинения матери затем, когда она упрека­ла его за потерю кошелька, были адресованы отцу; мать, которая заставляла отца «бегать» по любому поводу, где-то пряталась, чтобы он целые часы проводил в стра­хе, заставляя его поверить в то, что она все время работала, а он ни на что не спо­собен, и т. д.; то есть, похоже, вела себя подобно Далиле, воспользовавшейся глу­боким сном Самсона, чтобы отрезать ему волосы).

Чувство вины, сопровождающее это желание идентификации с садистической матерью, вынуждало Анну прибегать к действиям самокастрации (головные боли;

фантазмы, где она «теряет голову»! торможения в профессиональной деятельности) или восполняющим действиям (она сообщает мне об украденном диагнозе, беспокоится о вывихнутом пальце...).

Воображаемое обладание пенисом зачастую настолько нагружено конфликтом, что любого, даже самого незначительного вмешательства извне оказывается достаточно для возникновения чувства вины у женщины, даже если, на первый взгляд, у нее отсутствуют торможения в профессиональной сфере.

Я вспоминаю, например, одну пациентку, которая перед началом анализа читала лекции об обучении детей, тема, согласитесь, очень «женская». По окончании одной та­кой лекции кто-то из помощников подошел к ней и «любезно» сказал:

— Знаете, это все, конечно, очень хорошо, но зрелище женщины с портфелем, рас­кладывающей бумаги..., нет, это не женское дело¹.

В результате пациентка отказалась от своих лекций.

В анализе деконфликтуализация подобных позиций может приводить к заметным улучшениям в самых разных областях, начиная с тех, которые изначально считались мужскими и имеют очевидное фаллическое значение, таких, например, как сдача экзаменов, управление машиной и т. д., вплоть до таких специфически женских предназначений, как беременность. И здесь чувство вины перед мате­рью, эдиповой соперницей, все еще соседствует с чувством вины за похищение пениса у отца с целью сделать из него ребенка, что представляет собой прикосно­вение к сути объекта — метаморфоза, переживаемая как отмеченная виновностью фекализация.

Символическая преемственность «ребенок—пенис» здесь обретает свой смысл. Характерные для беременности приступы тошноты и совокупность психосоматических трудностей, связанных с принятием материнства, зачастую связаны с упомянутым чувством вины, аналитический материал беременных женщин об этом свидетельствует.

Творчество. Замечание о том, что среди женщин нет великих творцов ни в области науки, ни в искусстве выглядит банальностью, исключения из этого правила встречаются очень редко. Творческие способности мужчины объясняют желанием компенсировать невозможность родить ребенка (К. Хорни), сотворить жизнь. Я ду­маю, что в этом действительно заключается один из глубоких мотивов творчества,

¹ Женщинам бывает трудно полностью реализовать себя в профессиональной или творческой деятельности, и это обстоятельство бесполезно объяснять влиянием одних только социокультурных факторов, но мы можем добраться, и я попыталась это сделать в данной статье, до глубинных бессознательных корней этих трудностей.

Однако, по моему мнению, было бы не вполне верно думать, что социокультурные факторы вообще не играют никакой роли. Это означало бы недооценку того факта, что внут­реннее чувство вины, присущее женщинам, постоянно оживляется внешней реальностью, которая предстает как некие утверждения... Кроме того, психоаналитики не без оснований указывают на роль фактов, служащих пусковыми механизмами невроза, то есть тех кон­стелляций элементов внешней реальности, которые представляют некую форму, способ­ствующую пробуждению и кристаллизации бессознательных структур конфликта, где они оказываются представлены во всей совокупности.

399

Всякий раз в процессе анализа мы убеждаемся, что творчество призвано смягчить этот недостаток на всех уровнях созревания влечений¹, создавая условия для законченности, которая в бессознательном представлена фаллосом (Грюнберже).

Идею фаллического значения творчества высказывает также Ф. Гринекер в своей статье «Женщина как художник». Автор замечает, что это значение является иногда причиной торможения у женщин, — торможения, которое она приписы­вает их страху, что фаллические достижения будут сталкиваться с их женскими желаниями. Целиком и полностью соглашаясь с автором в том, что касается фал­лического значения творчества, я предпочла бы все же сделать акцент на специ­фически женском чувстве вины за удержание пениса, чувство вины перед идеа­лизированным отцом.

Что касается женщин, которые не идеализировали образ отца, то у них нет стимула к творчеству, творчество, как мне кажется, требует проекции нарциссизма на идеальную фигуру, и речь идет о том, чтобы ее достигнуть при помощи такого средства, как творчество.

Коль скоро творчество, на самом деле, однозначно связывается со способностью давать жизнь, женщины, имеющие детей, больше не могли бы иметь жела­ния творить, что не находит своего клинического подтверждения.

Следовательно, дарить жизнь и творить в каких-то других областях — эти понятия полностью не совпадают. Ведь творчество также означает создание чего-то другого, большего, чем мать, и именно здесь мы затрагиваем «фаллическое» зна­чение этого действа и приходим к зависти к пенису.

То, что подобное соединение двух различных достижений, какими являются обладание и использование пениса, возможно, является результатом значения, которое имеет пенис в бессознательном, причем у обоих полов. Д-р Фэн в одном из своих выступлений сказал, что все, что хорошо функционирует, для бессознательного является пенисом. Д-р Грюнберже в свом очерке «Фаллический образ» показал, что фаллос служит символом нарциссической полноты.

Как объяснить то, что ценность, полнота, целостность, мощь на всех уровнях будут символизироваться мужским половым органом?

Попытка дать ответ на этот вопрос приводит к необходимости повторного рассмотрения комплекса кастрации у женщины и зависти к пенису.

Женский комплекс кастрации и зависть к пенису

У меня он есть, а у тебя нет.

Веселая песенка мальчика

трех с половиной лет, которую

он спел своей шестилетней сестре

Мы знаем, что точка зрения Фройда на зависть к пенису оспаривалась такими авторами, как Жозин Мюллер, Карен Хорни, Мелани Кляйн и Джонс.

Д ля Фройда утверждение о фаллическом сексуальном монизме вплоть до начала периода созревания у обоих полов, полная идентичность сексуальности девочки и мальчика вплоть до комплекса кастрации предполагает, как подчеркивала сторонница его взглядов X. Дойч, что в период между возрастом комплекса кастрации (около 4 лет) и половым созреванием девочка не имеет полноценного полового органа: у нее есть только лишь клитор, который с появлением комплекса кастрации переживается как кастрированный пенис, и нет вагины, девочка еще не открыла ее для себя и не обладает никаким знанием о ней, даже бессознательным¹.

Нетрудно заметить, что зависть к пенису будет представлять для Фройда и последователей его теории женской сексуальности, первичный и основополагающий феномен психосексуальности женщины, поскольку девочка может стремиться только лишь к тому, чтобы восполнить глубокую и болезненную недостаточность влечения и нарциссизма, которой отмечено почти все ее детство.

Авторов, взгляды которых на женскую сексуальность противоположны взглядам Фройда, объединяет их отказ считать женщину «неполноценным мужчиной» (Джонс).

Вагина, по их мнению, представляет собой первый половой орган, инвестируемый либидно. Девочка с самого начала является женщиной. Инвестиция кли­тора носит вторичный и защитный характер; обусловленные конфликтом причины заставляют девочку прибегать к вытеснению связанных с вагиной генитальных влечений: «необнаруженная вагина — это вагина отрицаемая» (Карен Хорни).

Все эти авторы соглашаются в том, что вытеснение вагинальных влечений обусловлено нарциссическими страхами, связанными с нападениями, объектом которых могло бы быть внутреннее содержимое тела.

Эротическая инвестиция перемещается в таком случае на клитор, внешний половой орган².

По этой причине проблема зависти к пенису рассматривается совершенно в ином ключе.

Для Жозин Мюллер зависть к пенису подпитывается нарциссической раной, последствием неудовлетворенных вытесненных генитальных (вагинальных) вле­чений, поскольку самооценка обусловлена удовлетворением влечений, неотъем­лемых от пола индивида.

По мнению Карен Хорни, зависть к пенису является следствием присущих са­мому пенису свойств (видимость этого органа, характер мочеиспускания и др.)³, но, главным образом, следствием страха вагины у обоих полов.

¹Фройд всегда придерживался подобного мнения, о чем свидетельствует, что он приводит его в «Очерке психоанализа» несмотря на многочисленные клинические наблюде­ния и теоретические понятия, которые ему противоречили. В статье Рут МакБрунсвик, которую она написала в соавторстве с ним («Преэдипова фаза», 1940), он, по-видимому, в какой-то степени признал существование ранних вагинальных ощущений.

² Я вижу причины подобного смещения инвестиции, кроме того, в чувстве вины, связанном с садистически-анальным компонентом влечений к инкорпорации (см. выше).

³ Д-р Грюнберже относил нарциссическую инвестицию этих свойств к садистически-анальной фазе, только на этой фазе объекты приобретают ценность и могут быть доступ­ны для измерения, сопоставления и тщательного сравнения с эталоном.

401

Для девочки эти страхи связаны с ее эдиповым желанием проникновения пенисом отца, которому она приписывает способность смещения.

Для Мелани Кляйн, либидное желание пениса первично. В данном случае речь, прежде всего, идет о желании оральном, прототипе вагинального желания. В своем осуществлении это желание проходит через фантазм садистического вырывания отцовского пениса у матери, которая его инкорпорировала. В результате появляются страхи возмездия со стороны матери, которая ранит и разрушает тело девочки внутри. Кроме того, девочка узнает чувство зависти к пенису:

1. для того, чтобы посредством овладения неким внешним органом подтвердить беспочвенность своих страхов, подвергая их проверке реальности;

2. для того, чтобы использовать пенис в качестве оружия, способного удовлетворить ее садистические желания, направленные на тело матери (разрубить ее и вырвать инкорпорированный пенис, утопить его в струе разъедающей мочи и т. д.);

3. чувство вины в результате подобных фантазмов может вызвать желание вернуть матери оторванный пенис, заполнить ее, вознаградить, регрессируя к активной гомосексуальной позиции, для которой обладание пенисом совершенно необходимо.

Эрнест Джонс развивает точку зрения Мелани Кляйн на зависть к пенису в статье «Фаллическая фаза», сосредоточившись в своей концепции на безусловно первичном характере «рецептивного» инвестирования всех отверстий женского тела (рта, ануса, влагалища).

Одновременно все авторы отводят отцу и пенису значительное место в психосексуальности девочки, — в противоположность Фройду (для него, и здесь мы об этом уже напомнили, Эдипов комплекс, прежде всего, является мужским), а также Рут МакБрунсвик, которая говорит о женских неврозах «без Эдипа», и Ж. Лампль де Гроот, для которой отцовская фигура реально начинает существовать для девочки лишь годам к шести. «До этих пор отношение к отцу было таким же, как к другим обитателям дома, — дружеским или оппозиционным, в зависимости от настроения на данный момент».

В своей статье «О женской сексуальности» Фройд оспаривает вторичный характер зависти к пенису у женщин, поскольку источником энергии для этой очень сильной зависти могут быть лишь первичные влечения.

Со своей стороны, я полагаю, что убежденность в первичном характере рецептивных женских влечений, не важно, оральных, анальных или вагинальных¹, не исключает, что и зависть к пенису могла бы носить первичный характер.

¹ Для Фройда не только вагина игнорируется, но вплоть до проявления комплекса кастрации у девочки, иными словами, вплоть до достижения Эдипова комплекса, сексуальность девочки тождественна сексуальности мальчика. Это означает, что она ожидает рецептив­ных... удовлетворений только лишь от матери, но не в фаллической форме, поскольку на данной стадии она не знает как о существовании пениса, так и о существовании вагины. Наступает момент, когда она поворачивается к отцу и хочет получить от него ребенка, не прибегая еще при этом к инкорпорации отцовского пениса. Эдип девочки, по Фройду, формируется без вмешательства упомянутых желаний инкорпорации (или желаний, какого бы то ни было, проникновения); соответственно, у мальчика отсутствует желание проникнуть в мать.

В конце концов, даже если считается, что женские влечения с самого начала оказывают свое влияние, и девочка располагает соответствующим органом, который более или менее полно осознает, то есть она полностью «экипирована» с точ­ки зрения влечений, это нисколько не мешает девочке, с точки зрения ее нарцис­сизма, в той или иной степени ощущать болезненную неполноценность, и клиника нам всякий раз об этом напоминает. Мне кажется, что корень такого чувства неполноценности следует искать в самом первом отношении детей обоего пола к матери.

Всемогущая мать

В своей статье «Преэдипова фаза развития либидо», написанной в соавторстве с Фройдом, Рут МакБрунсвик подчеркивала всемогущий характер первичного материнского имаго («она не только активная, фаллическая, но и всемогущая»). Она показывает, что первая активность, которой ребенок вынужден подчиняться, это активность собственной матери. Ведь всякий переход от пассивности к активности осуществляется через идентификацию с активностью матери. Ребе­нок в силу своей полной зависимости от «всемогущей матери, способной на все и владеющей всеми ценными атрибутами» неизбежно получает «нарциссические раны, значительно усиливающие его враждебность».

Я считаю, что в действительности ребенок самой лучшей и нежной из матерей, независимо от его пола, имеет в бессознательном внушающий ужас образ этой матери, результат проекции на мать его враждебности, обусловленной собственным бессилием¹.

Данный образ, снабженный всеми символическими атрибутами злого всемогущества, не исключает все же существования имаго опекающего всемогущества (колдунья и фея); при этом одна из них берет верх над другой в соответствии со жребием развития пациента и реальными чертами объекта.

Он не знает, что у него есть орган, служащий дополнением для его органа, И только «в период полового созревания мужской член, обретая способность к эрекции, приобретает и новую цель — проникновение в некую полость». И это вне зависимости от факта, что многочисленные признаки, на которые ссылаются разные авторы, указывают на существование ранних желаний проникновения, а наблюдения часто показывают, что пенис приобретает способность к эрекции задолго до полового созревания, поскольку эрекция зафиксирована даже у младенцев, особенно во время сосания. Что же касается проблемы открытия девочкой своей вагины, Кристиан Давид, как мне кажется, приводит аргумент в пользу концепций Джонса, Мелани Кляйн, Жозин Мюллер, Карен Хори и, а также более поздней концепции Филлис Гринекер, он подчеркивает нашу привычку раз­мышлять в терминах внешних и видимых органов, не учитывая при этом существования глубинной кинестезии (вербальная коммуникация). Даже сам факт незнания о существо­вании вагины никоим образом не мешает ни генитальному влечению, ни желанию инкор­порировать пенис существовать, подобно тому, как врожденный физический недостаток, закупорив рот, не исключает чувства голода. Появляется все больше доказательств того, что невозможность удовлетворения влечения приводит к появлению ощущения вины за него, а вагина «подвергается осуждению».

¹ Когда фрустрации заставляют его выйти из первичной нарциссической стадии.

403

Но первичное бессилие ребенке, характеристики его психофизиологических состояний, неизбежные проблемы воспитания приводят к тому, что имаго хорошей всемогущей матери никогда не перекрывает образа ужасающего всемогуще­ства плохой.

Я полагаю, что однажды наступает день, когда мальчик осознает¹, что такая всемогущая мать на самом деле не имеет пениса, и что он, ребенок, который прежде полностью подчинялся ее всемогуществу, обладает органом, которого мать ли­шена.

Мне кажется, этот момент очень важен для нарциссизма маленького мальчика.

Аналитики особо настаивают на таком чувстве, как ужас (Abscheu), которым охвачен ребенок (он впал в оцепенение), когда он начинает осознавать, что у его матери нет пениса. Это равносильно для него кастрации и могло бы служить подтверждением подобной страшной неизбежности в реальной жизни, ужаса, из ко­торого проистекает фетишизм и некоторые формы гомосексуальности. И напро­тив, по-видимому, недостаточное внимание уделяется другим положениям Фройда, указывающим на нарциссическое удовлетворение мальчика при мысли, что он — обладатель органа, который отсутствует у женщины.

Так, в примечании об эксгибиционизме, добавленном в 1920 году в «Трех очер­ках», Фройд говорит: «Мы здесь вновь сталкиваемся (при эксгибиционизме) с об­новленным подтверждением целостности мужского полового органа и инфантиль­ным удовлетворением, которое мальчик испытывает при мысли, что этот орган отсутствует в генитальном аппарате женщины». В другом месте Фройд говорит о «торжествующем презрении» маленького мальчика по отношению к противо­положному полу. Если следовать мысли Фройда (примечание к «Коллективной психологии и анализу Я»), то мы увидим, что ощущение торжества всегда явля­ется результатом совпадения Я и Идеала Я. В данном случае речь идет именно о нарциссическом удовлетворении, наконец-то достигнутом торжестве над всемогу­щей матерью.

В своей статье о фетишизме в 1927 году Фройд показывает амбивалентную функцию фетиша. Призванный замаскировать ужасную кастрацию, он в то же время создает условия для ее повторения. «И это еще не все, — пишет Фройд, — утверждать, что он (фетишист) обожает его (фетиш). Очень часто его манера обращаться с ним равнозначна кастрации», и Фройд приводит здесь в качестве при­мера отрезание кос. Точно так же, говоря о китайском обычае калечить женские ноги, чтобы потом им поклоняться, — факт, который Фройд считает аналогич­ным фетишизму — он замечает, что «китайцы, по-видимому, хотят поблагодарить женщину, подвергнув ее кастрации».

Фактически богатый клинический материал, относящийся к представителям обоего пола, показывает высокую частоту и разнообразные проявления желания кастрировать мать, лишив ее груди и фаллоса.

Если бы не существовало глубокого удовлетворения, связанного с ужасом, фантазм кастрированной матери не был бы таким устойчивым.

¹ Бессознательно он, наверное, всегда «знал», что у его матери нет пениса, как и то, что у нее есть вагина. Все это не исключает других репрезентаций, например, фаллической или кастрированной матери, уровень первичных процессов, на уровне которых они распо­лагаются, вполне допускает противоречие.

Не отмечает ли этот фантазм границу, за которой начинается поглощение научной мысли мифами? И не подвергаемся ли мы искушению (а зачастую мы по­добному искушению поддаемся) — вслед за Фройдом говорить о «кастрированном состоянии женщины», о «необходимости для женщины принять кастрацию» или вслед за Рут МакБрунсвик предполагать «реальный характер репрезентации кастрированной матери и воображаемый характер репрезентации матери фалли­ческой», вместо того чтобы рассмотреть эти два представления вместе, бок о бок, по одну сторону с принципом удовольствия?

Любая исключительная репрезентация женщины, как некой нехватки, дыры, раны, с моей точки зрения, ведет в большинстве случаев к отрицанию имаго первичной матери, причем у обоих полов: добавлю, что у женщины идентификация с этими имаго связана к тому же с чувством вины.

Опекающее имаго хорошей всемогущей матери и внушающее ужас имаго плохой всемогущей матери, фактически противоположны упомянутой репрезента­ции кастрированной матери.

Эта щедрая грудь, эта оплодотворяющая утроба, нежность, тепло, полнота, изоби­лие, мягкость, Земля, Мать...

Эта фрустрация, захват, вторжение, зло, болезнь, Смерть, Мать…

Упадок «кастрированной» матери перед Величием первичной матери представляется мне, несмотря на то, что в некоторых случаях он является причиной конфликтов, результатом глубинного желания освободиться от захвата.

Торжество маленького мальчика над всемогущей матерью будет иметь большое значение для последующего развития его отношения к женщине. Берглер заметил, что мужчина пытается инвертировать инфантильную ситуацию, кото­рую он переживал с матерью, и активно пережить то, чему он пассивно подвер­гался, превращая ее, в конце концов, в ребенка, которым был сам. Эта его мысль, по-моему, находит подтверждение в исследованиях некоторых аспектов состоя­ния женщины, которые приводит ряд других авторов. Но мы можем проследить также на индивидуальном уровне у пациентов мужского пола влияние осознания отсутствия пениса у матери на нарциссизм.

Пока маленький мальчик не был еще травмирован всемогущей матерью, пока мать не занимала по отношению к сыну слишком стесняющую его позицию господства и несвоевременного вторжения, он будет чувствовать достаточную уве­ренность от обладания пенисом, не испытывая потребности в постоянном повто­рении однажды пережитого торжества. Потребность инвертировать инфантильную ситуацию будет выражаться в естественной склонности занимать по отношению к женщине протекционистскую позицию (которая необязательно превратит­ся в реактивное образование, но может помочь ему связать его потребность господства с любовью). Но если ребенок представлял для матери парциаль­ный фекальный объект, при помощи которого она удовлетворяла свои потребности в манипуляции и овладении, последующее объектное отношение ребенка к жен­щине окажется этим серьезно нарушено¹.

¹ Разумеется, на формирование последующей установки по отношению к женщине оказывают свое влияние и другие факторы, и в первую очередь, характер идентифика­ций с отцом и реальная личность отца в его отношениях с матерью.

405

Вообще-то, мы не встречаем в анализе мужчин, у которых свободно проявляются разъединенные садистически-анальные влечения, и тем более не встречаем в анализе матерей, которые удовлетворяли бы при помощи детей свои первертные потребности. Напротив, мы часто наблюдаем больных мужчин, у которых сексуальные расстройства и расстройства отношений присутствуют одновре­менно и связаны с потребностью в особой нарциссической сверхкомпенсации и которые, как мы считаем, совершали регресс к нарциссически-фаллической фазе.

Мне кажется, что приведенное Джонсом описание второй фаллической фазы у мальчиков (сопровождающееся нарциссической переоценкой пениса, отводом объектного либидо, недостаточностью желаний проникновения, а также чертами преждевременной эякуляции, о которых пишет Абрахам) применимо также к нарциссически-фаллическим пациентам-мужчинам, расстройства которых возникли в раннем отношении с матерью. Таким пациентам недостает веры в нарциссическую ценность своего пениса, и они вынуждены постоянно доказывать ее себе, для них характерен комплекс «маленького пениса», что придает их сек­суальным приключениям характер нарциссической поддержки, а не объектного обмена¹.

Мать была объектом агрессивных желаний маленького мальчика. Осуществление матерью воспитательных и запрещающих функций привело к тому, что она стала доминировать над ребенком и его фрустрировать. Мальчик желает проник­нуть в мать, но унижен оттого, что чувствует себя по сравнению с ней маленьким и слабым и неспособным проникнуть в нее. Тогда он вновь живо ощущает нарциссическую рану, и она вызывает глубокое чувство своей приниженности и в то же время сильные агрессивные желания реванша, которые, объединяясь с агрес­сивными желаниями, обусловленными первыми фрустрациями, проецируются на мать и на ее вагину.

На самом деле такие пациенты не могут быть вполне уверены в своем торжестве над женщиной, равно как и в том, что у нее нет пениса, опасаясь всякий раз обнаружить его внутри вагины, что заставляет их эякулировать «ante portas»² или слишком быстро, с целью избежать опасной встречи.

Этот пенис представляется не только пенисом отца, как полагал Джонс, но и анальным разрушительным пенисом всемогущей матери.

Один из моих пациентов страдал преждевременной эякуляцией, и у него имело место улучшение в плане его симптома. Во время своих первых сексуальных опытов в возрасте 22 лет он три раза подряд довольствовался внешним контактом, посколь­ку не «знал» о существовании вагины. Фантазмы и галлюцинаторные представле­ния подтверждали и дополняли это его незнание, причем помимо этого он был человек образованный, обладавший живым умом и любознательностью. В действи­тельности женский орган представлялся ему наполненным угрожающим фекальным содержанием (гротами, заполненными грязью, оползнями, коровьей клоакой с наво­зом, «твердым, как гранит», трупами в спальнях, попавшими в аварию машинами на обледенелой дороге и т. д.).

¹См.: Карен Хорни. Страх перед женщиной.

² Перед воротами (преждевременно) (лат.). — Примеч. Е. С. Смирнова.

По этой причине проникновение казалось ему опасным, и поэтому, чтобы избежать его, он был вынужден засыпать вагинальное отверстие толченым стеклом, заливать туда цемент; использовал его в качестве ночного горшка, заполняя его до краев, или представлял его как унитаз, у которого откидывают крышку перед тем, как помочиться в него, и, ко всему прочему, он вынужден был прилагать усилия по извлече­нию из него содержимого. В период полового созревания пациент подолгу играл, выдавливая содержимое брюшка мух. В своей излюбленной фантазии он воображал себя обладателем гарема, полного женщин разного возраста, которых он избивал плет­кой. Он ввел очень строгое правило: женщины обязаны были по очереди испраж­няться, и во время этого за ними велось строгое наблюдение. Можно ли лучше выра­зить инверсию детской ситуации сфинктерной выучки и удачнее добиться победы над анальным пенисом вторгающейся матери? (У этого пациента был также фантазм отрезания клитора).

Мужчина боится могущества матери и, в частности, анального пениса. Впоследствии он будет пытаться помешать женщине в использовании каких-то ее анальных черт. Поскольку женщина по отношению к отцу испытывает чувство вины за свое аналь­ное влечение, она становится соучастницей защит мужчины. Из подобной связи образуется особое торможение женской анальности, которое проявляется на уровне нравов. Оно также проявляется в том, что женщина не судит, не плюется, не употребляет спиртных напитков или тяжелую пищу, а также до недавнего времени долж­на была воздерживаться от разговоров о деньгах или о делах. Одновременно жен­ская грация и обаяние могут рассматриваться, то как сублимация, то как реактивное образование, связанное с анальностью (противоположное грубости). В то же время, у женщин отсутствует логика, они не пунктуальны, менее способны к точным наукам, к механике и т. д., — все это признаки торможения анального ком­понента.

Анальное влечение, через навязанное ему вытеснение, может приобрести налет некоторой «едкости». Более слабая мускулатура женщины также должна благоприят­ствовать этому «едкому» аспекту женской агрессивности, поскольку она препят­ствует адекватной моторной разрядке. Считается, что женщины царапаются, кусаются, отравляют, в то время как мужчины бьют и валят. На самом деле, у мужчины по­требность в достижении победы над всемогущей матерью иногда смещается на всех женщин. Девушка, напротив, часто делает исключения, вероятно, по той причине, что она всегда оказывается в ситуации зависимости. Отец будет проецировать на нее идеализированный образ, который противодействует «длительному» и «нормально­му пренебрежению» (Фройд, Рут МакБрунсвик, Хелен Дойч), которое он чувствует по отношению к другим женщинам. Дочь зачастую представляет лучшую часть его самого и хорошего первичного объекта. Она будет воплощать нежность, чистоту, невинность, грацию, составляющие для ее отца особое, по большей части ускользаю­щее от амбивалентности отношение.

Разумеется, подобное отношение не является правилом, и у некоторых мужчин материнский конфликт распространяется на дочь, например, один из моих пациентов, страдавший обсессивным неврозом и преждевременной эякуляцией, говорил о сво­ей 6-летней дочери, которая хорошо училась в школе, чтобы обратить на себя его внимание (он отлично сознавал это), следующее: «Я отталкиваю ее, но как истинная маленькая женщина, она упорно продолжает». Такое отношение присутствует слиш­ком часто, чтобы его можно было считать отдельным фактом. Трое моих пациентов, проходящие в настоящее время анализ, начали проходить его исходя из сознатель­ного убеждения «Я делаю это ради моей дочери».

407

Но, как правило, обладание пенисом для мальчика является достаточным нарциссическим выходом из первичного отношения к матери.

Напротив, девочка, как и мальчик, нарциссически раненная всемогуществом матери, а может, даже более серьезно, поскольку мать не инвестирует ее так, как мальчика, — не в состоянии освободиться от материнского всемогущества, не имея ничего, что можно противопоставить матери, никакой собственной, осо­бенной нарциссической ценности, которой бы не обладала ее мать. Она не смо­жет «показать превосходство», выражение, в котором, по-моему, содержится намек на фаллический эксгибиционизм. Из-за этого девочка станет завидовать пенису мальчика и скажет о мальчике: «он может делать все». Мне представляется, что зависть к пенису — это не «мужское требование», рассматриваемое как самоцель, а скорее мятеж против всемогущей матери, ведь это она могла бы сто­ять у истоков нарциссической раны.

В клинической практике мы часто имеем дело с завистью к пенису, и она тем сильнее и резистентнее, чем серьезней травма девочки, нанесенная стесняющей матерью. Нарциссическая рана и зависть к пенису накрепко связаны отношением зависимости.

Мысль о том, что обладание пенисом дает возможность восполнить нарциссическую рану, нанесенную всемогущей матерью¹, в какой-то степени учитывает значение пениса в бессознательном, — идет ли речь о ценности, силе, целостно­сти, полноте или автономности.

В этом органе сгущаются все признаки, на всех уровнях связанные с всемогуществом; всемогущество становится достоянием мужчины, который свергает всемогущество матери. Теперь все обстоит так, что женщина не только лишена этого, но, к тому же, ее зависть отныне обращена к настоящему обладателю пени­са. Зависть, коренящаяся в ее конфликте с матерью, должна получить удовлет­ворение (и оно будет пережито) в агрессии, направленной на объект ее любви — отца. Именно поэтому всякое достижение, которое принесет ей нарциссическое удовлетворение, будет переживаться как узурпация отцовского всемогущества и станет источником многочисленных торможений, о которых я ранее здесь го­ворила. В действительности часто может образовываться порочная связь меж­ду интенсивностью зависти к пенису и торможением ее удовлетворения, если мы будем и дальше следовать предложенной нами в начале статьи схеме, по­скольку зависть к пенису зависит от конфликтов с матерью, а эти последние, в свою очередь, стоят у истоков идеализации второго объекта, который следует сохранить.

Я также полагаю, что эквивалентность нарциссической раны и нехватки пениса, рассмотренная в таком ключе, свидетельствует о существовании страха каст­рации у женщины. По поводу этого страха Фройд, однако, утверждал, что у девочки нет для него оснований, поскольку она (кастрация) уже и так

¹ Рут МакБрунсвик в своей статье «Эдипова фаза» (написанной в соавторстве с Фройдом) переработала концепцию, согласно которой желание иметь ребенка могло бы быть заместителем зависти к пенису: желание иметь ребенка, прежде всего, выражает желание обладать тем, чем владеет всемогущая мать — ребенком.

По-моему, если желание иметь ребенка одновременно связано с завистью к пенису и всемогущей матерью, то существует некое отношение между ними.

произошла, что заставило его в работе «Торможение, симптом, страх» внести поправки в утверждение, согласно которому всякий страх является страхом кастрации, заме­нив его для женщин страхом потери любви.

Джонс по поводу страха кастрации заметил, что женщины имеют, по меньшей мере, столько же проецируемых на будущее страхов, сколько и мужчины, и выделял страхи, связанные с возможностью интегрировать внутренние органы. На са­мом деле, создается впечатление, что страхи пациентов обоего пола в основном аналогичны (страх слепоты, страх паралича, страх сойти с ума, страх заболеть раком, страх стать жертвой несчастного случая, страх провала и т. д.).

Если мы допускаем, что в бессознательном любая нарциссическая рана на всех уровнях равноценна кастрации по причине нарциссической ценности пениса для обоих полов, может возникнуть впечатление, что у женщин, как и у мужчин, страх перед кастрацией никогда не бывает исчерпан, так как женщины могут потерять какую-то вещь, сохраняющую фаллическое значение, даже если они уже «потеряли» пенис; а у мужчин, так же как и у женщин, непреодолима зависть к пенису, поскольку любая попытка восполнить нехватку несет в себе бессознательное зна­чение фаллического приобретения.

Внушающая страх кастрация является материнским фактором, поскольку именно от матери девочка хочет вырваться, сама себя наделяя при этом пенисом, и поворачиваясь к отцу.

В момент смены объекта девочка, сохраняя в бессознательном имаго фаллической матери, тем не менее, вполне отчетливо сознает, что единственным реаль­ным обладателем пениса является ее отец. Смена объекта, а значит, и эдипова ситуация имеют место, лишь когда имаго фаллической матери становится имаго матери, отобравшей у отца пенис. Именно с такой целью девочка, желая заполу­чить пенис, обратится к отцу, как делала ее мать, и этому неизбежно будет сопут­ствовать чувство вины, которое мы здесь уже описали, а девочка столкнется с обо­ими родителями, и в том числе с родителем—объектом любви.

В данном случае она, в полном согласии с концепцией Фройда, чтобы завладеть пенисом, повернется именно к отцу, однако страхи в связи с разъединением (по меньшей мере, временным) между собой либидных и агрессивных инвес­тиций, в момент смены объекта связываются с матерью, а чувство вины, главным образом, связывается с отцом.

Я думаю, что именно на описанном здесь уровне имаго фаллической матери, обладательницы отцовского пениса (Мелани Кляйн) приобретает всё свое значение по отношению к имаго фаллической матери, имеющей свой собственный фал­лос, который, даже продолжая существовать в бессознательном, теперь уже не будет превалирующим (однако и пенис отца, удерживаемый матерью, теряет свои генитальные, позитивные качества, приобретая те же анальные, интрузивные и ис­кажающие свойства, что личный фаллос фаллической матери, получая те же ин­вестиции, что и его обладательница).

Если фаллическая мать продолжает превалировать в переживании как обладательница собственного пениса, возникает угроза постоянства гомосексуальной ситуации, и напротив, имаго матери—обладательницы отцовского пениса, будет прообразом ситуации триангулярной.

409

Для Фройда девочка отворачивается от матери, чтобы иметь пенис, и также, чтобы иметь пенис, она обращается к отцу, входя, таким образом, в фазу позитивного Эдипова комплекса.

Если считать, как и я, что зависть к пенису происходит от желания освободиться от матери, потребуется немного изменить порядок элементов эпизода: девоч­ка могла бы одновременно иметь зависть к пенису и повернуться к отцу, опираясь в этом на поддержку со стороны своих фундаментальных женских желаний, что­бы отвернуться от матери. Зависть к пенису и эротическое желание пениса не противоречили бы друг другу, а могли бы быть на глубинном уровне дополняю­щими друг друга, то есть символическое удовлетворение первого стало бы шагом к интеграции второго.

В своей статье «Комплекс кастрации женщины» Абрахам пишет, что женщина, имеющая профессиональные устремления¹, подобным образом выражает зависть к пенису.

Это мнение находит свое клиническое подтверждение², однако, по моему мне­нию, желание реализовать себя в какой бы то ни было области — в частности, профессиональной — и зависть к пенису связаны с нарциссической раной, которую они пытаются восполнить.

Фройд в своем «Введении в нарциссизм» пишет, что один из нарциссических вкладов, который мы все же получаем по выходе за пределы первичного нарциссизма, создается нашими личными достижениями; с терапевтической точки зрения важно принимать это в расчет. В конце концов, если каждый раз, когда мы имеем дело с желанием достижения женщины, за которым всегда стоит зависть к пенису, как мы постарались это показать, и с учетом точки зрения Абрахама на профессио­нальную деятельность, мы интерпретируем подобное желание как выражение не­коего «мужского требования», без учета глубинного значения зависти к пенису, и рискуем оживить чувство вины у пациенток. По-моему, если мы распознаем бо­лезненную нарциссическую рану, лежащую в основе подобной зависти, то можем не только немного успокоить эту рану, но и обеспечить доступ к Эдипу. Сексуаль­ность как таковая часто переживается как достояние мужчин, и на самом деле, на каком-то уровне нормальной женской сексуальности обладание вагиной, полнос­тью выполняющей свою функцию, будет пережито как обладание пенисом, благо­даря тому, что мы уже сказали об ассимиляции пениса в его полноте, то же самое будет верно и в отношении оргазма. Мы уже видели, как некоторые аналитики пы­таются таким образом обосновать свое утверждение, что женщина не может иметь оргазм. Это означало бы двигаться в направлении, заданном виновностью пациен­ток, и может привести только лишь к кастрации, объектом которой станет не толь­ко пенис, но и вагина, пенис и женственность в целом.

Зависть к пенису, в сущности, является всего лишь символическим выражением другого желания. Женщина не хочет быть мужчиной, но хочет освободиться от собственной матери и стать полноценной, самостоятельной женщиной.

¹ Фройд полагал («Женственность»), что женщина, которая приходит на анализ с целью улучшить свои профессиональные достижения, выражает этим свою зависть к пенису.

² В остальном она носит тот же характер, что и у мужчин. Реализация своих профессиональных устремлений могла бы означать обладать пенисом, как отец.

Защитная функция зависти к пенису и страхи за Я

Я, естественно, не хочу недооценивать защитную функцию зависти к пенису для женственности. Я постоянно подчеркиваю чувство вины, поскольку эта сторона женской психосексуальности, по-моему, рассматривается реже, чем нарциссические страхи за Я.

Изо дня в день клиника показывает нам, что многие женщины хотят иметь пенис, чтобы избежать проникновения пенисом, который, как они чувствуют, угрожает их целостности¹; они кастрируют этот опасный пенис, препятствуя его

приближению.

Но мы можем задаться вопросом: о каком пенисе в данном случае идет речь? Доктор К.-Ж. Люкс-Пара пишет в своей работе «Смена объекта»: Если желанное проникновение представляется как угроза телесной целостности и целостности Я; если пенис остается носителем неограниченного фаллического могуще­ства (а слишком большой пенис, не соответствующий размерам девочки, которая его желает, является наследником захватнического, разрушающего, расчленяющего, де­зорганизующего фаллического могущества первичного материнского фаллоса²), генитальное отношение, проникновение будет пережито как желание невыносимое, неприемлемое для Я, находящееся в противоречии с фундаментальной нарцисси­ческой защитой и самосохранением.

Как и доктор Люке-Пара, я полагаю, что этот искажающий пенис действительно является аналогом материнского фаллоса анальной фазы, который у девочки тесно связан с преследующим ядром, пассивной гомосексуальной позицией, точ­кой фиксации паранойи у девочек. Тогда мы могли бы задать вопрос, правомерно ли в случае, когда беспокойство по поводу отцовского пениса идентично тому, которое возникает, если объектом является фаллос матери, говорить о какой-то «смене объекта», будем ли мы действительно иметь дело с позитивной эдиповой

ситуацией.

То, что здесь произошел «перенос» материнских инвестиций на отца и что эти инвестиции аналогичны, а проекции просто смещаются, по-моему, соответствует действию механизма защиты, нацеленного на избегание отношения с опасной фаллической матерью и установление при этом отношения с отцом; однако по­добный защитный механизм не работает, поскольку проекции остаются неизменными, а оба объекта недостаточно дифференцированы.

Можно предположить, что отец в таком случае не выполняет роли адекватной поддержки проекции хороших сторон объекта — первичного объекта — и, в част­ности, что сам первичный объект был отчасти плохим. Процесс идеализации не происходил полноценно, и он не создает условий для реальной ситуации с тремя участниками. Точно также защитная кастрация, зависть к пенису, служащие препятствиями для проникновения, кажутся мне связанными, главным обра­зом, с фаллическим материнским имаго, хотя, похоже, они адресуются отцу, но

¹Я снова хотела бы подчеркнуть, что «избегать проникновения» также может служить способом сохранения объекта. Вся совокупность агрессивного поведения, направленного на отца, часто может быть понята как оберегающая его от контакта.

² Выделено мной. — Ж. Ш.-С.

411

отец не становится носителем отцовской функции и отцовских атрибутов, а играет роль заместителя матери, носителя анального разрушающего фаллоса¹.

Поэтому мне кажется, что страхи за Я следует анализировать под углом зрения пассивной гомосексуальности и идентификаций (см. статью «Функциональные аспекты и структурирующая роль гомосексуального инвестирования в ходе психоанализа взрослых» д-ра Марти и д-ра Фэна).

Можно обнаружить смысл этой кажущейся нарциссической защиты от проникновения пениса, а фактически, материнского фаллоса, в некоторых случаях супружеских разногласий.

Женщины, которые нападают и кастрируют своего мужа, бессознательно вступили в брак с плохой матерью (это также часто является верным и в отношении мужа). Фройд давно отметил, что многие женщины выходят замуж за заместителей матери и амбивалентны по отношению к ним.

Я думаю, что этот факт является одновременно результатом эдиповой виновности (не забирать отца у матери, не инкорпорировать пенис отца) и компульсивного повторения.

Речь идет о попытке овладеть детской травмирующей ситуацией и активно пережить то, чему подвергался пассивно и что не было интегрировано в отношение с матерью. В данном случае это отношение является гомосексуальным.

Случается, и это указывает на то, что муж не представляет в таком случае отца, что идеализированное отцовское имаго остается к тому же в неприкосновенности и сохранности.

Так как раз и произошло с Адриенной, молодой и привлекательной матерью семейства, которая, занимая высокое общественное и финансовое положение, сохранила простоту и доброжелательность. Она рассказала мне, что вышла замуж, совершив необдуманный шаг. Она «встречалась» с молодым человеком, которого любила, но, по не вполне понятной для нее самой причине, она приняла ухаживания своего нынешнего мужа. У него, по-видимому, были садистические наклонности: он бил ее и проявлял по отношению к ней первертные сексуальные желания. В то же вре­мя он казался ей необычайно предупредительным, что придавало ему особую двой­ственность, и Адриенна очень точно мне ее описала. Она сказала, что постоянно ис­пытывает злость и упрекает мужа: он не дает ей свободы, не разрешает бегать, напевать вполголоса, свистеть; заставляет носить корсет... и т. д. К тому же он обманывает ее. Очень скоро выясняется, что муж представляет собой двойник ее матери. Мать вме­шивалась в ее дела, следила за ней, контролировала ее, заставляла работать, никогда не оставляла в покое и не давала ей свободы.

За столом, когда мать сердилась, она бросала детям в голову вилки.

Эта сторона матери, прежде всего, была спроецирована на меня, и вначале анализ проходил трудно; к тому же пациентка приходила не по своему желанию, а по настоянию мужа. (Тем не менее, она извлекает из аналитического процесса дос­таточно удовлетворения, чтобы оставаться в анализе, несмотря на присутствие у нее чистой истеро-фобической структуры.)

Так, например, уходя в конце сеанса, она чувствует себя совсем маленькой, сумка превращается в школьный портфель, а я повсюду следую за ней: в метро, на

¹ Разумеется, может произойти и регрессия.

улице и даже в спальне. Она продолжает чувствовать запах моей квартиры. Она чувствует меня за спиной и т, д. (несмотря на содержание, отношение и структура не содержат ничего паранойяльного, И сохраняется реальная возможность инсайта),

Адриенна очень любит отца, в семье именно мать вносила штаны», забирала у отца деньги, контролировала мелкие расходы, не пускала его в дом, если он задерживался, и т. д. Адриенна предпринимает попытку самоубийства, когда у ее дедушки ампутировали конечность. Вслед за этим она навещает его в больнице, окружает заботой и внима­нием, решив стать медсестрой. Все эти месяцы она будет сдавать в больнице кровь (прямая связь между ее суицидом, ампутацией, перенесенной дедушкой, и попытка­ми возмещения проявилась лишь в ходе анализа, о каждом из фактов она сообщала по отдельности, связи между ними совершенно не осознавались).

Дедушка — отец ее матери. Мать относилась к нему равнодушно, не занималась им и совсем не беспокоилась о нем, в отличие от Адриенны. Когда он умирает после ампутации второй конечности, Адриенна потрясена поведением матери: та у посте­ли умирающего первым делом забирает его сигареты и деньги.

«Как может она думать о выгоде?... Я вижу в лесу зверя, похожего на огромного каба­на, как охотники его окружили. Они хотят содрать с него шкуру».

Ее муж как раз уехал охотиться. Он прислал ей кусок кабаньего мяса, к которому она не решается притронуться.

Адриенна ведет себя с мужем совсем по-другому, чем с отцом или дедушкой. Она час­то без всякого стеснения нападает на него, требуя денег, собственную машину. Она критикует мужа, находит, что он похож на клоуна, в открытую над ним насмехается.

Однажды имаго, которое она проецирует на мужа, проявилось более отчетливо:

«В своем домашнем костюме, — говорит она, — он до ужаса похож на мою свекровь».

Незадолго до этого мать появилась в ее сне, под видом аббата в сутане.

На меня она проецирует то хороший образ идеализированного отца, жертвы кастрирующей матери, то образ фаллической матери, анального сближения с которой она ожидает и одновременно отвергает, поскольку пережила интрузивный сфинктерный тренинг.

«Я все еще чувствую вас спиной, я боюсь... Нет никакого желания разговаривать. Я чувствую, вы собираетесь задавать мне вопросы, и боюсь этого. Это глупо, ведь вы никогда ни о чем не спрашиваете... Или все не так... Я ничего не буду говорить».

«Образ мужа преследует меня. Я думаю о нем, и все же он нервирует меня. Я не хочу с ним спать... Я видела во сне крысу, она царапала своими когтями ягодицы моей дочери...»

По-моему, очевидно, что ее отношение к мужу и в какие-то моменты ко мне в переносе служит выражением защиты от пассивного гомосексуального отноше­ния с фаллической матерью, на которую она нападает, которой она противостоит, которую она кастрирует, чтобы помешать ей приблизиться и доказать, что между ними нет тайного соглашения, в то время как ее отношения с отцом основаны на контридентификации с фаллической матерью, на идеализации отца, которого она пытается восполнить.

Отношение к мужу-матери связано с нарциссическими страхами за телесное Я, а отношение к отцу-дедушке — с чувством вины.

413

Конфликтный выход из женских проблем: идентификация дочери с пенисом отца

ЭДИП: О, чужестранец, мне она сказала, — Ее глаза ведь нам обоим служат.

АНТИГОНА: Мы счастливы твою исполнить волю. ЭДИП: Где, где вы обе?

АНТИГОНА: Вот мы подошли.

ЭДИП: О, милые!

АНТИГОНА: Отцам все дети милы.

ЭДИП: Два посоха моих.

АНТИГОНА: Две злополучные опоры злополуч­ного!

ЭДИП: Ты вновь со мной... Теперь и умереть не тяжко, ко мне прижмитесь, дети, с двух сторон.

Софокл. Эдип в Колоне¹.

Мы попытались показать, что идеализация отца — процесс, лежащий в основе смены объекта, может вызвать у женщины специфическую конфликтность садистически-анальных влечений, затрудняя свойственное нормальной сексуально­сти соединение влечений, а также разного рода достижения, обеспечивающие не­обходимые нарциссические вклады².

Мы уже упомянули концепцию Фройда, изложенную в работе «Введение в нарциссизм», согласно которой «вещи, которыми мы владеем или которых мы достигаем, все, что способствует чувству всемогущества, приобретенному в опыте, помогает повышать наше самоуважение».

Но, в этой же работе Фройд показывает нам другой возможный источник нарциссического вклада — любовь, которую приносит нам объект: «не быть любимым ослабляет самооценку, в то время как быть любимым — ее укрепляет».

Кажется, многие женщины бессознательно выбирают (из-за неспособности к свободному развитию своих личных достижений и чувства вины в них) описанный Фройдом второй способ в связи с потребностью нарциссического вознаграждения, избегая свободного развития и чувства вины в межличностных отношениях.

Я не думаю, что подобный выбор обязательно означает неспособность к объектной любви. В конце концов, согласно Фройду («Влечения и их судьба»): «Когда объект становится источником ощущений удовольствия, возникает моторная тенденция, направленная на то, чтобы приблизить объект к Я,

¹Перевод С. Шервинского. Эписодий III. — Примеч. Н. И. Челышевой.

² У нас нет возможности рассматривать здесь роль ребенка как нарциссического вложения. Джойс МакДугалл как-то заметила, что зависть к пенису выражена у женщин-мате­рей не меньше, чем у остальных женщин. К сожалению, известно, что многие матери яв­ляются кастрирующими по отношению к своим детям, показатель того, что их зависть к пенису не смягчается материнством.

Мнение о том, что в этих случаях женщины оказываются не в состоянии перейти от зависти к пенису к желанию иметь ребенка, по-моему, в какой-то степени объясняют эту проблему.

Иметь ребенка, возможно, означает обладать тем, чем владеет всемогущая мать (Рут МакБрунсвик), однако это еще не означает иметь что-то другое, — того, к чему, мне ка­жется, ведут нарциссические осуществления.

инкорпорировать его в Я; в таком случае мы говорим о "привлекательности" объекта, источника удовольствия, и мы объявляем, что "любим" этот объект»,

Поэтому, любовь могла бы быть, прежде всего, ответом на полученное удовлетворение и, в каком-то смысле, ответом па любовь, которую дает нам объект.

Так, оба движения — любить и быть любимым — соотносятся друг с другом, и «любить» предполагает желание обновлять или увековечивать приятный опыт, полученную любовь посредством инкорпорации объекта в Я.

В действительности, мы часто расходуем много любви, чтобы заставить объект любить нас. Дискуссия на эту тему могла бы привести к вопросу о сущности любви, и была бы здесь не вполне уместна. Прежде всего, я хотела подчеркнуть, что конфликтный выход, который я понимаю как частично обусловленный чувством вины, обязательно подразумевает объектное отношение, то есть любовь, даже если она одновременно нацелена на удовлетворение нарциссической потребности.

Мы имеем в виду женскую позицию, как мне кажется, очень широко распространенную, и ее, похоже, можно определить как идентификацию с парциальным объектом, пенисом отца.

Мне хотелось бы уточнить, что я собираюсь обсуждать не идентификацию женщины с фаллосом как чем-то автономным, а идентификацию с пенисом — комплементарной и полностью зависимой частью объекта.

Идентификация с автономным фаллосом проистекает, по-моему, из некоего вторичного патологического нарциссизма. Я в таком случае является объектом либидной сверхинвестиции, извлекаемой из внешних объектов, при этом связи с реальностью не были нарушены. Д-р Фавро (в нашей устной беседе) настаивает на существовании свойственных данной позиции нарциссических черт: женщина, которая идентифицирует себя с фаллосом, желает быть желанной, и это самоцель. Она выдает себя за фаллос, что означает невозможность проник­новения и уход от отношения с внешним эротическим объектом.

Я полагаю, что ряд выделенных нами черт имеет сходство с нарциссически-фаллической регрессией у мужчины.

Подобный тип фаллической идентификации четко выражен у манекенщиц («маленький мужчина»), балерин (однако у настоящих артистов важную роль иг­рают и многие другие компоненты), роковых женщин. Женщина-фаллос больше, чем другие, похожа на нарциссическую женщину, описанную Фройдом во «Вве­дении к нарциссизму», и присущее ей очарование, напоминающее очарование ребенка, связано с ее недоступностью¹, совсем как привлекательность некоторых животных, таких как кошки и крупные хищники, которые как будто бы не испы­тывают к нам никакого интереса².

Далее Фройд говорит о «загадочной натуре»³ и «холодном и нарциссическом» отношении⁴ к мужчинам у подобных женщин. Я склонна видеть в этом скорее иден­тификацию с автономным фаллосом, нежели женское объектное отношение как таковое.

^1-4 «Самостоятельный» и «непроницаемый» характер подобных женщин — выделено мною; именно такую характеристику им дал Фройд. - Примеч. Ж. Ш-С.

415

Не поклоняются ли мужчины скорее фаллосу в такой женщине, во всей его красе, чем самой женщине?

Если я немного задержалась на описании женской идентификации с автономным фаллосом, то только с целью избежать любого смешения с позицией, кото­рую я собираюсь охарактеризовать, позицией женщины—пениса отца. Такие жен­щины далеки от самостоятельности и полностью зависят от объекта, дополнением которого являются. Она — правая рука, помощница, сотрудница, секретарь, ра­ботница, вдохновительница шефа, возлюбленного, мужа, отца. Она также способ­на быть опорой в старости, гидом, медсестрой.

В нашей клинической практике мы также обнаруживаем конфликты, лежащие в основе подобной позиции, когда она, разумеется, могла бы быть преодо­лена.

Женская позиция автономного фаллоса, по-моему, близка к позиции, описанной д-ром Штейном в статье «Кастрация как отрицание женственности». Он связывает ее с бисексуальностью и диалектикой «быть» и «иметь». С метапсихологической точки зрения, мне кажется, важно провести различие между «быть» в смысле идентификации с целостным объектом, который мы предпочли бы «иметь», и «быть вещью другого» в смысле идентификации с парциальным объек­том. Последняя позиция, по-моему, связана с восполняющей тенденцией субъек­та, и «быть» является результатом контридентификации с матерью, кастрирую­щей отца в первосцене. Дочь в таком случае становится напрямую зависимой от объекта, который она дополняет:

Алиса — женщина 38 лет, маленькая, живая и с чувством юмора. Она хорошая под­руга одного из моих коллег, который поручил ее моим заботам, добавив при этом, что бережет ее «как зеницу ока».

Применительно к Алисе это выражение имело большой смысл.

Алиса пришла на анализ после того, как у нее удалили опухоль. Болезнь пробудила в ней глубокие нарциссические страхи, но даже не столько страхи, сколько серьезность заболевания, заставила ее, наконец, сделать что-то для себя. Ситуация в браке, с которой она до настоящего времени мирилась, неожиданно стала для нее нестер­пимой.

Алиса — единственная дочь своей матери, суровой и требовательной учительницы. Ее отец, нежный и сентиментальный человек, выращивал в саду цветы и ухаживал за виноградником. Кажется, иногда он писал нежные наивные стихи. Отец говорил Алисе, когда та была маленькой: «Ты самая красивая маленькая девочка в мире».

Даже сегодня Алиса иногда просыпается и спрашивает у своего мужа, действительно ли она «самая красивая маленькая девочка в мире».

Но Алиса всячески защищалась от этой любви, отец был ей «противен», ей не нравились его поцелуи, он раздражал ее, она испытывала желание столкнуть его с лестни­цы, особенно если ему случалось выпить лишний стаканчик вина из своего виногра­да. «У него был тогда, — рассказывала Алиса, — маленький глаз». К тому же он становился неловким и проливал вино мимо стакана. Алиса не вполне понимает, по­чему отец, такой славный, добрый, вызывал у нее подобное раздражение и в то же время умилял до слез.

Что касается отношения Алисы к матери, оно состояло из смеси страха и желания снова посидеть у нее на коленях и ощутить телесную близость, как она делала, когда была совсем маленькой.

Алиса так и не сказала матери, что у нее злокачественная опухоль: мать презирала болезнь и слабость.

В детстве Алиса никогда не осмеливалась жаловаться, например, говорить матери, что жесткий шерстяной свитер колет ей спину, или что ее обувь слишком тесная.

Создавалось впечатление, что первосцена была представлена Алисой на осно­ве садистической модели, и роль садистического и кастрирующего персонажа в ней играла мать.

Пациентка, которая училась в Национальной консерватории, вышла замуж за талантливого композитора. После замужества она отказалась от профессио­нальной деятельности, сочтя, по ее словам, «что в семье достаточно одного ар­тиста».

Трансферентное отношение этой пациентки, в прошлом страдавшей приступа­ми экземы, особенно после рождения сына, характеризовалось потребностью в бесконфликтном слиянии с объектом — в переносе аналитиком, в соответствии с аллергическим объектным отношением, описанным Пьером Марти.

В какой-то момент в своем анализе она выразит эту потребность в слиянии в сле­дующем фантазме:

Она на озере, внутри лодки из пористой резины, в лодке есть отверстие, достаточ­ное, чтобы поступало немного воздуха. Но как только она подумала об этом отвер­стии, появляются мухи и комары, они ей надоедают.

По-видимому, речь идет об агрессивных влечениях, которые она стремилась оставить за пределами синкретичного мира. Лодка ассоциировалась с колыбелью и материнской утробой, однако на уровне триангулярных отношений слияние происходило с добрым и нежным отцом (наследником той матери, на коленях которой так хорошо было сидеть), а мать представляла ее собственные агрессив­ные влечения, которые нужно было вытеснить.

До анализа и в его начале Алиса видела во сне пустые квартиры, они, помимо всего прочего, имели какое-то отношение к посылкам, которые она получала из отцовского дома, эти посылки раздражали ее, не было никакого желания их раз­вязывать и открывать. И все же, один раз, получив от отца очередную посылку, она заплакала от умиления, обнаружив тем самым удовольствие, которое получа­ла от любви отца и его подарков.

Стало очевидным, что ее отвержение отца являлось лишь поверхностной за­щитой и что ее трудности инкорпорации (пустые дома) невозможно объяснить одними лишь нарциссическими страхами.

Не имея возможности изложить все этапы ее анализа, отмечу, что у Алисы также отчетливо проявилось чувство вины, связанное с садистически-анальны­ми влечениями к отцу и его пенису. Например, ей снилось, что у нее был ребе­нок-креветка, и он засушился между страницами книги. Она чувствовала огром­ную вину за то, что заставила его так умереть. Ассоциации имели отношение к телу ее отца. В другом сновидении ребенок, порученный заботам матери, уми­рал от обезвоживания. Алиса бежала как сумасшедшая и подоспела вовремя,

417

чтобы его сласти. Ей показалось, что мать поила малыша из бутылочки грязной водой и т. д.

Это чувство вины все отчетливее проявлялось в переносе; к примеру, она подумывает о том, чтобы преподнести мне в подарок репродукцию картины Шага­ла, петух на картине напоминает ей о детских фантазиях, в которых женщина странствует по дорогам, держа на поводке петуха. То, что в данном случае речь идет о пенисе, возвращаемом отцу, подтвердится как раз в ходе сеансов, кото­рые я опишу.

Некоторое время Алиса чувствует себя виноватой передо мной: она считает, что мало мне платит, а ее муж, также проходящий анализ у одного из коллег, платит ему по значительно более высокому тарифу.

Алиса приходит на сеанс в 11 ч. 30 мин., ложится на кушетку, вначале спрашивает себя, вовремя ли она пришла. Какое у нее время, 11 ч. 20 мин. или без двадцати 12? Она вдруг никак не может точно вспомнить, хотя с начала анализа время ее сеансов осталось неизменным, и на самом деле она пришла вовремя. Затем она перечисляет все дела, которые «не двигаются». Окна в квартире вышли из строя, и она никак не могла добиться от управляющего, чтобы он прислал ей кого-нибудь их отремонти­ровать (вопрос об окнах некоторое время занимает значительную часть сеансов). С ее мужем у нее не ладится. Она так больше не может. Все, что она ни делает, не получается. Алиса спрашивает меня, пришла ли она сегодня слишком рано или опоз­дала. Я отвечаю: «Мне кажется, что кто-то из нас должен здесь что-то потерять (де­сять минут вы или десять минут я) и вы хотите показать мне, что это вы вот-вот что-то потеряете, что вы всячески унижены.

В следующий раз Алиса ошибается со временем и приходит на полчаса раньше. Ей приходится уйти и вернуться в ее обычное время. Она ложится на кушетку и начинает:

«У меня колет и слезится глаз. Вообще он у меня всегда слезится, когда я сюда прихожу». Молчание.

«О! Вот оно что! Я никогда не говорила вам, что мой отец выколол глаз в моем присутствии, когда я была маленькой. Я не помню точно, сколько мне тогда было, навер­ное, лет 8. Мы шли вместе по полю, и вдруг он по неосторожности наступил на колю­чую проволоку, которая подскочила и попала прямо в глаз.

Послушайте, удивительно, что я вам об этом до сих пор не рассказывала. Глаз, который у меня слезится, с той же стороны, что и поврежденный глаз отца. Вот теперь я понимаю, почему меня так долго привлекала игра портретов Гальтона, где склеивают друг с другом два левых и правых профиля. Со своим глазом отец имел два очень разных профиля. Когда я была маленькой, я сочинила исто­рию об одной маленькой девочке, у которой один глаз был светлый, а другой тем­ный. Происхождение темного глаза было связано с тем, что она шла в школу по дороге, зажатой между двумя мрачными черными стенами, а светлого — с тем, что одна из стен вдруг обрывалась, и открывался двор, усыпанный сияющими оскол­ками стекла» и т. д.

Этот сеанс оказался поворотным в анализе Алисы, поскольку позволил лучше понять и, главное, вновь пережить некоторые из сторон ее объектного отношения вплоть до символических деталей, которые она предпочитала использовать (ей нравились большие прозрачные янтарные бусины, она была часто озабочена окнами квартиры, не могла выносить симметрии и т. д.).

В данном случае речь не идет о преувеличении роли этого исторического события; скорее оно «кристаллизовало» целый ансамбль фактов и тревог по поводу отца и его пениса, заложив в той мере, в какой были реализованы агрессивные фантазмы Алисы, основы ее травмы.

Раздражение против отца, против его «маленького глаза», когда он напивался пьяным, и его неловкости (Алиса никогда не связывала «маленький глаз» с несчастным случаем, который произошел с отцом) было ею понято как борьба с чув­ством виновности: «это не я, я не имею никакого отношения к тому, что произош­ло с отцом, к тому же никакого несчастного случая и не было вовсе, он просто выпил, вот отчего у него появлялся "маленький глаз". Он очень хорошо им видит, но такой неуклюжий. Мне не следует к нему приближаться, принимать его лю­бовь, потому что контакт со мной опасен. Я должна отталкивать отца, а значит, все желания, которые я испытываю к нему».

При всем при том, бессознательно в любом объектном отношении Алисы преобладало желание восполнить отца.

Алиса, как я уже сказала, так и не начала работать по своей специальности музыканта, но у нее очень ловкие руки, она знает толк в столярном деле и умеет мастерить разного рода поделки. И как раз этой своей деятельностью, которую зачастую недооценивают другие, она особенно гордится.

В процессе анализа Алиса рассматривает возможности занятия профессиональной деятельностью. Ее муж в начале своей карьеры, чтобы заработать на жизнь, сочинил несколько песен для заработка. Она подсказала ему основные темы; сейчас он уговаривает ее сочинить несколько теперь уже своих собствен­ных песен. Но она утверждает, что полностью непригодна к этому, поскольку вдохновение посещает ее только в том случае, если автором песни должен стать муж.

На одном из сеансов обнаружилось бессознательное значение ее любви к изготовлению поделок.

Вначале она говорит о своих нынешних затруднениях с вождением машины, эти трудности резко контрастируют с исключительной легкостью, с которой она управляла машиной в юности, сопровождая отца, поскольку инвалидность не позволяла ему делать это самому. «Папа тогда очень мной гордился».

Она связала это со своей трудностью повторить мне во время сеанса то, что я ей говорила в прошлый раз и что она, однако, хорошо поняла. Если бы я вначале напоминала ей об этом, она могла бы уверенно продолжать, — утверждала она.

Получалось, что если я находилась с ней рядом, она была в состоянии держать руль, однако не могла бы взять инициативу за это, что означало бы управлять машиной самостоятельно, как не могла писать песни для себя, а только лишь если песня становилась песней мужа.

Затем она говорила об одной неприятной ей даме, которая сильно раздражала ее до тех пор, пока она к своему удивлению не узнала, что эта женщина любит мастерить. «Мой гнев куда-то исчез, она больше уже не казалась мне агрессивной и неприятной. Я нашла, что она очень мила».

Создавалось впечатление, что подобная деятельность снимала с дамы вину, как она снимала вину и с моей пациентки.

419

Один из ее фантазмов помог прояснить общий характер ее поведения и деятельности. Во сне она ездила в Лурд¹ продавать предметы, обладающие чудодей­ственной силой — статуэтки Богоматери со светящимися глазами. В то же время она изготавливала лекарства для больных животных.

Весь приведенный материал показывает, что любое действие, активность Алисы были нацелены на то, чтобы заменить потерянный глаз отца. Алиса предстает полностью отчужденной в своей функции протеза. Она способна творить, дей­ствовать, жить лишь ради кого-нибудь, чьим дополнением — пенисом — она ста­новится.

Любовь к отцу запрещает ей принимать идентификацию с матерью, кастрирующей отца в первосцене, и любая деятельность, способ существования, как только будут символизированы в бессознательном через обладание пенисом, сразу оказываются для нее под запретом. Фактически, действовать ради себя самой, быть автономной, творить для себя — равносильно удержанию отцов­ского пениса, реализации кастрации. Поэтому Алиса осуществила разъедине­ние своих влечений, контринвестировала собственную агрессивность и предло­жила себя вместо потерянного отцовского пениса, восполнив тем самым любимый объект. Подобная позиция представляет собой реактивное образование.

Сексуальность Алисы имеет такую же судьбу. На первый взгляд достаточно свободный, выбор эротических объектов опровергает эту свободу. Так, у Алисы много обожателей, утонченных и образованных, которые по возрасту намного старше ее. Они ухаживают за ней сдержанно и несколько меланхолично, а Алиса дарит им лишь свою нежность и дружбу. Один из них, женатый мужчина, решил вместе со своей женой сделать из нее приемную дочь.

Размышляя однажды об этих своих «связях», Алиса вспомнила, как лет десять назад, когда за ней ухаживал один такой господин, она в то же самое время встречалась в кафе, служившем местом их свиданий, еще с двумя молодыми людьми, «братиками», с откровенно сексуальной целью. И никаких подобных приключе­ний не было, когда к ней в Париж приезжал отец.

Конечно же, налицо классическая защита от Эдипа. Однако появляется дополнительный материал, который вносит дальнейшие уточнения в плане ее защиты: эти господа, заметила Алиса, почти все евреи. Ко всему прочему, она не может встречаться ни с кем, кроме евреев. Даже не будучи ни утонченным, ни образо­ванным, всякий еврей таит в себе что-то особенно привлекательное для нее. Может, это чувство юмора. А также, возможно, то, что все они такие грустные. Наверное, потому, что они подвергаются преследованиям. Когда Алиса видит не­которых нищих, ее охватывает сильное волнение. Одному из них, у которого была повязка на горле, она подарила чек на крупную сумму, скомкав его. В тот момент ей показалось, он был похож на ее отца.

¹В г. Лурде (Франция) в 1859 году имело место одно из самых известных чудес в като­лической церкви в новой и новейшей истории — девочке-пастушке по имени Бернадетта явилась наяву Богоматерь. С тех пор Лурд стал местом паломничества верующих, и в нем получила широкое развитие торговля лурдской водой, которой приписывали целебные свойства, и предметами, которым приписывалось чудодейственное значение. — Примеч. Е. С. Смирнова.

Эти конфликтные позиции долгое время служили предметом анализа.

У Алисы была относительно бедная фантазматическая жизнь, и казалось, будто она замерла, но неожиданно она стала видеть множество снов и делиться свои­ми воспоминаниями.

При этом четко выделялись следующие эпизоды.

Припомнив эротические игры своего детства, а ее излюбленным занятием было морить температуру, она вспоминает об одном из сновидений юности: вместе с мате­рью они смотрят на звезды, и одно из созвездий похоже на движущегося человечка. Она была единственной, кто понял смысл знаков на небе, и ей предстояло сойти с ума, потому что ее голова склонилась на плечо.

Ассоциация относится к одной из подруг, с которой на ее глазах случился эпилептический припадок. После этого она испытала страх, что и у нее возникнут те же ужасные судороги.

В следующем сне проявляется перенос:

Некий целитель констатировал, что она вырабатывает чрезвычайно опасный электрический ток. Следующей ночью он умер, возможно, от последствий поражения этим током.

Затем, ночь за ночью, Алисе снились трупы мужчин.

Первый из них был трупом одного из самых симпатичных старых поклонников; он был весь разбит и умирал, а Алиса кричала, что необходим врач. Любопытно, что умирающий лежал на грязном гумне; тотчас после этого ей приснилось, что ее муж с почерневшим боком лежит в какой-то мрачного вида пригородной клинике. На следующую ночь она видела сон, как во время сеанса я с плачем объясняла ей, что сей­час прибудет полиция, и я покажу ей труп мужчины, лежащий в ящике. В конце кон­цов, под занавес этой черной серии, на одной ферме обнаружили труп человека под соломой, и охваченная ужасом Алиса увидела что-то вроде гипсового панциря, кото­рый расслаивался и расплавлялся, открывая человеческое тело. Полиция приехала и неожиданно, и в этом-то как раз заключалось самое тяжкое наказание, арестовала отца Алисы, а дочь, не в силах ему помочь, обливаясь слезами, видела, как он умирал на убогом ложе в тюремной камере.

Этот сон, в котором Оно маскируется под Сверх-Я, чтобы исполнить желание анальной инкорпорации отцовского пениса, сопровождался целым шква­лом воспоминаний о прошлом: сексуальные игры с работником на ферме, ко­торый показывал ей свой пенис; приставания кузена на сене, хранящемся на гумне, опьяняющий запах амбара и погреба, где висели окорока, сушились го­ловки сыра и выдерживались вина. Тогда же Алиса рассказала мне, что по ка­кой-то причине, которую она объяснила весьма туманно, она преднамеренно скрыла от меня следующий факт: торговец подержанными вещами, красивый парень с черными глазами пришел забрать кое-какие вещи из погреба. Он делал ей намеки, она отказывала ему, однако он ей понравился. Поскольку он потре­бовал от нее слишком высокую цену за работу в погребе, она отказалась от его услуг и выполнила работу сама. Погреб был освобожден от вещей, но на полу оставался огромный свернутый ковер. Ценой немалых усилий, проявив наход­чивость, Алиса поставила ковер вертикально, так, чтобы он доставал до потолка погреба.

421

Разумеется, я не могу изложить весь материал данного эпизода и описать в подробностях его трансферентное значение. Я лишь приведу два сновидения, кото­рые последовали за этим сеансом, поскольку они совершенно отчетливо указыва­ют не столько на завершение эволюции, сколько на ее траекторию:

Алиса поднимается по лестнице моей квартиры. Она встречается с красивым мужчиной, который за ней ухаживает. Это мой муж. Он спрашивает ее, когда сможет снова ее увидеть, и Алиса кокетливо отвечает: «Но я же прихожу сюда три раза в не­делю».

Следующей ночью Алисе приснилось, что к ней приехали отец с матерью, и они спят в се квартире. Глубокой ночью мать Алисы прогоняет отца, тот уходит и садится на табурет в кухне. Расстроенная тем, что он не сможет так спать всю ночь, Алиса предлагает ему спать вместе с ней на ее кровати.

Как мне кажется, этот материал показывает, что разрядка в процессе анализа садистически-анального влечения к инкорпорации отцовского пениса является необходимым условием свободной эдиповой эволюции. Разъединенное влечение начинает вновь появляться в разъединенном виде, но теперь уже с тем, чтобы раствориться в пучке с приматом гениального.

Подобные садистически-анальные влечения к инкорпорации отцовского пениса, когда в них присутствует чувство вины, как я показала в начале данной статьи, способствуют идентификации девочки с пенисом отца. Мы видели, как при этом происходит инверсия вместилища и содержимого и женщина полностью иденти­фицирует себя с пенисом в опасной вагине, и это результат влияния садистически-анального компонента, то есть, в конечном счете, фекального батончика в прямой кишке. (Подобная инверсия выходит на первый план при клаустрофобии, факти­чески создавая этот симптом, и существует также в других структурах.) Девочка становится, таким образом, анальным пенисом отца, его частью, будет подвержена манипуляциям, господству с его стороны. Но господство, овладение, доминиро­вание отца и его заменителей (как правило, мужского пола) для нее будут зап­рещены. Вот поэтому Алиса очень довольна, когда ей предлагают сочинить му­зыку к балету, ведь, по ее словам, «заказчик — мой друг, я знаю его вкусы, это не вызовет затруднений. Но я не смогу делать работу неизвестно для кого. Может быть, ему не понравится то, что я сделаю, я не осмеливаюсь навязывать свои вкусы».

Я склоняюсь к мысли, что мы находим здесь корень основной проблемы женской конфликтности, которая выражается в том, что почти весь женский вклад в культуру и цивилизацию всегда соотносится с вкладом мужским. Говорят, что женщины создают мало оригинальных произведений, часто находятся под влия­нием своего учителя, мужского образа мышления. Они довольно редко выступа­ют во главе какого-то движения. Мы можем рассмотреть здесь возможные по­следствия специфических конфликтов.

В клиническом и даже техническом плане важно выделить данную позицию, она может быть скотомизирована (бессознательно устранена из поля сознания), поскольку вызывает контрперенос (я утверждаю это на основании своего личного опыта). Некоторые пациентки, а это явление, похоже, гораздо больше распро­странено среди женщин, и когда оно проявляется у мужчин, его конфликтный характер немедленно признается, — избавляются от симптомов, причем им достаточно лишь сообщить о них аналитику, представляя себя

в качестве его успешного случая. Они начинают переживать свое лечение, как будто судьба и репутация аналитика от него зависят. (Агрессивность по отношению к объекту приобретает в таком случае саморазрушительный характер.)

Так, одна пациентка представляла, что переодевается в мужчииу-сэндвича, носящего мое имя и проживающего по моему адресу, он напоминал ей марку кофе, которую одно время настойчиво рекламировали в Париже мужчины в костюмах—пакетах из-под кофе.

С подобной позицией связаны, как мне кажется, некоторые аспекты женского мазохизма. Действительно, одна из мазохистических черт главным образом выражается в утверждении, что субъект представляет собой «вещь» другого. «Я твоя вещь, делай со мной, что хочешь», — заявляет мазохист своему партнеру. То есть я, так сказать, не что иное, как фекальный батончик, которым ты манипулируешь по своему усмотрению.

Возможно, женская мазохистская позиция, все значения которой я не взялась бы здесь перечислить, связана также с чувством вины за садистически-анальную инкорпорацию пениса, как будто женщина для инкорпорации пениса должна создать видимость, что предлагает всю себя вместо похищенного пениса, предлага­ет своему партнеру заставить ее саму, ее тело и ее Я, переносить обращение, кото­рое она навязывает в своих фантазиях пенису?

Грюнберже основывал свое исследование мазохизма на виновности за анальную интроекцию отцовского пениса у обоих полов, однако описанный им меха­низм не совпадает полностью с предложенным мной.

Сверх-Я женщины включает, по-моему, ряд черт, также связанных с ее идентификацией с отцовским пенисом. Не желая вступать здесь в дискуссию о том, яв­ляется ли женское Сверх-Я более сильным по сравнению с мужским (Мелани Кляйн), менее сильным (Фройд) или почти несуществующим (Ж. Лампль де Гро­от), я хотела бы просто рассмотреть одну из описанных Фройдом черт женского Сверх-Я. Фройд отмечает, что женское Сверх-Я носит менее безличный характер, чем мужское. На основании этого легко прийти к следующему выводу: женщины обладают, по крайней мере, внешне, Сверх-Я, которое бесконечно развивается, заимствуя, как банально это ни звучит, все новые черты и оставляя старые, и это каждый раз связано с влиянием их сексуального партнера. Поэтому о женщинах говорят, что они подвержены влиянию, не имеют своего мнения, изменяют соб­ственным убеждениям. Одна из моих пациенток, та, которая отказалась от чтения лекций из-за замечания, сделанного одним из слушателей, как кажется, принад­лежит к этому типу женщин, которые судят о действиях и мыслях в соответствии с суждениями, которые по этому поводу имеются у объекта. Она, похоже, не знает Закона, но знает правила, на которые можно сослаться. Фактически, эта гибкая сфера представляет интерес лишь для ее сознательного чувства вины. По ту сто­рону видимых флуктуации нет недостатка в интериоризированных запретах. Одни из этих запретов преобладает, являясь своего рода 11-ой заповедью, которую мы могли бы сформулировать следующим образом: «У тебя не будет своего Зако­на, твоим Законом всегда будет закон объекта». Мне кажется, что некоторые женщины интериоризировали это основополагающее требование, и оно всегда ста­вит их в позицию некоего дополнения.

423

И здесь тоже, мужские конфликты с всемогущей матерью и женские конфликты в связи с инвестицией любимого объекта удерживают женщину в ситуации частичного объекта¹.

Заключение

Можно заметить, что в выбранных мною клинических случаях, несмотря на их принадлежность к различным нозологическим единицам, прослеживается аналогичная семейная констелляция: мать в них садистическая и кастрирующая, а отец — добрый и уязвимый. Конечно, далеко не все семьи укладываются в подобную схе­му. В частности, условия могут поменяться местами: мать будет представлять со­бой доброе начало, подвергаться угрозам, а отец — садистическое начало. В этих случаях поражает то, что отцовская фигура приобретает двусмысленный харак­тер и накладывается в бессознательном женщины на фигуру фаллической мате­ри. Точно также преобладающая в описанных мною клинических случаях семей­ная констелляция, какой бы преувеличенной она не выглядела в этих случаях неврозов, тем не менее, объективирует нормальную бессознательную модель, характерную для момента смены объекта, когда плохой объект проецируется на мать, а хороший — на отца. В конце концов, именно в этой невозможности ис­правления реальностью бессознательной модели и заключается вред подобной констелляции. Первосцена представляет собой в таком случае соединение плохого объекта-разрушителя с хорошим спасающим объектом, иными словами, ужа­сающее соединение агрессивных и эротических влечений.

Отрицание необходимости соединения влечений в женской сексуальности соответствует, по-моему, отрицанию ужасающих мужских фантазмов женственно­сти и женских фантазмов по поводу собственных влечений, окрашенных чувством вины. Это попытка превратить Черного Эроса в толстощекого Купидона.

Точно так же я считаю невозможным относить все женские конфликты, связанные с отцом и его пенисом, на счет ранних конфликтов с матерью и ее грудью; это в каком-то смысле означало бы обойти радикальную трансформацию, осуще­ствляемую сменой объекта, неотъемлемую от женской судьбы.

Фройд показал, что Эдип девочки, которому способствует болезненная зависть к пенису, создает для нее гавань, тем более что девочке, уже пережившей кастрацию, больше нечего бояться со стороны матери. В результате у девочки появляет­ся тенденция к увековечиванию эдиповой ситуации. Поразительно, но женский Эдипов комплекс завершается не так, как мужской. (Родители охотно говорят, что сыновья однажды покинут их, а дочерей они отчасти сохранят.)

Не связано ли это с тем фактом, что девочка, меняя объект, стремится вырваться от матери, сталкиваясь со своей потребностью сохранить отца, предлагает себя ему в качестве парциального объекта, защищенного тем самым от матери, люби­мого отцом и вместе с тем полностью зависимого?

Мне кажется, что на самом деле девочка, укрепляя подобную позицию, находит в ней гавань лишь при условии, что она не занимает при этом места

¹ Мы снова, с совершенной очевидностью, обнаруживаем здесь позицию, описанную Симоной де Бовуар в книге «Второй пол».

матери возле отца, поскольку тогда она фактически, и мы в атом убедились, не идентифицирует себя с матерью, остается ребенком и не становится женщиной. Мы по­лагаем, что она одновременно защищает себя от кастрации, источником которой является мать, чье Место она так и не заняла. Эдипова позиция, и которой девочка действительно идентифицирует себя с матерью, чтобы вытеснить ее с того места, которое та занимает возле отца, также представляется нам не слишком-то удоб­ной. Препятствия, с которыми сталкивается девочка в этом случае, любовь к отцу и одновременно соперничество с матерью внушают достаточно страха, чтобы Эдипов комплекс девочки, так же как и мальчика, превратился в «ядро неврозов».

Мы, мужчины и женщины, рождены женщиной; мы, прежде всего, дети наших матерей. Кажется, что наши желания совпадают, и мы стремимся отменить данный факт, так сильно он нагружен конфликтами и так напоминает нам о ранней зависимости.

Миф о Происхождении, на наш взгляд, передает это желание освободиться от нашей матери: согласно ему, мужчина рожден Богом, идеализированной отцовской фигурой, проекцией утраченного всемогущества. Женщина рождена из тела мужчины. Если данный миф, вполне очевидно, выражает победу мужчины над матерью, над женщиной, которая таким образом становится его ребенком, то не в меньшей степени он представляет относительный выход и для женщины, она ведь тоже дочь своей матери. Она, похоже, склоняется к выбору в пользу того, чтобы принадлежать мужчине, быть созданной для него — а не быть самоцелью, быть его частью — ребром Адама — а не увековечивать свою «привязанность» к матери, Мы попытались показать конфликтные причины, которые приводят к тому, что некоторые женщины оказываются способными сделать выбор лишь между двумя позициями зависимости.

425

Джойс МакДугалл

РЕЧЬ В ЗАЩИТУ НЕКОТОРОЙ АНОРМАЛЬНОСТИ

Однажды меня пригласили принять участие в психоаналитическом семинаре под названием «Патологические и патогенные аспекты нормальности». Тема, конечно, провокационная, но сама постановка вопроса важна, хотя бы потому, что его обсуждение приводит нас к рассмотрению понятия «нормальности»! Кажется, вроде бы, само собой разумеющимся говорить о чем-то как о «нормальном» или «не нормальном», но в чем могла бы заключаться эта самая «нор­мальность» для психоаналитика? И если предположить, что продукт этот под­дается определению, есть ли у него разновидности, некая хорошая и плохая нормальность? И если мне уже сейчас трудно представить, какими могли бы быть нормальные нормальные, то как я приду к тому, чтобы отличать их от дру­гих, нормальных анормальных? Едва я начинаю ставить подобные сомнитель­ные вопросы, еще одно щекотливое сомнение закрадывается в мои мысли, и его не так-то просто сформулировать. В последние годы я встречаюсь в основном с аналитиками (и, конечно, с пациентами). Могу ли я определить, что есть нор­мальное существо?

Чем больше я размышляла, тем очевидным становилось, что «нормальность» не является аналитическим понятием и не могла бы им быть.

Для аналитика говорить о нормальности все равно, что говорить об обратной стороне Луны. Конечно, мы можем ее вообразить, послать ракету, сделать снимки, даже заключить в рамки теории, чтобы объяснить происхождение, — но куда это нас приведет? Это не наша территория и едва ли наша планета. Невротики с их сокровенным психотическим ядром, психотики с их плотным невротическим слоем на периферии — вот наша семья, наша среда, где все мы говорим на одном языке, разве что с небольшой разницей в диалектах. Но, помимо этого, существу­ет ли на самом деле некая «нормальная структура» личности? А если существует, почему надо покинуть аналитическое пространство, такое удобно анормальное, только для того, чтобы последовать за этими самыми нормальными? Наверное, чтобы объяснить им, насколько они больны. Но есть еще одна проблема: тот, кто называет себя нормальным, — пусть даже его нормальность нам представляется патологией, патогенезом, — он в нас не нуждается. Более того, он нас остерегает­ся. Наподобие старого крестьянина, которому я как-то раз предложила пучок спаржи из моего деревенского сада, где он копал грядки, и получила в ответ ре­шительный отказ. «Вы не любите спаржу? — спросила я. — Не могу сказать. Никогда не пробовал.

Здешние люди это не едят!» Так вот, может быть, мы являемся деликатесом, таким как спаржа; надо иметь к этому вкус. То обстоятельство, что сами мы считаем себя вполне съедобными, по сути ничего не меняет. Ведь, в конце концов, разве цель жизни в том, чтобы быть съедобным? Значит, эти анормальные» в нас не нуждаются, но и мы в них тоже не нуждаемся! Наш собственный нарциссизм (Нормальный? Патологический?) способствует тому, что люди, которые от нас не требуют ничего, совершенно нас не интересуют. Тем хуже. Давай­те отправимся на противоположную сторону Луны и добудем несколько лун­ных камней.

Аналитику позволительно противопоставлять нормальное невротическому; что нисколько не мешает при случае утверждать, что нормально быть невротиком. Мы здесь сталкиваемся с двумя основными значениями слова. Утверждение «нормально быть невротиком» отсылает нас к понятию количества, к статистической норме. А противопоставляя «нормальное» и «невротическое», мы устанав­ливаем различие в зависимости от качества. В таком случае мы используем слова в нормативном значении, обозначая что-то, «к чему мы стремимся», в чем заклю­чена идея некого идеала. Мы, таким образом, имеем дело с нормальностью стати­стической и нормальностью нормативной, и это помимо упомянутой нами пато­логической нормальности.

Количественная, статистическая норма представляет культурный интерес, в то время как ее интерес для психоаналитика невелик. Аналитика может привлекать как раз «нормальность» в ее нормативном аспекте (разумеется, включая все предполагаемые ей неясности и ее отношение к Сверх-Я). Исходя из этого, аналитик пытается задавать себе множество вопросов.

Вот некоторые из них.

• Существуют ли «нормальные» существа в нормативном смысле слова? Если да, то в чем заключается их «нормальность» с аналитической точки зрения? Начиная с ка­кого момента, они становятся «нормальными патологическими»?

• Бывают ли «нормальные» аналитики?

• Существует ли «нормальная» сексуальность?

• Существует ли «аналитическая норма»?

Давайте покинем terra firma¹ количественного и статистической кривой, которая обычно приукрашивает реальность, и вступим на скользкую поверхность нормативного с тем, чтобы исследовать ее очертания.

Но и здесь надо все начинать сначала. Что есть нормальное существо? Из словаря Ларусс (т. 2) (Larousse universel) я узнала, что нормальное означает: соответ­ствующее правилу, правильное, обычное. Можем ли мы теперь очертить правиль­ное патогенное и обычное патологическое'? Люди «правильные» — таких полно на улице; многие привержены тому, чтобы быть «правильными», по крайней мере, в глазах остальных; или стараются любой ценой «соответствовать прави­лу» — послушные дети. Но кто стремится быть «обыкновенным»?

¹ Твердая почва (лат.). — Примеч. Н. И. Челышевой.

427

Наш небольшой экскурс в область лексических знаний проливает свет на связанную с понятием нормальности амбивалентность: оно выражает одобрение и приговор одновременно. Нам противно быть «обыкновенными», но мы точно так же не имеем ни малейшего желания быть «ненормальными». Эта пред­полагаемая качеством двусмысленность уже содержит в себе указание на то, что речь идет о двух разных частях нашего существа, из которых одна хочет подчи­няться правилам, а другая хотела бы от них освободиться. Значит, по ту сторо­ну этой амбивалентности нормативное представляет субъективную ценность. Идея, что субъект создается своей «нормальностью» может существовать толь­ко по отношению к целой сети ориентиров: нормален по отношению к чему, в глазах кого? Если мы судим о себе или о ком-то другом как о нормальном или ненормальном, то обязательно по отношению к некой норме. Она намечается благодаря существованию всевозможных норм и дается, очевидно, семьей. Для маленького ребенка (почти так же дело обстоит со взрослым) нормальное озна­чает heimlich (родное), знакомое, то, что делается «у нас». Das Unheimliche, «бес­покоящая чужеродность», о которой говорил Фройд, — это анормальное, что-то необычное, внезапно появляющееся «у нас», выступающее на фоне привычного, тою, что принято в семье. По утверждению Фройда, Das Unheimliche представ­ляет особую категорию heimlich, нормального, привычного. Кажущееся проти­воречие не единственное. Установка избегать конформности связана с жела­нием преступить семейные законы; и, напротив, желать «быть нормальным» значит, прежде всего, пытаться завоевать любовь родителей, усвоив их запре­ты и приняв идеалы. Значит, нарциссическая цель состоит в том, чтобы быть инвестированным в части Идеала Я, который будет модулировать цели влече­ния. Поэтому дети делают столько усилий, чтобы чувствовать себя «нормаль­ными».

Мне приходит в голову воспоминание о маленьком мальчике, пришедшем с отцом в зоопарк. Ребенок делал как раз то, чего делать было не надо: он наклонялся, рискуя упасть в вольер с медведями, бросал камешки в тюленей, задевал прохожих... А отец безнадежно повторял: «Сколько раз тебе сказано, веди себя как человеческое существо!» Мальчишка посмотрел на отца и произнес бесконечно грустно: «Папа, что нужно делать, чтобы быть человеческим существом?» Как вернуться в сферу нор­мы? Мы знаем ответ: для любого ребенка норма — идентификация с желаниями ро­дителей. Эта семейная норма и будет «патогенной» или «нормативной» в зависимо­сти от того, отклоняется ли она от норм общества, к которому семья принадлежит, и велик ли разрыв.

Для психоаналитика норма будет определяться в зависимости от эдиповой структуры, структуры нормализирующей, поскольку она существует до появления ребенка на свет, регулируя интерсубъективные отношения и отношения меж­ду людьми. Может быть «хорошая» нормальность состоит в том, чтобы исчерпать эдипову проблематику? Но ведь какое-то разрешение эдиповой ситуации нахо­дят все, будь то разрешение невротическое, психотическое, первертное, даже пси­хосоматическое, и вовсе не обязательно соотносить его с какой-то нормативной шкалой. В трудах целого ряда авторов-психоаналитиков присутствует персонаж с так называемым «генитальным характером» — тот, кто любит себя больше, чем ближнего.

Он сравнивается со своим менее уважаемым «меньшим братом», имеющим так называемый 4прегенитальный характер». Теперь попробуем предста­вить противоположную позицию, того, кто удручен нормальностью и страдает от нормальности-симптома. Как это будет проявляться? Можно предположить, что речь идет о субъекте, который, по-видимому, «согласен с правилами», находится «в норме», не выказывает никаких симптомов психического расстройства; это, впрочем, не мешает ему иметь тяжелое психосоматическое заболевание или невроз характера. На первый взгляд, у него не выявляется ничего, имеющего отноше­ние к «беспокоящей чужеродности». Нормальность-симптом не видима нево­оруженным взглядом, но она есть не что иное, как психотическое нарушение, скрывающееся за кажущимся отсутствием симптомов. Ранее я нарисовала структур­ный портрет типичного представителя некоей категории, которую я назвала анализируемые-роботы¹. Таких пациентов отличает непоколебимый образ мыслей, сооб­щающий их структуре силу запрограммированного робота, позволяя неизменно сохранять психическое равновесие. В анализе подобные субъекты представля­ются самыми настоящими невротиками, и они в этом не ошибаются. Они, без со­мнения, много страдали в детстве, но страдания, равно как и симптомы, не вызы­вают у них никакого интереса. В ситуации анализа теперь уже аналитик не получает признания в качестве Другого, как если бы от него исходила смерть, угрожая пациенту и расшатывая его жизненно важные защиты. Но сейчас речь не о них. Есть и другие, тоже объявляющие себя «нормальными», и они тоже приходят на анализ. Приведу пример, как мне кажется, банальный для психоаналитической клиники.

Госпожа Нормальная садится передо мной, удобно устраиваясь в кресле. Худощавая, элегантная, она высоко держит голову и спокойно меня рассматривает. Похо­же, она чувствует себя более непринужденно, чем я. Возникает желание спросить: «Что же у вас не так?», — как если бы я хотела восстановить равновесие, но она меня опережает.

Г-жа Н... — Вы, конечно, спросите, почему я к вам пришла. Дело в том, что мой док­тор посоветовал мне пройти анализ. В последнее время у меня появились трудности дома, и это меня утомляет. Нам с мужем обоим по 45 лет, у нас трое детей. Я люблю его и дочерей, но в последнее время муж делает мою жизнь невыносимой. У него плохое настроение..., по любому поводу — крик..., он многовато пьет..., и, наконец, недавно я узнала, что у него есть любовница. Это невыносимо. Тем более, нет ника­кой причины.

Дж. М... — Вы хотите сказать, что от вас мало что зависит в ваших разногласиях с му­жем?

Г-жа Н... — Я думала об этом, но, честно говоря, не знаю, что могла бы еще сделать. Но я люблю его, моя проблема не в этом.

Дж. М ... — Значит, по-вашему, проблемы есть скорее у него? Г-жа Н... — Ну да, скорее у него!

¹ См. подробнее об этом в статье: Дж. МакДугалл. Анти-анализант в анализе (клини­ческий портрет и теоретическое понятие) // Антология современного психоанализа / Под ред. А. В. Россохина. — М.: Институт психологии РАН, 2000. — Примеч. А. В. Россохина.

429

Дж. М... — Но тогда почему же именно мы хотели бы пройти анализ? Думаете ли вы, что и у вас тоже есть проблемы?

Г-жа Н... — У меня... Нет, вовсе пет. Что я думаю о себе? Я, я всегда хорошо чувствую себя в своей шкуре.

Во время моих двух единственных встреч с Г-жой Н... последняя фраза: «я очень хорошо чувствую себя в своей шкуре», — появлялась вновь и вновь. И мне на самом деле казалось, что Г-жа Н... чувствует себя очень удобно в этой своей оболочке. Если проблемы возникали, для нее они оказывались за пределами покрывающей оболочки. Чего же требовала Г-жа Н...? Чтобы все, происходящее за пределами ее кожного покрова, было таким же упорядоченным и удобным, как она сама внутри.

Что бы я могла добавить, говоря о ней? Выросшая в высокопоставленной буржуазной семье, где верили, не впадая в крайности; любили, не допуская изли­шеств; были патриотами без налета шовинизма; сочувствовали левым, но не дава­ли себя одурачить, Г-жа Н... чувствует себя достойной своих предков. Как все женщины в ее семье, она хорошо ведет хозяйство в доме, следит за прислугой, детьми и мужем. Она верна мужу, но не фригидна. Зимой катается на лыжах, ле­том ездит на море, принимает участие в общественных и гражданских делах. Во время нашей второй встречи она пошла дальше и сказала, что не очень-то хорошо представляет, чем психоанализ мог бы ей помочь. Я придерживалась того же мне­ния, но, признаюсь, все же спрашивала себя, не бывает ли иногда «слишком хоро­шо в своей шкуре».

Но что это может значить? Слишком хорошо для анализа? Или для аналитика? Г-жа Н..., по ее словам, женщина нормальная — нормальная в своих собственных глазах и в глазах своей семьи, соседей, друзей. Что же можно требовать еще? Однако аналитик как раз требует чего-то большего. Как аналитики, мы не можем не чувствовать, что этим так называемым нормальным чего-то недостает. Наша единственная и, возможно, несбыточная надежда — сделать что-то, чтобы «нор­мальный» страдал от собственной нормальности. Поскольку Г-жа Н... показыва­ет свою неспособность подвергнуть сомнению саму себя, и не важно, в какой из областей собственного существования, до тех пор, пока она не сможет спросить себя, что она на самом деле думает о своей супружеской жизни, открыть глаза на то, что может чувствовать к ней муж, усомниться в благоприятности впечатления и полноте благополучия, наконец, спросить себя, нет ли во всем этом иллюзорной стороны, указания на отсутствие у нее воображения, она останется, с моей точки прения, недоступной для анализа.

И, наконец, нормально ли подвергать сомнению себя самого? Сомневаться в собственных объектных выборах, правилах поведения, религиозных и политических убеждениях, эстетических вкусах? Конечно же, нет. Не более чем подвергать со­мнению собственную идентичность. «Кто я есть?» — вопрос сумасшедших и фило­софов. Быть свидетелем раскола в себе, искать смысл в бессмыслице симптома, сомневаться в том, кем мы являемся, — именно благодаря этим ненормальным вопросам мы становимся кандидатами на психоанализ. Но тот, кто называет себя «нормальным», не задает столько вопросов, не подвергает сомнению ни свой здравый смысл, ни свою сущность, тоже, случается, приходит на анализ. В довер­шение всего, мы, аналитики, относимся к ним, как к тяжело больным. Больным, которым психоанализ

бессилен помочь! Больным чем? Тем, что они слишком хорошо чувствуют себя в своей шкуре? Страдают меньше нас?

Но коль скоро психоаналитик с недоверием смотрит на этих, слишком адаптированных к жизни людей, они также не рассматривают аналитика как кого-то из своих. Как выглядит аналитик в глазах этих «нормальных»? Бывают ли «нормальные» аналитики? Безусловно, мы все можем быть подвергнуты статистиче­скому контролю, но ведь это не значит, что мы входим в «нормативную норму» другого. В связи с этим я хотела бы рассказать историю, которая произошла на самом деле уже около десяти лет назад с одной молодой девушкой, которая, как многие подростки в четырнадцать лет, считала, что вправе судить взрослых. В ли­цее говорили о психоанализе и даже предлагали делать о нем доклады. В этот мо­мент профессия родителей — аналитиков — неожиданно приобрела в ее глазах большое значение. Девушка спросила, может ли она, как взрослая, встретиться с некоторыми знакомыми аналитиками, о которых она много слышала. Мать предложила ей принять участие в воскресном ужине в деревне, куда она собира­лась пригласить целый букет самых разнообразных аналитиков. Друзья приеха­ли, они хорошо поели, выпили, поговорили: о женской сексуальности, первертности, коллегах по психоаналитическому обществу, — и разъехались весьма поздно. Вечером родители спросили девушку о ее впечатлениях. «Так вот, — сказала она. — Ваши друзья малость чокнутые». Она употребила модное выражение, и ро­дители попросили ее все-таки дать объяснения. «Разве вы друг друга слушаете? — ответила она. — Вы хотя бы замечаете, что у вас только две темы в разговоре?» Уже переходя к обороне, мать потребовала уточнить, что она имеет в виду. «Ана­литики, — заявила дочь, — говорят только о пенисе или об Институте психоана­лиза! Ты находишь, это нормально?»

Что ж, поразмыслив, я готова признать, что аналитики, нормальные или нет, будучи свободны, не говорят, как другие. Впрочем, в конце концов, может это одно и то же, говорить о пенисе или об Институте? С еще большим беспокойством я констатирую, что заслуженные аналитики на склоне лет все меньше рас­суждают о пенисе и все больше об Институте. Может быть, в этом состоит «нор­мальная» эволюция? Как бы то ни было, пока не доказано, что аналитик является нормальной особью. Даже американские аналитики с их приверженностью к адап­тации и способностью принимать решения давным-давно забили тревогу по пово­ду дипломированных «нормальных», желающих стать аналитиками. Субъекты, не признающие у себя никаких симптомов, не обращающие внимания на душевное страдание, полностью или частично избежавшие пытки сомнения, страха Друго­го, люди «слишком-хорошо-себя-чувствующие-в-своей-шкуре», не одарены спо­собностью быть аналитиками.

А как обстоит дело с сексуальностью? Существует ли нормальная сексуальность? На первый взгляд, перед нами психоаналитический вопрос. Известно, что, начиная с 1905 года, Фройд справедливо утверждал, что граница между так назы­ваемой «нормальной» и девиантной сексуальностью весьма прозрачная. Охарак­теризовав невроз как некий «позитив», «негативом» которого является сходная с ним по проблематике перверсия, он продолжил: «В наиболее благоприятных слу­чаях благодаря некоторым реальным сокращениям и другим изменениям, может

431

создаться так называемая нормальная сексуальная жизнь» («Три очерка»;. Очевидно, что Фройд рассматривал сексуальную жизнь как область, где господствует случай, а состоявшуюся сексуальную жизнь как роскошь. Напротив, он считал банальностью то, что сам называл «легковерием любви», «интеллектуальным ув­лечением, направленным на... улучшение сексуального объекта», подвергающе­гося «переоценке». В связи с этим Фройд проводил различение между эротикой Античности и нашего или, точнее, своего времени, поскольку сексуальные нравы меняются... Древние, по его утверждению, прославляли сексуальное влечение, имеющее пользу для объекта, в то время как современный человек идеализирует сексуальный объект, проявляя недоверие к влечению. Конечно, мы могли бы усомниться в античном «прославлении», поскольку оно, вероятно, включает со­держания, связанные с фантазией и ностальгией; но с таким же успехом мы могли бы сегодня подвергнуть сомнению Фройдовскую «переоценку» сексуального объекта. Вездесущие актеры-музыканты, секс-шопы, порнофильмы идеализи­руют влечение как таковое и все формы эротического выражения, однако это не способствует идеализации объекта, который в данном случае представляется ско­рее взаимозаменяемым.

Параллельно мы можем наблюдать подобные процессы в психоаналитической клинике. Несколько лет назад на кушетке часто можно было встретить пациентов, страдающих различными формами импотенции или фригидности в ситуа­ции, когда сексуальный объект любим и подвергается переоценке. «Я люблю ее, но не могу заниматься с ней любовью». А сегодня есть много пациентов, которые говорят: «Я занимаюсь с ней любовью, но я ее не люблю». Я хотела бы привести два фрагмента аналитического дискурса, которые в сжатой форме выражают эти две позиции по отношению к сексуальному объекту.

Габриэль, 38 лет, всегда страдавший грубой импотенцией, говорит: «Вчера вечером я опять пытался заниматься с ней любовью. Никакого результата! Подумать только, я люблю ее уже три года. Я сказал своей подруге: "Ну, теперь-то ты видишь, что я, у меня есть желание заниматься любовью, а вот он (показывая пенис), он этого не хочет"».

Пьер-Андре приходит на психотерапию дважды в неделю в течение двух лет. Я не уверена, способен ли он проходить анализ. Это молодой человек с длинными волоса­ми, собранными на затылке маленькой заколкой, который всегда «в курсе всего». Он рассуждает об ЛСД, «травке», Вазарели..., — все это вместе с «девушками» пред­ставляет взаимозаменяемые элементы, поддерживающие его существование. Ему 27 лет, он принадлежит к интеллектуальной среде и пришел на анализ из-за тормо­жения в работе. У него четверо или пятеро подружек, с которыми он поддерживает сексуальные отношения. Но жалуется он на то, что не способен любить, за исключе­нием отдельных моментов, когда находится под влиянием наркотического рая, к ко­торому весьма пристрастен. В нем он открывает для себя знаки бессознательной жизни и чувство влюбленности. Однажды он мне сказал: «У меня были отношения с Паскаль вчера после обеда, а вечером я пригласил к себе Франсин. С ней я тоже за­нимался любовью, но только потому, что была эрекция. Вообще-то она не очень меня вдохновляет, впрочем, Паскаль тоже. При этом я не гомосексуал. Один раз попробовал с таким типом. Фу! Это было глупо. Учитывая все, я предпочитаю де­вушек».

Габриэль делает акцепт на важности влечения и своем сексуальном симптоме, а Пьер-Андре, напротив, смещает его в сторону объекта и обнаруживает симптом в собственных объектных отношениях. Проблематика обоих, в чем-то дополняющая друг друга, выражена в двух замечаниях. Габриэль: «Я, у меня есть желание, а у него нет!» И Пьер-Андре: «Это он хочет, а я нет!» Один жалуется на недостаток в исполнитель­ном, а другой в аффективном звене. Всякий заметит, что у Габриэля есть сексуаль­ная проблема, в то время как сексуальная жизнь Пьера-Андре, не обнаруживающая никакой функциональной недостаточности, большинством может расцениваться как свободная от симптома. Например, Габриэль мечтает о такой сексуальной актив­ности, как у Пьера-Андре, он «скуп» и относится к своему органу как к электриче­ской батарейке, которая портится от использования; и был бы ошеломлен, наблюдая подобную расточительность молодого человека.

С точки зрения статистики сексуальная озабоченность Пьера-Андре нормальна для его возраста и среды. Можно, однако, предположить, что многие аналити­ки скажут, что этот пациент прячет за видимостью нормы симптомы более слож­ные, чем симптомы Габриэля. Они скажут, что объектное отношение, в котором эротизм связан с любовью, скорее является нормативным. Не кроется ли здесь предубеждение контрпереноса? Норма, сексуальная или иная, имеет социаль­но-временные параметры. Недавно прошедшая «демонстрация гомосексуалов» против дискриминации, объектом которой они являются, «здравомыслящим» людям кажется чем-то ненормальным. Напротив, многие молодые люди счи­тают подобные требования вполне нормальными. Они задают вопрос, как мож­но подвергаться преследованию только из-за того, что отказываешься от «сексу­альности предков»? Наконец, имеем ли мы здесь дело с психоаналитическими проблемами? Думаю, нет. Аналитик никогда не берет на себя функцию при­нятия решения, что делать пациенту со своей жизнью, детьми или половой жизнью.

Габриэль, страдающий импотенцией, и неспособный любить Пьер-Андре, оба обратились к психоанализу, вовсе не из-за своего сексуального поведения, но потому, что они подвергали себя сомнению. Аналитик высказывает суждение, но оно относится к возможности анализа для того, кто делает запрос. Два пациента, о ко­торых мы здесь упоминаем, имеют отличную друг от друга психическую структу­ру. Вытесненные фантазмы Габриэля с тревожным, проникнутым фаллической кастрацией содержанием, находят символическое выражение в самом теле, овла­девая, таким образом, воображаемой опасностью. В случае Пьера-Андре тревога кастрации более глобальная, «первичная». Он напоминает потерявшего грудь младенца, который безнадежно ищет эту грудь, используя все: наркотики, своих ближних, генитальный аппарат. Он испытывает жажду другого, а пенис функ­ционирует, подчиняясь этой цели. Побуждаемый характерным фантазмом кас­трации, он устремляется сквозь опасное пространство, отделяющее его от дру­гого, как воздушный гимнаст, которого мало заботит идентичность этого другого, протягивающего ему руки, если, конечно, он здесь. Что же касается сексуальности, то все, что я, как аналитик, могу утверждать, — это то, что сексуальные нормы ме­няются, но тревога кастрации остается. Она только лишь находит новые обличья.

Так как же обстоит дело с предполагаемой нормальностью нормальных людей? Нормальный человек — это тот, кто нуждается в анализе или не нуждается?

433

Есть те, кто утверждают, и не без причины, что для того, чтобы пройти классический анализ, надо обладать прекрасным физическим здоровьем. Наконец, если с точки зрения статистики нормально быть невротиком, еще более нор­мально игнорировать, что им являешься. Теперь я возвращаюсь к только что поставленному вопросу: нормально ли подвергать себя сомнению; пересматри­вать взгляды, с пристрастием изучать установленный порядок, будь то порядок, господствующий во внутреннем мире, семье или социальной группе, к которой мы принадлежим? Большинство людей такими вопросами не задается. Точка зрения аналитика, равно как и запрос анализируемого, не вмещается в рамки нормы. Мы и наши пациенты продвигаемся в некой разреженной атмосфере. Почему аналитик мог бы заниматься как раз теми, чей запрос исходит из той идеи, что «нормально подвергнуть себя анализу»? Такой аналитик мог бы ста­вить перед собой только одну цель: сделать явным страдание, о котором не было известно раньше, а другого — способным страдать. Может, мы хотим распрост­ранить чуму во всем мире?

Нормальность, превращенная в идеал, конечно же, симптом. Но насколько он излечим? Не так-то просто излечиться от черт собственного характера. Есть химеры, за которые мы держимся сильнее, чем за жизнь. Может, «нормальность» относится к их числу? Присущие такому характеру уверенность, что ты «норма­лен», конформен, в порядке, создают для индивида риск стать недоступным для анализа, не позволяя ему усомниться в себе. Добавим, что из всех симптомов ха­рактера именно этот приносит больше всего вторичных выгод. Пусть вера других в их собственную «нормальность» для нас может быть даже чем-то патологиче­ским, это не дает нам права стремиться любым путем открыть им глаза на прису­щие душевной жизни маски и обманы. Анализ преследует цель открыть нам то, мимо чего мы в жизни прошли, так об этом и не узнав, он заставляет встретиться лицом к лицу со всем тяжелым, скандальным, что спрятано в глубине нашего суще­ства, — это не только запретные сексуальные желания, но также наша жадность до всего, чего мы не имеем, ничем не обусловленная скупость, детский нарциссизм, смертельная агрессия. Короче говоря, открыть нам не только, что «Я есть дру­гой», множественность Я, но еще и способность Я растворяться, оставляя место для некой безымянной тревоги. Вот такой урожай собирает анализ! Кто хочет его получить? Кто стремится поставить вопрос обо всем том, что знает и чем является, и задавать его всегда. Пусть аналитики оставят себе эти двусмыслен­ные преимущества, скажут те, кто с удобством живет в отдалении от собствен­ного бессознательного.

В конечном счете, помогает ли нам анализ жить с нормальными людьми? Мы — маргиналы, которые занимаются другими маргиналами. Если однажды это изменится, и психоанализ перестанет существовать на границе принятых норм, что ж, он больше не будет играть свою роль.

Если убеждение «быть нормальным» является характерологической защитой, которая тормозит свободу мысли, почему многие люди так ей привержены? Каковы отличительные признаки и в чем причина этой приверженности? Давайте попытаемся очертить проблему, выявив противоположные признаки. Для меня интересно сравнить так называемую «нормальную» личность (с точки зрения статистики, также и нормативную) с личностью «творческой».

Большинство людей вовсе не принадлежит к числу творцов, в прямом смысле слова. Но в более широкой перспективе следует признать, что человеческое существо всегда создает нечто в пространстве, отделяющем его от другого или от собственного желания: это может быть невроз, перверсия, психоз или же произведение искусства, интеллек­туальный продукт. Виды творчества более разнообразны, чем сам субъект, по­скольку речь здесь идет о той самой «анормальности», которая характерна для психоанализа. Для нас же особый интерес будут представлять люди, которые, на первый взгляд, ничего не создают. Более правильным было бы сказать, что для нормального типа характерно создавать панцирь, защищающий его от любого пробуждения невротических и психотических конфликтов. Он уважает воспри­нятые идеи точно так же, как правила общества; он их никогда не преступает, даже в воображении. Вкус печенья мадлен¹ ничего ему не говорит, и он не станет тратить свое время на поиски потерянного времени.

И все же он что-то потерял. Такая нормальность — это недостаток, поражающий жизнь фантазии, она отдаляет субъект от самого себя.

Дети, задающие обо всем вопросы, воображающие что угодно, прежде чем стать «нормализованными», являются, не в пример большинству взрослых, исследователями и подлинными творцами. Мне приходит в голову воспоминание из далекого прошлого: моему сыну три года, он смотрит, как я наливаю чай. «Смотри, мама, почему чай стоит в чашке, когда ты наливаешь его из чайника?» Я как будто бы впервые видела столб чая, который, в самом деле, «стоял» меж­ду чайником и чашкой. Застигнутая врасплох, я так и не смогла дать объясне­ние. — Почему же детский взгляд изменяет нам, взрослым, отказываясь от своих страстных исканий? В какой момент пелена спадает и чем определяются ее границы и прозрачность? Удивленный взгляд маленького мальчика, устремленный на столб чая, уже оторвался от материнского тела с его тайнами. Он начинает понимать, что в его мире есть несоответствия тому, на чем он останавливает взгляд; и задает вопросы о водяных столбиках, выходящих из тела; и дальше, о фаллическом столбе отца, которого не хватает матери, и об их немыслимом соединении. Запреты долго остаются в мыслях человека. Если ему не удастся отвернуть взгляд и создать новые символические связи, он рискует навсегда потупить жадный взгляд детства. Каждый из нас имеет закрытые области, куда не проникает свет вопроса и сомнения, где уже невозможны необычные связи. Кто из нас во взрослом возрасте остается способным постоянно задавать вопро­сы об очевидном? Рисовать с изощренной наивностью ребенка? Видеть в повсе­дневном фантастическое, невидимое другим? Может быть, только Эйнштейн, Пи­кассо или Фройд?

Немногим художникам, писателям, ученым удается избежать холодного душа нормализации по возвращении к порядку, потеряв магию времени, в котором все еще было возможно. Хранить надежду спрашивать обо всем, все переворачивать, все осуществлять — это своего рода вызов законам, регулирующим

¹ Вид печенья, который упоминается в романе французского писателя М. Пруста «В сто­рону Свана». — Примеч. Н. И. Челышевой.

435

человеческие отношения. В этом все искусство, вся новаторская мысль и также нарушение. Кто из нас находится хотя бы на уровне креативности наших собственных снов? Наверное, только немногие гении и безумцы.

А есть еще те, кто не может больше видеть сны. Если безумец стирает различив между воображением и внешней реальностью, желанием и его исполнением, самые больные из числа так называемых нормальных препятствуют интерпретации этих двух миров, флюид психической жизни больше не циркулирует. Необычное, беспокоящее больше никогда не получат доступ в сознание. Точно так же как «беспокоящая чужеродность» (Das Unheimliche), которую Фройд выводит из про­тивоположного ему знакомого, нормального, если мы следуем заданной траек­тории, все более и более сближается с «анормальным» по мере того, как это ка­чество Я, здравый смысл (который умеет отличать внешнее от внутреннего, желание от его исполнения) отодвигается от воображаемого мира, чтобы ориен­тироваться на одну только внешнюю реальность факта, вплоть до возникновения сбоя символической функции, открывающего двери для взрыва воображаемого в самом же теле.

Очевидно, если младенец, ничего еще не знающий о нормах, надеется однажды найти и занять свое место в обществе, он должен шаг за шагом пережить нормализующее воздействие окружения с его идеалами и запретами. Однако слишком явное господство социального Я, рассудительного и приспособленного, также не­желательно, как преобладание разбушевавшихся сил влечения. Точку, в которой «норма» превращается в обузу для мысли и кладбище воображения, трудно опре­делить. Нет ни малейших сомнений, что она связана с первоначальным отноше­нием ребенка к груди, точно так же как и первый творческий акт субъекта — спо­собность эту грудь галлюцинировать, поддерживать ее внутри себя в качестве психического объекта с тем, чтобы исправить невыносимую реальность. Возмож­но, некоторые, или многие, слишком рано отказываются от детского всемогуще­ства, слишком быстро бросают свои переходные объекты, слишком хорошо раз­решают эдиповы проблемы?

Всегда можно ответить на трудности бытия сверхадаптацией к реальному миру. Тогда, похоже, все происходит как будто в замкнутом круге. Беспорядочные творческие силы разбиваются о панцирь, подвергающий опасности саму жизнь. По­пробуем немного поцарапать корку вокруг «слишком-хорошо-чувствующих-себя-в-своей-коже» — что же мы обнаружим? Потенциальный психоз? Нет ни малейших сомнений, что нормальность, возведенная в ранг идеала, является хо­рошо компенсированным психозом. В случае декомпенсации субъект рискует пережить психотические срывы, психосоматические расстройства или, по край­ней мере, впасть в кризис середины жизни, болезнь долголетия. Я, однако, не ста­ла бы утверждать, что психоанализ ничего не может дать сверхнормальным. Ра­бота аналитика — это творческий процесс, а у таких субъектов есть, как у всех, необходимые элементы, чтобы создать своего аналитика и свое аналитическое приключение. Если же анализ предпринят, но в нем ничего не создается, то, воз­можно, это мы не сумели расслышать их призыв.

Добавим еще насчет этого «нормального» человека, что именно он является столпом общества и без него социальная структура могла бы погибнуть.

Он никогда не свергнет королевскую власть и готов умереть за Республику. На его могиле может быть высечено: «Он родился человеком и умер - водопроводчиком». Но, внимание! По ком звонит колокол? По нему, по мне, по тебе? Ведь и мы тоже рискуем умереть аналитиками. Эта судьба поджидает нас всех. Аналитик, который счел бы себя «нормальным», тем самым присваивая себе право проповедо­вать анализируемым нормы, рискует стать для них чем-то очень токсичным, Вот почему «никто, - об этом, похоже, и писал Фройд, - не может вести анализиру­емых все дальше, если он не развил в себе способность подвергать сомнению са­мого себя».

437

Жан Курню

БЕДНЫЙ МУЖЧИНА, ИЛИ ПОЧЕМУ МУЖЧИНЫ БОЯТСЯ ЖЕНЩИН

Неогенез

Адам был почти счастлив. Под кровом, сытый и нагой в своем земном раю, абсолютно самодостаточный. Что же до плотских удовольствий, то он удовлетворял себя сам,- что же до радостей разума, он разговаривал сам с собой в одиночестве. Еще не имея Сверх-Я, он создал Бога по своему подобию, заставляя его, таким образом, увековечить лучший из ми­ров, Эдем без недостатков, Нирвану без цели. И что, никаких проблем? Нет, Адам скучал. Тогда Адам сказал Богу: «Создай мне пару». Бог взял у Адама небольшую часть его самого и принялся из нее делать другого. Бог мог бы просто создать копию Адама, клонировать его, сделать, таким образом, из него толпу похожих других, среди которых Адам встре­чал бы себя, как в зеркалах. Но нет,- в идентичном — одному Богу известно почему — было отказано; продолжение известно: Бог создал различие.

Ева появилась перед Адамом. Они смотрели друг на друга, удивленные: в отношении разнообразия творений они были похожи,- однако нет, не совсем... Адам ничего не понимал он этой вещи или, скорее, от отсутствия этой вещи на теле Евы ему становилось не по себе,- к тому же казалось, что с его вещью Еве хотелось что-то сделать. Итак, лучше было признать это небольшое различие и использовать его...

Тогда Адам приказал Еве заняться хозяйством,- в это время он бы думал и защищал бы ее. Но, несмотря на все, Адам не был спокоен,- он остерегался.

Универсальные, транскультуральные, трансисторические факты

На самом деле, вещь, лучше всего разделенная в мире, даже больше здравого смысла, это различие полов. За редкими отклонениями, разделение полов, повсеместное и все временное, по-видимому, просто: мужчина и женщина; анатомия — это судьба...

Другой факт, венчающий предыдущий: повсюду и всегда, при любой социальной организации мужчины доминируют над женщинами.

От святого Павла до Бенуа Гру, не забывая «Святого семейства» Маркса и Энгельса, восславляется или отрицается мужское превосходство, но работы ограничиваются объяснением того как, даже не затрагивая вопрос почему. Почему это доминирование?

Г ипотеза: мужчины боятся женщин. Не просто некоторые мужчины или некоторых женщин, не мужчины вообще, при тех или иных обстоятельствах, но фун­даментально. Выдвинутая гипотеза такова: мужчины доминируют над женщина­ми, потому что они их боятся, они делают все, что они могут, всеми средствами, от более или менее разумных до более магических, с тем чтобы защититься от грозящих опасностей.

Вопрос: что значит этот страх? Чего и кого мужчины боятся у женщин, или самого факта женщин; чему служит эта гипертрофированная оценка значимости мужского пола¹ и обесценивание женского, который, однако, восхваляется, украшается, обожается (и снова: кем и почему...)?

Замечание: по сравнению с объективируемыми описаниями, сформулирован­ными в терминах «как», поставленные здесь вопросы, направленные на поиски причины, гипотезы, интерпретации, будут сформулированы в терминах «поче­му». Этот способ постановки вопроса, которому не доверяют ученые, полностью совпадает с тем, что спрашивают дети по поводу «взрослых» вопросов (жизнь, смерть, происхождение, сексуальность).

Решение: чтобы попытаться ответить на вопрос «почему мужчины боятся женщин», будут использованы сведения из психоаналитического опыта, который у взрослого исходит как раз из всегда живых и активных остатков его детского про­шлого и открывает, таким образом, ребенка во взрослом.

Простые причинности

Считается, что мужское доминирование является физическим, социальным, политическим, экономическим и т. д., но мало подчеркивается, что каждый термин объясняется друг через друга! Если обратиться к анатомическому половому орга­ну, можно считать, что женский орган мало виден, т. е. загадочен, мужской же орган, напротив, очевиден и одновременно является как символом силы, так и уязвимо­сти. Но кто ему угрожает, чем и почему? В системах индивидуального и коллек­тивного мышления страх, который мужчины испытывают перед женщинами, един признается, часто отрицается и еще чаще неосознанно испытывается. Напротив, преобладающим дискурсом является «мачо». Научные исследования также явля­ются подозрительными; вне протоптанных дорожек они могут заниматься лишь побочными направлениями и перегруппировать следы, рассматривая их как разные вопросы. Например: известны матрилинеарные сообщества, но не матриар­хальные. У мужчин есть мускулы, у женщин — живот; первые охотятся стоя, вто­рые — собирают согнувшись. Люси² была меньше других соседних скелетов.

¹ В оригинале игра слов: вехе (фр.) — пол и половой орган. — Примеч. А. Ш. Тхостова.

² Во время проверки корректурных оттисков данного текста я нахожу написанную ни полях следующую фразу: «Современные гипотезы склоняются к тому, что на самом деле Люси будет (sic) мужского пола». Я оставляю ответственность за данную информацию тому, кто имеет на нее право, по, замечу, что «будет» говорит нам о будущем Люси. В целом, противоположно тому, что говорил Арагон, это мужчина «будет» будущим женщи­ны, и тогда необходимо пересмотреть предысторию... мужского.

439

Женщины являются матерями, но мужчины являются начальниками или заместителями начальников; мужчины возвышены, женщины подчинены. Обыденная речь колеблется между «прекрасным полом» и «слабым полом»; или же говорят о «заднице», по крайней мере, все знают, от чего он... отворачивается. Со спины раз­личие менее возмутительно. Различие формулируется также в терминах: «иметь его или нет», способе установления фаллического порядка на отрицании и рассмот­рении социального порядка, как если бы он имел природный характер, вроде того, как те, кто доминирует (раса, колония, женщина и т. д.), сами в этом глубоко убеж­дены. Отклонение, немощность, добровольное прислуживание: в Афинах женщи­ны не имеют гражданства (T. Lequeur); на протяжении веков в нашей культуре ана­томические гравюры устанавливали веру в единственный пол, мужской, женский был его изнанкой, негативом, полой формой (T. Lequeur), идеологическая анато­мия отсылала к инфантильной теории сексуальности универсального пениса (Freud, 1908). Позже отмечается, что «один мужчина из двух является женщиной». Кроме того, известна африканская пословица: «Мужчина любит женщину, он горд тем, что защищает ее, женщина любит мужчину, она горда, что ему служит».

Пол и различие

Разумеется, следовало бы обратиться к другим дисциплинам: биологии бессознательного, философии различия, социологии, истории, антропологии и т. д. Таким образом, стало бы известно, что женщины обожаемы и презираемы; иногда они снятые, чаще ведьмы, их держат на расстоянии, тем более, что эструс делает их доступными все время, то есть они потенциально являются пленяющими. Ну и, что же делать, если не держать их плененными...

Уточним лишь несколько основных осей нашего изложения:

• человеческая сексуальность не является животной сексуальностью (или физиологической бисексуальностью) по большей части из-за психологических факторов. Она характеризуется признанием различия полов и разли­чия поколений;

• для современной антропологии прототипом любых различий является половое различие. Различие разделяет, но оно продуцирует. Именно потому, что существует разрыв, может образоваться пара. Кроме того, согласно все тем же антропологам, всякое различие содержит в себе мысль о доминировании одного элемента по отношению к другому;

• тендер (психологическая и социальная данность), мужской или женский, не обязательно соответствует анатомическому полу. «Идентичность тендера» (51о1пег) не совпадает с состоянием мужского или женского;

• психоанализ разделяет эти понятия, но добавляет интерпретацию. Он говорит, что наблюдения и мифы слияния, недифференциации, происхождения или вечного возвращения используют в качестве фундаментальной модели «тело-в-теле», а затем разделение матери и ребенка. Он говорит, что понятие половых различий или различий поколений вводит чувства. Он говорит, что под видом рассказов «появился, пропал» скрываются мужские истории о кастрации. Он рассматривает Эдипов комплекс и комплекс кастрации в ка­честве организаторов человека, таким образом, что двойственность и разделение подразумевают третьего, который разделяет и структурирует (структурирует, поскольку разделяет).

Уместность и неуместность психоанализа

Более точно, здесь будем настаивать на нескольких специфических психоаналитических позициях в отношении вопроса, почему мужчины испытывают по отно­шению к женщинам базовый страх:

• психоанализ затрагивает этот процесс в той степени, в которой он претендует на то, чтобы вести по поводу человека дискурс универсальной значимо­сти, исходя из очень частного опыта, изобретение которого является недавним и спорным и практика которого всегда уникальна, разыгрываясь без свидетелей в закрытом кабинете;

• он предлагает постановку вопроса о мире, аналогичную детской, не только в терминах «как» (как это функционирует, как делают детей...), но, прежде всего, в терминах «почему», спрашивая скорее желания, чем функционирование (почему делают детей...);

• одним из главных вопросов его теоретического корпуса является вопрос «репрезентируемости». В других терминах: именно то, что человек не может заключить в аффективно заряженные репрезентации, вытесняемые и символизируемые, запускает в нем страх, тревогу, ужас;

• он настаивает на процессах идентификации, которые позволяют вести разговор о двойственности и различии. «Маленькие различия» всегда беспокоят нарциссизм; откуда гипотеза: мужчины боятся женщин, поскольку те являют­ся «одинаковыми-неодинаковыми», очень похожими, за исключением одного маленького различия. Остается выяснить, чем и почему это маленькое разли­чие тревожит мужчин; будет ли оно задачей «репрезентировать» себя, труд­ной до такой степени, что они начинают чувствовать по отношению к себе агрессию, идентифицироваться с агрессором и даже нападать на агрессора.

Фройдовский ответ

Его здесь можно лишь весьма схематично резюмировать:

• базовым страхом мужчин является страх кастрации (за исключением случая, когда им удается, благодаря комплексу кастрации, трансформировать его в сигнальную тревогу, запускающую вытеснение);

• всякий страх, тревога, ужас (смерти, ранения, болезни и т. д.) восходит к страху утраты, страху утраты части тела, наиболее возбудимой и наиболее инве­стированной, то есть относится к страху кастрации;

• сексуальная инфантильная теория универсального пениса делит людей на две категории: тех, что «обычно» имеют пенис и тех (женщин), у кого его отрезали;

• мужское является завершением серии: активный, садистический, фаллический, тогда как женское — завершение серии: пассивное, мазохистическое, кастрированное(ая);

• мужчины переживают женщин как кастрированных (когда в 1908 году маленький Ганс вызывает образ кастрации, его отец и профессор выражают свой ужас, объясняя несчастному маленькому мальчику, что, кастрирован­ный, он был бы «так сказать, как женщина») и потенциально пленяющих (см., среди прочих текстов «Табу девственности»); они отказывают в суще­ствовании женскому, то есть отстраняют женщин и отвергают женское в них.

441

Женское мужское по Фройду

Чувствовать себя или оцениваться другими как «немного» женственный может быть для мужчины некоторым качеством. Однако в большей степени встает вопрос гомосексуальности. Быть пассивным, мазохистом, кастрированным значит быть как женщина и, тем самым, желать мужчин; в общем, это значит быть гомо­сексуалистом путем идентификации с агрессором-женщиной (и матерью: см. да­лее). Известна осторожность, настойчивость и частота, с которыми Фройд подходил к теоретико-клиническим вопросам, поставленным мужской гомосексуально­стью. Вот почему мы сначала представим Фройдовскую точку зрения с тем, чтобы далее обратиться к некоторым нюансам.

В 1922 году в тексте, названном «О некоторых невротических механизмах рев­ности, паранойи и гомосексуальности»¹ он дает детализированное объяснение (ко­торое уточняет объяснение из текста о Леонардо да Винчи), которое можно обоб­щить следующим образом:

• интенсивная фиксация на матери по способу идентификации;

• поиск объектов любви, в которых субъект смог бы найти себя и которые он мог бы любить так, как его мать любила его самого;

• склонность к нарциссическому выбору объекта;

• переоценка пениса и невозможность отказа от его присутствия у объекта любви;

• презрение, отвращение, омерзение к половым органам женщины, поскольку у нее нет пениса.

Фройд добавляет к данному списку раннее соблазнение взрослым и, кроме того, вражду с братьями, ненависть, затем обращающуюся в любовь. Здесь еще вернемся к определениям мужской гомосексуальности, но скажем сейчас, что к Фройдовскому описанию следует добавить частые отцовские ласки и влечение сына к суще­ствованию как пениса матери и желание таким образом дополнять ее. Отметим так­же, что Фройд в данном случае не делает различия между матерью и женой отца.

Критика «кастрации»

Страх кастрации в том виде, каким его представляет Фройд, объясняет ли он... все и особенно страх, который мужчины испытывают по отношению к женщинам? Многие факты противоречат этому, и, кроме того, некоторые вопросы продолжа­ют ставить под сомнение Фройдовское утверждение.

Тревоги

Покрывает ли кастрационная тревога все модальности тревоги? Травматическое перевозбуждение психического аппарата неспособно вызвать прилив возбуждения (Hilflosigkeit) у субъекта — или того, что от него осталось и что еще не «вернулось» (в смысле, в котором с оцепенением говорят: я не пришел в себя) — разлитие страсти, соматическая экспрессия, контринвестирование по грубым и элемен­тарным фантазматическим сценариям, таким как бессознательная идентифика­ция, душой и телом, с агрессором или со спасителем (это не он или не она, это я... и т. д.) или проективное движение, отбрасывающее вовне все «плохое» (это не я, это он или она... и т. д.). В «хорошем случае», кастрационная тревога находится на службе у сигнала, запускающего психическую переработку. В «плохом» случае тре­вога-сигнал и вытеснение не действуют, и тогда приливы невыразимых ужасов рас­пада пытаются... связать, описывая их как расчленение, взлом, уничтожение и пр.

Несогласие женщин

Критика центрального места, отведенного Фройдом кастрации, должна также считаться с тем фактом, что за исключением того, когда они слишком примыкают к доминирующему фаллоцентризму, женщины не согласны с Фройдовским пониманием женского по нескольким пунктам. Для них, не смешивающих:

• женский пол не кастрирован. Женщина является целым существом, а не мужчиной, которому чего-то недостает (женщина и мужчина как все другие и на­оборот!...). Женский нарциссизм может быть квалифицирован как фаллический (С. Parat), как раз тогда, когда женщина считает себя завершенной и сознательно использует свою зависть к пенису (см. из самых последних работы J. Andre, М. Cournut-Janin, S. Faure-Pragier, Jgodfrind, F. Guinard, M. Perron-Borelli, J. Schaeffer);

• пассивность не является уничижающей; ее можно рассматривать как рецепторную активность. Но, более глубоко, являясь настоящей пассивностью, она предполагает некоторые преимущества в форме выигрыша удовольствия;

• мазохизм не является только перверсией; более фундаментально, он служит тому, чтобы интегрировать боль и удовольствие и способствовать тем самым наслаждению;

• однако все еще остается вопрос о зависти к пенису. Желают ли женщины обладать им и не быть кастрированными, как это утверждает Фройд, или же они желают его лишь с целью наслаждения? Какой бы ответ ни был предпочтителен, он в любом случае заставляет мужчин фантазировать и бояться.

Несогласие мужчин

Некоторые мужчины, по-видимому, не отказываются от женского и, как кажется, идентифицируются с женским поведением. В любом случае, три понятия являют­ся дискуссионными: бисексуальность, амбивалентность, гомосексуальность:

• понятие бисексуальности: необходимо строго настаивать на том факте, что, в отличие от эмбриологических, физиологических и других данных, понятие

443

бисексуальности в психоанализе касается только феноменов идентификации, чаще всего бессознательных: субъект одновременно идентифициру­ется с поведением или лицами противоположных полов;

• амбивалентность. Это то, что описывается в «Человеке с волками»: «в нем бок о бок сосуществуют два противоположных движения, в одном из которых существует отвращение к кастрации, тогда как в другом ее полное принятие с тем, чтобы утешиться женственностью в качестве субститута». Несмотря на свой ужас, «человек с волками» в целом готов принять каст­ рацию для того, чтобы стать как бы женой отца, оказаться в женской позиции. Однако Фройд, кажется, скорее придерживается более базового страха кастрации, поскольку, показав амбивалентность, он настаивает на существовании «третьего движения, более древнего и более глубинного, в котором попросту отбрасывается кастрация, того, для которого еще не становится вопросом суждение относительно его реальности». Речь идет, на самом деле, по сю сторону вытеснения и амбивалентности, о том, что было отброшено (Verwerfung) («он не захотел ничего знать о смысле вытеснения») и том, что может «возвратиться» лишь в галлюцинаторной форме. Именно сразу после обращения к третьему течению случилось это радикальное отрица­ние кастрации, которое Фройд называет галлюцинаторным, когда «челове­ку с волками» было 5 лет и в какой-то момент ему показалось, что он отре­зал себе палец;

• мужская гомосексуальность и влечение к смерти. Выше было приведено определение, данное Фройдом в 1922 году. Отметим лишь один пункт, который в конечном итоге, говорит в пользу Фройдовского тезиса, хотя внешне ему противоречит. Речь идет о соотношении гомосексуальности и влечения к смерти. В 1923 и в 1937 было сказано: интенсивность напора гомосексуального влечения и его интенсивного вытеснения вместе вызывают смертельный распад. Эту связь влечения к смерти и латентной гомосексуальности интересно отметить в той степени, в которой оно не пробивает брешь в общем Фройдовском объяснении, продуманном в терминах страха кастрации, — определении гомосексуальности, общей интерпретации связи мужчин и женщин и, в особенности, отказе от женского.

В общем, на универсальный вопрос, чего на самом деле боятся мужчины, Фройдовский ответ однозначен: мужчины боятся кастрации — добавим: в особеннос­ти, когда она вызывает следствия смертельного распада, включая, и прежде всего, в их отношениях с женщинами. Однако ужас кастрации не заключает в себе всех модальностей тревоги; женщины не обесценивают ни саму женственность, ни всю серию: пассивное, мазохистическое, кастрированное, и некоторые мужчины систематически не отказываются от женского.

Женское наслаждение

Тогда как для Фройда женское означает пассивное, мазохистическое, кастрированное, подвергающееся коитусу и родам (1924, «Экономическая проблема мазохизма»), мы в вправе поставить один вопрос или, скорее, поставить его в двух аспектах:

• если да, то что из этого следует?

• если женское не означает ни пассивного, ни кастрированного и пр., то чем тогда в переживании мужчин оно могло бы быть? Другими словами: не рассказывают ли мужчины сами себе страшных историй о кастрации, с тем, чтобы избежать столкновения с чем-то другим, что бессознательно могло бы вызвать для них женское?

На поставленный в этих двух формах вопрос кое-кто дал ответ. Шребер: на самом деле, Шребер желает прямо противоположное тому, чего, как предполагает­ся, мужчины опасаются. Можно вспомнить начальную фразу: «Как было бы хо­рошо быть женщиной, подвергающейся коитусу». По сю сторону любой кастрации, то, чего он хочет, — это быть женщиной, матерью, отдающейся, беременной, ро­жающей, но также и пассивной, предлагающейся, в которую проникают, избивае­мой, униженной. Он хочет быть овладеваемым(ой) до того, чтобы не владеть собой, дезорганизованным и растворенным как женщина, в бесконечном оргазме, шлюхой Бога и матерью новой расы, полностью в непрекращающемся наслаждении, блажен­стве не мужском (только умственно, говорит он), но женском, то есть в тотальном сладострастии, полном, непрекращающемся, безграничном и бесконечном.

Женское эротическое

Эта разражающаяся буря влечений, в которой мужчины подозревают женщин, достаточно бесспорна для аналитической теории. Скорее напротив, это наслаждение ставит вопросы к клинике и практике в негативе, когда его перспектива запускает подавление и даже панические атаки. В той же мере оно их ставит и в пози­тиве, в теоретическом плане, когда оно проявляется, уравновешенное или дикое, как блаженное эмоциональное переживание.

Действительно, о наслаждении женщин, когда оно случается, и о котором Тересий говорил, что по отношению к наслаждению мужчин оно находится в отно­шении девять к одному, мужчины мало что знают. В лучшем случае, благородные рыцари, они вызывают и поддерживают его, восстанавливая, таким образом, лю­бовное инвестирование нежности, сметенное бурей, когда бессознательные иден­тификации, если можно так выразиться, наслаждаются свободой. В худшем же случае, пошлый зритель лишь наблюдает, случайный воин лишь проходит мимо, преждевременно эякулирующий быстро ретируется, остальные представляют со­бой монахов либо моряков, если только симпатизирующая фригидность мини­мально не уравновесит партнеров этого приключения.

Что касается женщин, они ничего об этом не говорят. Фройд не говорит об этом молчании ни слова; Лакан признает его, однако сразу же обращается лишь к мистическому; что же касается аналитиков-женщин, они не создают из этого метапсихологии. Итак, встают два вопроса: почему женщины ничего не говорят о сво­ем наслаждении и что воображают мужчины об этом тересио-шреберовском рае?

Невыразимое, женщины решительно ничего не говорят об этом пике их вероятного на­слаждения, можно предположить, что речь идет о строго охраняемом секрете. Да нет, если бы это был секрет, то, в конечном счете, рано или поздно, его бы узнали. Речь идет о другом, возможно о более элементарном, более протопатическом.

445

Оргазм является пароксизмическим психофизиологическим феноменом: это — возбуждение и энергетиче­ская разрядка в практически чистом виде, настолько интенсивные, что, возможно, в не­которых случаях (счастливых случаях?) переполненный психический аппарат не может «перевести» физиологический феномен, психически его интегрировать, поместить его в письменные и запоминаемые репрезентации. Женщины ничего не говорят об их наслажде­нии, поскольку оно невыразимо, нерепрезентируемо и, возможно, слишком интенсивно, чтобы быть «репрезентируемым» и запоминаемым в том смысле, чтобы репрезентации смогли «возвратиться». Нужно, без сомнения, выдвинуть психоаналитическую гипотезу па­мяти тела, точнее, существования не психических, а скорее физиологических следов инстин­ктов и удовлетворения, следов возбуждения и не-памяти того, что, происходя из тела, могло бы быть переведено и квалифицировано, но чего не происходит из-за их интенсивности.

Женское материнское

К тому же, эти женщины, они — матери... Для любого мужчины первой женщиной в его жизни является его мать. Какой странный персонаж в жизни мужчины эта женщина, сыном которой он является, «плод ее чрева»; удивительная, осново­полагающая, бесповоротно близкая, но странная!

Забудьте на мгновение анатомические гравюры и то, что вы узнали из «естественных наук», и читайте, прислушиваясь к тому, что вы чувствуете в себе, при­знайтесь, что вы ничего в этом не понимаете! Это, кажется, происходит в ее живо­те. Он родился, как сказали ему, в боли. Слитый с ней, а она с ним, они составляли единое существо, одну кровь, одну утробу, один пол. Когда он начал отделяться от нее, она начала властвовать над ним. Она была для него всем; она, она имела нес, он догадался, что это было благодаря ему. Он дополнял ее, он заполнял ее, он был тем, чего как он не знал, недоставало. Взамен она дала ему все, всему научила, всем руководила: улыбка, слова, сфинктеры. Ее образ служит ему, чтобы симво­лизировать разметку его собственной жизни: Парка, Мадонна, Эриния, девуш­ка с обложки, оплакивание Христа.

Говорят о «материнском безумии» (А. Green), с тем чтобы обозначить ту совокупность невероятных событий, которые следуют друг за другом начиная с зачатия, беременности, рождения и т. д.: висцеральное безумие женского мате­ринского, столь протопатическое, как и оргазмическое «бешенство» эротичес­кой женственности. Сравнение тем более значимое, что для того, чтобы пере­жить это материнское безумие, нужно, чтобы мать «сделала то же самое, что и шлюха». Потому мать, она сразу, изначала изменяет своему сыну, с третьим пер­сонажем, его собственным отцом (или ее собственным отцом?). Из этого сопер­ника он пытается сделать спасителя, даруя ему то женское, которое она ему вну­шает и идентифицируется с ним настолько, насколько она ему это позволяет.

Впрочем, неправда то, что она всемогущественна; она, то присутствует, то отсутствует, возбуждая избытком и недостатком. Более или менее хорошая, доста­точно внимательная, но ветреная, она является соблазнительницей — первой, — потом она уйдет, оставшись всемогущественной только в его снах и мечтах. Но она оставляет ему послание: если он слишком возбудится, думая о ней, кара будет ужасной.

Он слышит, но нужно, чтобы он увидел, чтобы поверить в это; затем он отказывается, создает свои собственные запретные чувства, но, несомненно, ми» когда в это полностью не верит. В конце концов, эта мать, сумасшедшая, шлюха и вестница, кто же она? Когда Маленький Ганс спрашивает свою мать: «Мама, у тебя тоже есть "делать пи-пи"?», материнский ответ на удивление двусмысленен: «Разумеется. А что?» На самом деле, мать Ганса не говорит ничего; она ничего не уточняет, ни своего пола, ни своей идентичности, ни своего желания.

Сын ничего не понимает в материнском женственном своей матери, ему изменили своим женским эротизмом. С ним — это безумие; с другим — ярость. Странная двусмысленность: чего хочет женщина, чего хочет мать? Он совсем один. В поис­ках утраченного объекта он пытается идентифицироваться, опираясь на материнс­кое и женское. Но что еще нужно перенести, чтобы быть, как его мать, мать и жен­щина? Это сложно, поскольку они одновременно и похожи, и непохожи.

Тогда другое решение: так как эта мать является запретной женщиной, выбрать другую; но вот эта другая, она тоже кровоточит, наслаждается, а потом ста­новится матерью; все начинается заново. Нет, не все: женское эротическое имеет преимущества; женское материнское — только недостатки. В любом случае, речь идет о том, чтобы сохранить эротическую женственность как можно дольше, так как однажды сын видит, что его мать становится совсем маленькой и что она уми­рает. Тогда он почувствует себя еще более одиноким.

Радикальные недоразумения

Говорят, что различие, любое различие беспокоит субъекта, его целостность, его репрезентацию себя, его нарциссизм; оно заставляет субъекта совершать психическую работу над своими возбуждениями, беспокойством и растерянностью, ко­торые провоцирует установление неоспоримости факта этих различий. Не забу­дем и парадокс в отношениях мать—сын: для него самое близкое, необходимое, даровавшее ему жизнь лицо, объект всех его запросов и всех его желаний, являет­ся существом, фундаментально отличным от него. У них не один и тот же пол; они не из одного поколения. Она для него все; он для нее не является всем; она явля­ется для него единственной вселенной отношений, хотя реально, сколь бы инвес­тированной она ни была, она частично является частью иного, связана с третьим. Если она слишком приближена к нему, он будет переживать ее как слишком возбуждающую, удушающую, разрывающую; если она отсутствует, это станет его отчаянием и психической агонией. Тогда лучше думать, что она запретна; этому бессмысленному предприятию обязательно необходимо придать смысл, будь то смысл запретный, обвиняющий и дающий место, если это так необходимо, обращению в противоположность...

Кроме того, известно, что то, что ставит мужчину в затруднение — явление двух порядков: ситуации, которые он может репрезентировать для себя и которые обретают значение, и те, что остаются для него нерепрезентируемыми и бес­смысленными. В первом случае опасность является эксплицитной, узнанной, идентифицированной, можно, в срочном порядке, «сделать из нее репрезента­ции», аффективно заряженные, вытесняемые, символизируемые. В противоположном случае ситуации, феномены, процессы, которые мужчина

447

может, по крайней мере, интеллектуально понять и даже изучать, но которые он не может интегрировать, из которых он может сделать лишь репрезентации в некотором смысле второго сорта, насыщенные заимствованными аффектами, которые он вытесняет, как может, пытаясь хотя бы символизировать, как дети, которые сочиняют «неважно что», когда они не «знают», чего они боятся в темноте.

Витальный вопрос: возможно ли перейти из второй категории в первую (заметим, что это также вопрос психоаналитического лечения: сформировать репре­зентируемое там, где его недостает)? Фройдовский ответ: это возможно, но мы натыкаемся на скалу, отказ женского, потому что женское — это пассивное, мазо­хистское и, прежде всего, кастрированное, которое, кроме случая сигнальной тре­воги, запускает страх кастрации и разрушение психического аппарата. Добавим, что именно таким образом объясняется страх, который испытывают мужчины перед женщинами: они напоминают о кастрации, поскольку кастрированы и кас­трируют! Ответ достоин... того, чего он достоин, но он достаточно заслуживает того, чтобы оставаться в регистре репрезентации. Эта история кастрации жен­щин имеет сомнительный привкус; это сценарий с пробелом, но, истинный или ложный, он связен, внятен, осмыслен, репрезентируем.

Новый вопрос: а если женское не есть кастрированное, в присутствии чего оказываются мужчины? Если женское эротико-материнское напоминает не о каст­рации, но о буре наслаждения, если совершенно сумасшедший Шребер правиль­но угадал, если мать маленького Ганса упорствует в двусмысленности ответов, если мать «человека с волками» на самом деле совсем не страдала во время сиес­ты, «в позе прачки, много раз повторенной», тогда понятно, что мужчины еще больше боятся женщин, чем когда они представляют себе их кастрированными. Они не понимают, что нужно репрезентировать, а психоаналитики оказываются в сильном затруднении для определения статуса женственного.

Женщины тоже находятся в затруднении, но иным образом: им проще всего жить, как их научили, в фаллической системе, и довольствоваться завистью к пенису, который, как считают мужчины, женщины хотят у них забрать, тогда как они хотят лишь, но в полной мере, им насладиться. В противном случае, вне фал­лической системы, они ничего не говорят, ничего из того, что они переживают как женщины и как матери; ничего, поскольку это переживается, но не высказывает­ся. Но как же с мужчинами? Это и есть психическая работа, абсолютно им необ­ходимая для того, чтобы оформить, инсценировать, перевести в образные и ос­мысленные сценарии то, что кажется им безумным, невообразимым, я бы сказал: «ни члена, ни головы»! Пардон, однако, речь идет именно об этом...: чтобы думать, нужен пенис на теле одного, его отсутствие на теле другого и фаллос в обеих головах.

Предостережения, прежде чем приступить к женскому эротико-материнскому

«Материнское» обозначает то, что у женщины обязательно связано с ребенком, то есть с различием поколений, и зависит от специфических ситуаций, таких как за­чатие, беременность, роды, кормление грудью, уход и т. д. Это материнское фактически включает мужчину - отца, будь то лишь в голове

матери, которая знает, что у нее был отец. «Женское» же, напротив, определяется по отношению к различию полов и без предположений о материнских качествах женщины или мужчины,

Различение концептуально необходимо, но достаточно ли оно для того, чтобы успокоить мужчин? Запускает ли, как по Фройду, женское эротико-материнское ужас возможной кастрации или, что еще хуже, оно сталкивает субъекта-мужчину с иррепрезентируемым, толкающим к распаду, ставящим его под угрозу психической смерти; необходимо, чтобы были сформированы психические средства, если не укрепляющие, то обеспечивающие гибкость. Попытаемся наметить их, начиная с позднейших и кончая самыми древними.

В срочном случае, некоторые маневры могут быть полезны, чтобы парировать опасность: назвать, представить, диалектизировать.

Назвать: это путь психической элементарной и фундаментальной реструктуризации. Утраченная инвестиция вещей возвращается через пере-инвестицию репрезентаций, слов, которые их означают. Неплохо сказать «кастрация», но также названное «безумие» или «ярость» уже позволяет создать набросок репрезентируемости, которую психический аппарат скоро сможет выработать.

Представить если голова Медузы классически представляет кастрацию, можно было бы, например, заметить, что в христианской культуре Дева Мария является чисто материнским образцом женского, тогда как Магдалена воплощает женское с сильным эротическим влечением. Греко-латинская оппозиция располагалась между Герой-Юноной и Афродитой-Венерой и дополнялась Афиной, отрицающей материнское и женское, инвестирующей ум, и, без сомнения, благодаря этому она была опекуншей героев.

Диалектизировать: велик соблазн воспользоваться одним определением женского для того, чтобы обесценить другое, и любой ценой, хотя бы немного, успокоить этот страх, который мужчины испытывают по отношению к женщинам. Заметим, что в целом эти попытки перегруппировки осуществляются скорее в пользу материнского, которое, как кажется, имеет лучшую репутацию, чем женское. Таким образом, например, противопоставляется мате­ринское «полное» женскому полому, чтоб не сказать кастрированному. Можно также сде­лать из материнского атрибут, дополняющий женское лишенное, или изолировать ма­теринское без эротического, рискуя позже концептуально перевести это эротическое в отношение мать—ребенок. Можно также переоценивать «богиню-мать», то есть первородно материнское, предшествующее любому различию,- целостная, всемогущая, у нее есть сыновья, но нет необходимости в мужчине-отце для того, чтобы их породить.

В аналитической практике также, совершенно очевидно, встречаются эти попытки избега­ния женского через материнское, и, иногда, наоборот. Теоретические предпочтения ана­литика, его собственное образование, его «предпочтительные влечения» (выражение Фройда) ориентируют его слушание и его интерпретации. Например: пациентка расска­зывает своему аналитику, что пара друзей скоро усыновит ребенка, «Я им завидую, - го­ворит она, - усыновить ребенка - это абсолютная любовь!» Аналитик, выражая сомнение, повторяет слово: «Абсолютная?» «Да, - отвечает пациентка, - без плотского контакта». Аналитик уточняет: «Так Вы думаете, что абсолютная любовь - это любовь без материнс­кого контакта, без плотского контакта матери и ребенка?» В то время как аналитик излагает свои соображения, его супервизор в тишине думает, что он скорее бы спросил: «Так Вы думаете, что абсолютная любовь - это любовь без секса?» Он сообщает аналитику свое мнение, готовый к дискуссии. Но аналитик тогда уточняет, что пациентка ответила об ее предпочтении «материнского»: «Нет, без плотского контакта означает - без неудобств беременности.

449

Чтобы похудеть, моя подруга сидела на диете, она не хочет потерять форму,- она очень привязана к своему облику...» Означающее «плотский контакт» содержит, таким образом, потенциальную возможность означать материнское, эротическое или фаллическое нарциссическое. Техническая проблема интерпретации заключается в том, чтобы выбрать одну из них, но сохранить другие в латентном состоянии, готовыми послу­жить в надлежащем случае.

Счастья и несчастья идентификаций

Пока женское считают кастрированным или трудно схватываемым в эротико-материнской туманности, всегда было и всегда будет возможным одно средство — идентификация или, скорее, различные способы идентификации, сознательной и, в особенности, бессознательной в психической проработке, фантазировании или в ошибках поведения. Конечно, это в любом случае несколько затруднитель­ный метод; если мужчины, сомневающиеся в женском, защищаются женской идентификацией, последняя по сути является идентификацией с агрессором, что усложняет жизнь гомосексуалистов и... метапсихологию гомосексуальности.

Мужская гомосексуальность

Схематично различают, как в клинике, так и с теоретической точки зрения, по меньшей мере, три ее разновидности.

1. Гомосексуальность вдвоем¹, данная форма и, если хотите, данный стиль, реализует идентификацию с матерью, без отца.

Идентификация является тотальной, нарциссической, с целостной матерью, материнской и эротической. Отец отсутствует, обесценен, дискредитирован; женское эротическое матери либо перенесено на ее материнскую составляющую, либо неупорядоченно рассеяно в череде авантюр, ослепленным свидетелем кото­рых является сын, но всегда без отца. В этой форме мужской гомосексуальности — наиболее содержательной — эдипова триангулярность размыта, проблематика кастрации избегнута. Причина или следствие: нарциссический климат являет­ся доминирующим, недалек от нарциссического невроза. За недостатком комп­лекса кастрации, раны являются не частичными, а тотальными, и часты суици­дальные тенденции.

На самом деле, анализ показывает, что идентификация весьма часто осуществляется с объектом желания матери, редко отца, иногда — отца матери, чаще — матери матери, бабушки субъекта. Именно в этом случае можно видеть карика­турные идентификации с женскими стилями, модными сорок лет назад, или с императивными обязанностями исправить или искупить ошибку, допущенную двумя поколениями ранее.

2. Гомосексуальность втроем: в данной разновидности идентификация осуществляется не с матерью, а с женщиной отца, в некотором смысле, без матери. Это женская эротическая позиция по отношению к главенствующему отцу.

Женское материнское, кажется, пропускается — это «отцовская» проблематика «че­ловека с волками». Даже если фантазм иметь ребенка от отца, как мать, с очевидностью присутствует (настойчивость идентификации с женским материнским) доминирующим является желание наслаждаться, как женщина, благодаря отцу и для его удовольствия. Эта форма гомосексуальности, на самом деле, акцен­туирует так называемую позицию инвертированного Эдипова комплекса: же­ланный отец, удаленная мать. Не стоит любой ценой слишком систематизиро­вать; обе формы сочетаются в весьма разных пропорциях. Тем не менее, перейдем к третьей.

3. Неудавшаяся гомосексуальность: нереализация поддерживается моральными, социальными запретами и фобическим поведением. На самом же деле делает данную форму гомосексуальности несостоявшейся то, что сама идентификация с матерью переживается как инцестуозная. Обязанный отказаться от запретного объекта в принципе, субъект идентифицируется с ним, заменяя «бытие» на «об­ладание». Это тот случай, когда эдипов запрет весом настолько, что мешает лю­бой неуместной реализации, и идентификация остается последним средством. Но эта идентификация по-прежнему подозревается в трансгрессии и оказывается за­прещенной для гомосексуальной реализации, как и любое эдиповое желание,

Фетишистское решение

Если женское суть кастрированное, тогда по Фройдовской версии фетиш замещает то, чего недостает. Перед лицом страха кастрации, так легко пробуждаемым различиями, отсутствиями, ранами и разрезами, фетишистское решение тут как тут, всегда наготове: достаточно отказа (отрицания). Нет, у него все есть; женщи­ны — это такие же мужчины, как и остальные.

Визуализированный фетиш сексуального перверта — это, в действительности, не только объект. След былого возбуждения, вероятно эксклюзивная фиксация, блестящий фаллический или же черный анальный, фетиш, по правде говоря, ничего не замещает, он является тем, чего недостает. Конкретизируя отказ от при­знания кастрации, превышая объект, он в обыденной жизни является сценарием, разыгрывающим и проигрывающим присутствие и отсутствие, «вот он — вот его нет». Он облекается в различные формы, от классической метонимии обуви до блестящей метафоры, когда создается целиком женское тело. Но это также и тео­ретический корпус, который сооружается в дырах знания, аргумент, которым размахивают, безупречная вера, целый логос как обобщенный фетиш, костыль человеческого существования.

Устранение, удаление, предъявление

Ф антазм, поведение, идеология могут иметь ценность фетиша. Но иногда его использование недостаточно. Фетиш заполняет кастрацию; он плохо отвечает не­представимому, особенно если речь идет о непредставимом женском эротико-материнском. И еще, не являются ли вопросы о материнском чаще всего несколько смягченными тем, что культура сообщает по поводу материнской любви, материнского инстинкта, сыновней любви и пр.

451

Не более ли сомнительным окажется столкновение с женским эротическим?

Будь то «страстно влюбленные или суровые ученые», восхищенные, иногда обеспокоенные, но всегда удивленные мужчины, когда они наблюдают, замечают или созерцают наслаждение женщин, создают фантазм о бесконечном оргазме; женщины плавают в открытом море, тогда как мужчины остаются на берегу, возможно, завидующие, но в любом случае растерянные. Это неизвестное удоволь­ствие другого лишь увеличивает чувство различия, одновременно минимальное и, тем не менее, огромное, как если бы женщины владели не знанием, не властью, но чудом, невыразимым секретом тела, бьющего ключом из глубины веков, и ус­кользающим от любой символизации. Из иррепрезентируемого женского мате­ринского кое-что проистекает: это совершенно непонятно, но это создает детей! Тогда как иррепрезентируемое женское эротическое ничего не производит; это буйство и ничего более. Но тогда следует принять меры: этот прибой, его нельзя запретить, но его можно ограничить, разместить, помешать ему.

Факт, что мужчины чувствуют себя обойденными количеством и качеством удовольствия, которому они остаются относительно чуждыми вопреки интенсивности собственных ощущений, и несмотря на феномены идентификации, не дос­тигают, разумеется, той степени устранения, объектом которого во все времена и повсюду являются женщины. Устранение знает разнообразные формы: от не­гражданства до обвинения в колдовстве. Другая форма, применяемая именно к телу женщины, является еще более радикальной: это обрезание, практикуемое па двух миллионах девочек ежегодно, прибавляясь к 120 миллионам женщин во всем мире, уже претерпевших это¹.

Другая возможная форма устранения по причине неуместного наслаждения: предъявление. Мужчины говорят себе, что эта женщина, она одарена, она исключительна, но переходя определенный порог, она перебирает, не сумасшедшая ли она, не больная ли, не нимфоманка ли? Да нет, это Барбарелла, которая взрывает машины, чтобы соразмерить наслаждение, или Эмманюэль, которая считает свои оргазмы, чтобы знать, когда она зайдет слишком далеко.

Необходимость первичных фантазмов

Под сенью превратностей и случайностей идентификации, по сю сторону фетишей, которые мужчины себе изобретают с тем, чтобы успокоить свой страх кастрации, историй, которые они себе рассказывают, чтобы развеять туман вокруг женского эротико-материнского, в котором они ничего не понимают, поведения, которое они плетут, чтобы доминировать над женщинами, уважать матерей и ограничивать женское в них самих, психический аппарат, или, если хотите, человеческое существование, также, или скорее уже, вырабатывает первичные фантазмы.

Речь идет о воображаемых бессознательных сценариях, придающих смысл реальностям человеческого. Эти фантазмы называются первичными в той мере, в какой они отвечают на детские вопросы о происхождении, желаниях родителей и воображаемых, идентификационных и символических сетях. По тем же самым основаниям они являются организаторами психической жизни.

Каждый индивид выстраивает свои фантазмы по-своему, в соответствии со своей биологической и культурной оснащенностью, своей семейной предысторией и своей собственной инфантильной историей. Однако каковы бы не были способы их выражения, этих фантазмов всего четыре: соблазнение, первосцена, кастрация, возвращение в материнскую утробу. Как и теории инфантильной сексуальности, они одинаковы для всех индивидов. По сути дела, в той степени, в которой они отвечают на великие вопросы человеческого существа, можно ви­деть, что каждый из них вводит необходимость последующего и что, на самом деле, нет другого мыслимого ответа:

• фантазм соблазнения ребенка взрослым «репрезентирует» («психизирует») в различии поколений возбуждения, присущие первым физическим и аффективным контактам ребенка и его матери, называемой также «первой со­блазнительницей»;

• фантазм первосцены: по отношению к предыдущему, он вводит отца в первичную сцену родительского коитуса, постановщиком которого является субъект, который может идентифицироваться со всеми персонажами одно­ временно, с их желаниями и их ролями. Это неизбежно сцена насилия; на это исходное событие субъект проецирует свое еще не «психологизованное» возбуждение, его собственное желание быть уже здесь и свою фрустрацию того, что он еще не здесь. Также он проецирует на это проблему желания родителей и его собственной самоидентичности: почему они этим занима­ются, ради удовольствия или чтобы сделать меня, меня, а не другого?;

• фантазм кастрации: в хаос первосцены необходимо привнести порядок, связность, смысл. Фантазм кастрации, который разжигает одноименный комп­лекс, предлагает структурированный сценарий: три персонажа, желание, запрет, угроза, услышанное, увиденное, мотивированный отказ, спаситель и интериоризация запрета в форме постоянно укоренившейся инстанции — неусыпного Сверх-Я, защитника и производителя работы культуры, ввиду его роли запретителя для индивида.

Фаллический порядок

Итак, можно надеяться, что при условии хорошей организации добротных первичных фантазмов, мужчины будут меньше бояться женщин, в той степени, в ко­торой они хорошо оснащены и способны воплотить в репрезентации и в смысле это иррепрезентируемое женское эротико-материнское. В действительности они эротизируют слишком возбуждающее материнское отношение и создают репре­зентируемое при помощи сценария соблазнения, где мать является ответствен­ной, а ребенок — невинным. Затем они конструируют сцену безумия и ярости, где все женское одновременно и пылко эротическое, и материнское. Наконец, они драматизируют (в театральном смысле слова: воплощать в действие) «действие», которое приводит к латентной сексуальности детей, семейной полиции и к отказу от влечения, приобретающему цивилизационную добродетель. Установленный таким образом порядок вписывается в фаллический порядок, именно тот, кото­рый создает культура.

453

Действительно, как можно заметить, эти первичные фантазмы, все три, но прежде всего, второй и, еще более, третий, центрированы на фаллическом. Если придерживаться наивной изобразительности случайного наблюдения ребенком родительского коитуса, можно было бы сказать, что существует пенис; если же символизировать общечеловеческую изобразительность по отношению к основным осям его существования, можно сказать, что существует фаллос. Разу­меется, это то, что создает скандал из различия, что позволяет помыслить раз­личие.

Скандал

Итак, есть отношение, которое мужчины, вопреки тому, что они думают, совершенно никак не могут себе представить, потому что как раз оно отрицает разли­чие: это отношение матери и дочери, и, более обобщенно, женщин между собой. Здесь, как кажется, женское эротико-материнское еще более невнятно. Разумеет­ся, можно представить себе, что женщины ласкают или раздирают друг друга, что мать и дочь любят друг друга или ненавидят, это понятно, но до определенной степени. Потому что за определенным рубежом встает вопрос о взаимном наслаж­дении женщин. Чем они это делают? Невозможно представить их без штуки, без протеза, без вообразимого метода (так же как плохо можно представить гомосексуалов-мужчин без содомии).

На самом деле, вопрос «Чем они это делают?» пробивает фаллический порядок. Женская гомосексуальность немыслима для мужчин; они лишь могут ду­мать, что женщины делают, как мужчины. В этой же перспективе инцест мать — дочь есть слово, лишенное всякого смысла. Нет различия, нет связки, чтобы про­никнуть, нет пропуска, чтобы подумать, то же на том же — возможно, здесь ра­дикально непредставимое...

Тайная зависть

Резюмируем: фантазм кастрации пытается, с горем пополам, объяснить женское; реально ему это не удается ни для материнского, полного и наделенного, ни для бесконечного наслаждения..., и еще меньше для репрезентации слияния без разреза и связки. Тогда нужно было бы, чтобы мужчины, как и женщины, не путали. В конечном счете, будь оно или не будь пассивным, мазохистическим, кастриро­ванным, женское, возможно, не является ни предосудительным, ни катастрофи­ческим. Напротив: это, к тому же, хорошо, как говорит Шребер, которому хоте­лось узнать и испытать «женские блаженства», более высокие и сладостные, чем мужские, бесцветные и умственные. Шребер хочет всего: быть пассивным, изби­ваемым, овладеваемым, рожающим, матерью новой расы, и все с удовольствием, в наслаждении... бесконечном.

Тогда вопрос: а что, если за этим страхом, который мужчины испытывают по отношению к женщинам и который приводит к тому, что первые доминируют над вторыми, что, если на заднем плане этого ужаса иррепрезентируемого женского эротико-материнского пылает тайная зависть? Иначе говоря: а что если Шребер дремлет в каждом мужчине?

Не отрекаться больше от женского - это значило бы признать и испытать то, что пассивность позволяет почувствовать, и то, что в пламени действия душит актив­ность; связать боль с удовольствием и наоборот; не быть больше источником неуве­ренности в продолжении, но, наоборот, позволить себе получать; положиться, бла­женным, на грудь любой молодой женщины, будь то ценой смерти: это то, что представляет «Пьета» Микеланджело в соборе Святого Петра в Риме; это и есть четвертый первичный фантазм, фантазм возвращения в материнскую утробу.

Эта зависть, однако, полна рисков:

• подлинная пассивность, обездвиженность становится омертвляющей;

• мазохизм неисчерпаем; будучи в определенной степени хранителем жизни, переходя некоторый порог, он оборачивается разрушением себя;

• когда страх кастрации не функционирует (или более не функционирует) как сигнальная тревога, он является, остается (или становится вновь?) ужасом быть искалеченным, таким как ампутированный Нарцисс, который теряет свой образ и свою жизнь;

• когда сепарация с материнским объектом не опосредствована комплексом кастрации, который жертвует частью, с тем чтобы спасти все — что является наиболее общим случаем отношения дочери к своей матери, — отношение становится полноводным, симбиотическим; здесь может расцвести и предаваться целостная любовь, как, впрочем, и ненависть. Утраченный материн­ский объект из поколения в поколение становится поглощающим. Функци­ональный эквивалент кастрационного комплекса у мужчины, зависть к пенису, тогда послужит женщинам, чтобы покрыть меланхолическое ядро этой глубо­кой утраты (М. Cournut-Janin). Именно в этом смысле комплекс кастрации и зависть к пенису борются у одних против неназываемого ужаса частичной утраты, а у других — против еще более неназываемого ужаса полной утраты. С этой точки зрения, можно думать, что фаллический порядок и доминиро­вание мужчин над женщинами, возможно, оказывает услугу женщинам, по­могая им соотнести их потерю; но этого не стоит высказывать, так, как до­водя эту идею политически мало корректную, до конца, можно утверждать, что услужливость женщин в отношении мужчин оказала бы женщинам ус­лугу в их спасении от своей матери. Возможно даже, они специально внуша­ют мужчинам страх, чтобы они им служили Сверх-Я. Отцовским Сверх-Я, разумеется.

Сообщество защищает

Если бы мужчины случайно, один за другим, не ограничивали бы свою тайную зависть к женскому эротико-материнскому и не обезвреживали бы риски, которые она запускает, внешнее вмешательство было бы необходимо. К счастью, со­общество вмешивается, сообщество мужчин, этих существ языка и общества; оно не терпит одинокого наслаждения, прежде всего, потому, что оно опасно, а затем потому, что непродуктивно. Общество требует активных рук, изобретательных умов и продуктивных половых органов. Если женское эротико-материнское, в котором мужчины совершенно ничего не понимают, вызывает у них зависть, нужно отказаться от него, исключить его,

455

доминировать над женщинами, которые его воплощают, запереть их в гинекее, разделить матерей и дочерей, пропове­дуя экзогамию, отправляющую дочерей подальше, тогда как их матерей охраня­ют, заставить замолчать детей, задающих непостижимые вопросы, исключить притворяющихся гомосексуалистов, усилить зависть к пенису у мужчин и разма­хивать пугалом кастрации, продвигать фетиши под всеми видами, красивые дис­курсы, прекрасные машины, красивые женщины, которые не вызывают страха...

Одной женщине, актрисе и писательнице, сказали:

Мужчины любят вас, потому что вы красивы.

Нот, потому что я хуже.

Мужчины боятся вас?

Да, потому что я их слишком люблю...

Неогенез, продолжение и окончание

Адам боялся, потому что он не всегда понимал. Тем не менее, Бог сказал Еве: «Твой мужчи­на будет тобой править». Ева никогда ничего не говорила и время от времени казалась уходящей, крича, в открытое море; или же не ясно зачем, как, и почему она играла со своими дочерьми (ее дочерей Писание не упоминает вовсе). Однажды, более не сдерживаясь, Адам сказал Богу: «Позволь мне познать женские блаженства». И Бог позволил ему познать женские блаженства.

Они были таковы, что он погружался в радости без имени и без образа, вкушая удивительную смесь боли и удовольствия; он больше не шевелился. Его активные, дерущиеся, про­изводящие детей сыновья пришли упрекнуть Адама за его состояние: сообщество не мо­жет терпеть, чтобы индивид наслаждался в одиночестве, был не активен, не размножался бы. Но бредящий Адам сказал: «Дитя мое, сестра моя, помечтай сладостно о том, чтобы пойти туда жить вместе». И тогда Бог сказал Адаму: «Осторожно, если ты позволишь себе пойти дальше, ты зайдешь слишком далеко». Но Адам продолжал бредить: «Любить сво­бодно, любить и умереть в краю, который похож на тебя...». Тогда Бог пожалел о том, что сотворил другого, и сказал, что теперь для Адама это начало разрушения.

Адам умер,- другие же садятся за стол для тотемической трапезы среди мужчин.

ДЕТСКИЙ ПСИХОАНАЛИЗ

• Серж Лебовиси. Объектные отношения у ребенка

• Нора Кюртс Реальность возникает изнутри

457

Ален Жибо

ВВЕДЕНИЕ

Перевод с французского и научная редакция В. Л. Потаповой.

Статья Сержа Лебовиси, написанная в 1961 году, представляет собой своего рода справочное издание, поскольку в ней автор предлагает оригинальный син­тез и открывает новые пути, по-прежнему не утратившие своей актуальности. Понятие объектных отношений позволяет объединять психоаналитические дан­ные с нейробиологическими исследованиями развития, а структурную точку зре­ния — с генетической точкой зрения. Действительно, хотя детский психоанализ в первую очередь обращает внимание на генезис объектных отношений, он, тем не менее, придерживается определенной точки зрения на функцию объекта, учи­тывая структурную точку зрения. Объектные отношения, которые не признавал Лакан, находятся, таким образом, в центре теоретических изысканий целого на­правления психоанализа.

Серж Лебовиси рассматривает здесь структурирующую роль объекта через призму знаний об организации ребенком его инвестиций. Свои воззрения он выражает в следующем основополагающем предложении: «Объект инвестиро­ван и стал ощущаем прежде, чем был воспринят». Стройный опыт приложе­ния теории коммуникации к изучению объектного отношения приводит авто­ра к рассмотрению его в рамках диалектического процесса в двух направлениях, что обосновывает тот факт, что во внимание принимается «трансактность». Крити­ка теорий, согласно которым знание объекта лежит в основе Я, ведется в свете современных работ. Не следует забывать также о том, что и нарциссизм представ­ляет собой основу отношений с объектом.

Здесь Серж Лебовиси стремится углубить и уточнить отношения между ре­зультатами непосредственного и генетического наблюдения ребенка, психоана­лиза детей и взрослых. Он пытается сделать набросок о нормальном и патологи­ческом объектном отношении у ребенка, опираясь на работы, посвященные следующим темам: акцент на «обустройстве» отношений; выделение частичных отношений с объектом как высокопатогенного фактора; фокусирование на ре­альности объекта.

Теоретические и клинические подходы, разработанные Сержем Лебовиси, ока­зали существенное влияние на развитие детского психоанализа во Франции, о чем убедительно свидетельствует клиническая работа Норы Кюртс. На протяжении пяти лет она занималась психоаналитической психотерапией с мальчиком,

459

страдающим психозом. Полученные ею результаты позволяют нам видеть, как встре­ча двух психик может порождать изменения; как идентификация с психической работой психоаналитика приводит ребенка к «культурной работе», к «Kulturarbeit» Фройда, которая предполагает психическую игру. Изобразительная работа психо­аналитика подводит ребенка к удовольствию «смотреть на себя самого», бла­готворно влияет, уменьшая тревогу, связанную с манией преследования, и прек­ращая продуцирование других внутренних тревог.

Серж Лебовиси

О БЪЕКТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ У РЕБЕНКА. Генетическое исследование объектных отношений

Эта глава будет посвящена, прежде всего, попытке реконструкции генетической эволюции. Здесь необходимо обратиться к работам, которые буквально наводнили психоаналитические круги. Тщательное рассмотрение этих работ соответство­вало бы попытке систематизации.

Исключительно из удобства мы решились выделить в эволюции ранних объектных отношений некоторое количество этапов, которые составят последующий предмет описания, обобщенный в таблице, которую мы предлагаем в качестве зак­лючения. Мы увидим наряду с генетическими стадиями, описанными в свете про­дольной эволюции, и стадии, предлагаемые психоаналитиками, работающими со взрослыми, и синхронные функции материнского объекта. Мы также попытаемся систематизировать гипотезы о коммуникации в объектных отношениях.

Нарциссическая стадия

Описание этой стадии обязывает обратиться к состоянию новорожденного. Не было бы оснований помещать это описание в начале исследования объектных отношений, если бы нам не надо было ссылаться на тексты Фройда, посвященные изучению нарциссизма, предшествующего эволюции объектных отношений.

В «Метапсихологии» он противопоставляет нарциссическую стадию объектной стадии:

Представим себя на месте живого существа, почти лишенного поддержки, еще не ориентирующегося в мире, чья нервная субстанция воспринимает некоторые возбуждения. Это существо вскоре будет в состоянии сделать первое различение, на­чать ориентироваться. Оно ощутит, с одной стороны, возбуждения, от которых оно сможет избавиться мускульным действием, и присвоит их внешнему миру. С другой стороны, оно будет воспринимать и другие возбуждения, по отношению к которым подобное действие будет оставаться безрезультатным, и которые будут сохранять, несмотря на это действие, свой постоянный властный характер; эти возбуждения свидетельствуют о существовании внутреннего мира и являются доказательством инстинктивных потребностей. Субстанция живого существа, воспринимающая факт своей мускульной активности, обретает, таким образом, точку опоры, которая позволяет ему отличать «внешнее» от «внутреннего» [19, р. 30-31]...

461

Я примитивным образом находится в самом начале психической жизни, инстинктивно инвестируемое и частично способное удовлетворять само свои инстинкты. Мы называем это состояние нарциссическим и квалифицируем как аутоэротическую возможность удовлетворения, которая и него включена. В этот период внешний мир, вообще говоря, не инвестирован интересом с точки зрения удовлетворения, он остается индифферентным. В это время Я-субъект смешивается с тем, кто поставляет удовольствие, а внешний мир — с тем, что индифферентно (или же, возможно, с тем, что является неудовольствием в качестве источника возбуждения). Определим сна­чала любовь, сказав, что она — отношение Я с источниками удовольствия; ситуация, и которой Я любит только себя самое и остается индифферентным к внешнему миру, будет тогда первым из контрастных отношений, где мы нашли «любовь». Я не нуж­дается во внешнем мире, когда оно аутоэротично, но вытаскивает из него свои объекты через опыт инстинкта самосохранения и не может, тем не менее, помешать себе в течение некоторого времени испытывать неприятные внутренние возбужде­ния влечения. Под влиянием принципа удовольствия дальнейшая эволюция с того момента осуществляется в нем самом. Оно инкорпорирует в себя предложенные объекты, и если только они конституируют источники удовольствия, то оно их интроецирует, по выражению Ференци, и, с другой стороны, отвергает то, что внутри него самого становится причиной неудовольствия [19, р. 43-44].

В том же тексте можно прочесть и другое важное замечание:

...Да, примитивное нарциссическое состояние никогда бы не смогло эволюционировать, если бы каждый индивид, не будучи в состоянии помочь себе сам, не проходил бы период, где заботы другого ему необходимы... [19, р. 43].

Нарциссическая стадия, таким образом, соответствует первому периоду жизни, где новорожденный живет в состоянии относительного безразличия к внеш­нему миру, от которого он в некотором роде защищен высоким порогом возбуж­дения. Именно от внутреннего возбуждения зависят его потребности, которые выражаются во время его дискомфорта через пробуждение и крики, принимаю­щие ритмичный характер, связанный с первыми набросками развития условных рефлексов. Нет объекта, который мог бы быть дифференцирован. Внешний мир и, в частности, мать не есть объект, хотя она себя чувствует объектом зова перед субъектом, реакции которого начинают индивидуализироваться на ее собствен­ных глазах, поскольку она слышит и понимает его крики. Во всяком случае, в ок­ружающей среде бесформенный объект удовлетворяет ритмические потребности новорожденного.

Нарциссическая инвестиция имеет свою судьбу, которую Фройд впоследствии уточнил. Мы к этому вернемся и увидим, какую роль она играет в выборе объекта у ребенка и взрослого.

В несколько схематичном виде мы допускаем, что Нарциссическая стадия соответствует первым неделям жизни: она продолжается до 8-12 недель.

Для ее определения можно принять термин «недифференцированности» Р. Шпица. Грудной ребенок не отделяет себя от своего окружения и может ощущать ма­теринскую грудь только как часть самого себя. Я не отделяется от не-Я.

В это время, когда всякое восприятие связано с интероцептивными потребностями, реакции ребенка зависят от восприятия потребностей, выражающихся через эту систему, и внешние стимулы воспринимаются настолько, насколько они взламывают барьер спокойствия: они провоцируют

реакции, которые мы едва осмеливаемся квалифицировать как «неудовольствие».

Известно, что Шпиц не признает в качестве прототипа этих реакций неудовольствия знаменитую родовую травму, разработанную и широко применявшую­ся Ранком [38]. Тем не менее, Маргарет Риббл показала, что потребности ново­рожденного в кислороде влекли за собой реакции, которые можно рассматривать как прототипы тревоги [39].

Во всяком случае, если можно говорить о неудовольствии в первые дни жизни, то противоположностью этого аффекта можно было бы назвать спокойствие, Ни этих бинарных физиологических основах может строиться фундамент психологической жизни — сначала на протяжении развития преобъектных отношений, а затем — объектных, как мы это увидим далее.

Реакции новорожденного соответствуют, уже по законам развития условных рефлексов, реакциям окружающей среды. С этой точки зрения, было бы уместным говорить о первых сигналах, происходящих от объекта не как от либидного объекта, а как от объекта, воздействующего на глубинную чувствительность: речь идет о модификациях равновесия, которые исследовал Шпиц [41] вслед эй Хетцером, работу которого он цитирует [26]:

Например, когда после первой недели ребенка берут из кроватки и помещают его в позицию, в которой он получает материнское молоко, то есть в горизонтальную, ребенок поворачивает голову к груди человека, держащего его в этом положении, будь то жен­щина или мужчина. Наоборот, если поднимают того же ребенка из кроватки в верти­кальную позицию, он не повернет головы в сторону данного человека [26, р. 14-15].

Сигналы становятся все более специфическими, но до начала 2-го месяца грудной ребенок узнает пищу, только когда голоден.

К концу 2-го месяца в окружении ребенка начинает занимать свое место человеческое существо: оно воспринимается, начиная с этого момента, визуально, а нарциссическая стадия уступает место следующей фазе: если взрослый подходит к кричащему и стонущему младенцу, когда пришло время кормления, то младенец успокаивается и тянет ротик. Но такая реакция возникает, только если он хочет есть. Исключительно в этом смысле и должно интерпретироваться, как это показали Ажюриагерра¹ и его со­трудники [3], исчезновение основного орально-языкового рефлекса Андре Тома в случае переполнения желудка. Главное обстоятельство состоит в том, что «он (младенец) в этот период реагирует на внешний стимул в соответствии с иитероцептивным восприятием, в соответствии с восприятием ненасытного влечения» [41, р. 16].

Аналитическая стадия

Это стадия преобъектных отношений, когда объект еще не узнается как таковой. По выражению Шпица, он является предвестником и выстраивается вокруг первых организаторов. Мы взяли термин аналитических отношений из Фройдовской терминологии, чтобы показать, что отношения грудного ребенка — это пока еще отношения нужды [33].

¹ Этот автор был транслитерирован во многих русских текстах как Аджурагерра. Но мы считаем верным перевод Ажюриагерра. — Примеч. Е. Е. Щавлеевой.

463

По Шпицу, эта стадия характеризуется специфической реакцией грудного ребенка на человеческое лицо — улыбкой. Напомним эксперименты этого автора, оказавшего, что реакция-улыбка возникает при условии, что взрослый смотрит на него в упор, так, чтобы были видны его глаза и чтобы он не был неподвижным. Речь пока идет о сигнале, связанным с «гештальтом», который играет привилегированную роль в формировании объекта.

Так, первое восприятие ребенка не связано с грудью матери или с бутылочкой молока. Чаще всего оно имеет место во время кормления, но возникает через «пре-восприятие» человеческого лица¹.

Итак, в первой воспринятой реальности связь устанавливается между грудью и человеческим лицом.

Первое восприятие возникает только в момент этой активности, запущенной интероцептивным путем, когда грудной ребенок голоден и особенно когда хочет пить. Сосание молока, устраняющее дискомфорт, и человеческое лицо определяют направленную орально-языковую активность, сопровождающуюся, как правило, ладонно-пальцевой активностью. Здесь можно вспомнить о совпадении двух архаических рефлексах хватания — орально-языковом и ладонном. Первое восприя­тие является одновременно визуальным (человеческое лицо) и оральным (пре­обладание движений сосания и глотания). Первый нечеткий гештальт соединяет лицо матери и оральный контакт с ней.

Первое восприятие от контакта с орально-визуальным «гештальтом» пре-объекта связано с потребностью, то есть с аффектом, в связи с которым можно было бы говорить об отсутствии спокойствия и даже о неудовольствии. С уменьшением напряжения возможности восприятия затушевываются.

Мы увидим, почему грудь является первым объектом в реальном смысле слова. Он воссоздается в первых фантазмах ребенка как опора удовлетворения или неудовлетворения. Но он не является первым воспринятым объектом. Первое кон­тактное восприятие дается посредством трех органов:

1. рука, являющаяся активной во время кормления грудью и координирующаяся по мере инвестиции этой части тела;

2. внутренняя часть уха, если вспомнить основные рефлексы предыдущей фазы, на нарциссической стадии. В момент изменения положения можно предположить, что ребенок испытывает связанные между собой вестибулярное и слуховое возбуждения интероцептивного, смутного, шумного и тревожащего ха­рактера;

3. внешний кожный покров, если принять, что грудной ребенок обретает в своей кроватке кожную защиту, которая во время беременности поддерживалась за счет амниотической жидкости; контакт с воздухом должен создавать состояние возбуждения, также нагруженное для него аффектом.

¹ Эти взгляды изложены в работе Рене Шпица «Примитивная полость» [42]. Он исхо­дит из исследования генетического значения феномена Левина (белое сновидение) и фе­номена Исаковера (мучительные и неприятные модификации телесного образа в момент засыпания или болезни).

Итак, возможно, что эти три органа соединены неразрывным образом в момент потребности, чтобы представить собой момент удовлетворения, в частности через пищу.

Опыт кормления задействует различные активности, которые будут координироваться друг с другом и обретать смысл:

1. физиологические факторы в большей степени, чем психологические, связаны с неприятным напряжением и с его уменьшением во время кормления;

2. моторные факторы, которые будут организовываться направленно и психологически, начиная с нескоординированной и диффузной активности, характеризующей этот период;

3. перцептивные факторы опыта кормления (сосание молока и глотание), которые определяют запуск проприоцептивных органов оральной полости;

4. сенсорный опыт руки и комплекса кожного покрова, развивающихся синхронно;

5. синхронный опыт интероцептивного характера, который должен быть запущен через возбуждение внутренней части уха.

Этот комплекс факторов, организующихся начиная с аффекта, запущенного потребностью, определяет непосредственное восприятие в момент опыта кормления, На этой базе закладывается дистанцированное восприятие, лежащее в основе ког­нитивных процессов. Первые рецептивные элементы, как мы видим, — диффузные и базируются на проприоцептивных элементах: поэтому пальцево-ладонные реф­лексы не соответствуют скоординированным движениям, а реализуют настоящий разгул рук во время сосания молока. Оральная полость и руки составляют единое целое — «примитивную полость», которая способна создавать перцептивный эле­мент во время сосания, то есть в момент, когда устанавливается круговорот потреб­ностей и их удовлетворения. Визуальный опыт в это время слит полностью с опы­том кормления, и ребенок, конечно, не способен различить, что для него является внутренним, а что — внешним. В процессе созревания он начинает понимать, что означает для него ожидание пищи. Лицо матери, которое он теперь узнает, означает (и он это знает) подачу-пищи-в-рот. Дистанцированно воспринятой реальностью становятся, и лицо матери, и пища, которую она приносит. В то же время ребенок обретает, может быть, смутное осознание своей оральной и ручной активности.

В развитие этого перцептивного модуса вмешиваются:

а) восприятие того, что является внешним и что опосредовано нашей сенсорной системой;

6) интеро- и проприоцептивное восприятие.

Существенным является то, что инстинктивное удовлетворение связано с этими типами восприятий: именно наличие аффекта придает им ценность опыта.

Попытаемся уточнить различные уровни перцептивной и когнитивной интеграции, которых может достичь трехмесячный грудной ребенок: уже можно говорить об образном мышлении. В основе лежит кинестетическая организация, характери­зующаяся восприятием в целом, опосредованная кинестетической системой и интеро- и проприоцептивными рецепторами. В три месяца грудной ребенок дей­ствительно способен на диакритическое дистанцированное восприятие на основе визуальных

465

образов, в то время как последние, на наш взгляд, оставляют мнезические недолговечные следы.

Определившееся таким образом рудиментарное 51 названо Шпицем коренной центральной организацией, позволяющей ребенку координировать свои первые преднамеренные действия в целях защиты и обретения мастерства. Барьер защиты от внешних стимулов становится для ребенка бесполезным: действительно, он выходит из состояния интероцептивной рецептивности и начинает воспринимать. Аффекты определяют следы памяти и разрядку активности. Само действие спо­собствует развитию Я.

Как реальность, воспринимаемая в вербальном и экстравербальном модусе, объект должен рассматриваться в контексте Фройдовской теории: он является опорой влечений; не будучи осознаваем как объект, он, скорее, заслуживает названия пре-объекта, к которому направляются либидные и агрессивные вле­чения; пре-объект, который удовлетворяет потребности или отказывает в их удовлетворении, не заслуживает названия либидного объекта. Он обретает свою ценность только в связи с инвестицией, привязанной к аффекту влечения, то есть является только функциональным. Но это разъятие влечений, связанное с развитием условных рефлексов, ритмически организованных во времени посред­ством внутренней потребности, объясняет образование фантазмов парциального объекта, обнаруженных в психоаналитических наблюдениях, проводимых на ма­леньких детях Мелани Кляйн [28], и в генезис которых мы вместе с Рене Дяткиным попытались проникнуть.

Объект в своем постоянстве будет выделен из окружающей среды, только когда:

1. поступательное созревание ребенка позволит ему его осознать;

2. влечения смогут направиться на него.

Понятно, что часть аффектов будет десексуализирована. Хартманн, Крис и Левенштайн [25] предпочитают говорить о нейтрализации — процессе, очень важном для развития Я, когнитивные, то есть автономные, функции которого дезинвестируются от конфликта, который привносят с собой влечения, определяющие состо­яние потребности. Этот процесс, как мы увидим, нельзя путать с более поздним — сублимацией.

Несмотря на сложность действующих процессов (хотя грудной ребенок более не является тотально пассивным и вопреки исчезновению архаичных рефлексов и протопатических реакций), поле восприятия грудного ребенка остается достаточно ограниченным, поскольку оно не выражается, разумеется, в чисто вербаль­ной форме — единственной эффективно действующей у взрослого. Между либидным пре-объектом и ребенком устанавливается обмен — вербальный и экстравербальный со стороны матери и инфравербальный со стороны ребенка. Мы плохо знаем реальность этих процессов, но этологические наблюдения за­ставляют нас догадываться об их богатстве.

И все-таки в своем исследовании «Психоанализ и нейробиология» Ажюриагорра, Дяткин и Бадаракко [3] достаточно основательно изучили этапы созрева­ния и развитие первых зачатков Я. Эти авторы указывают на то, что возможности восприятия и выражения у грудного ребенка в данный период имеют свои огра­ничения: визуальное перцептивное поле ребенка сведено, по крайней мере в на­шей культуре, к редуцированной порции пространства, поскольку он постоянно лежит в своей кроватке.

С другой стороны, он еще опит большую часть дня и не способен на хватание. Однако вполне возможно, что некоторые шумы, образующиеся от глотания или отрыгивания, предоставляют ему возможность инфравербального выражения.

Беспомощность грудного ребенка — это центральный факт пре-объектной фазы, Воздействие на окружение, несмотря на возможности, которые можно будет на­звать пре-коммуникацией, характеризуется, по существу, простой диффузной «разрядкой»: крики, плач, беспокойство. Тем не менее, грудной ребенок организу­ет объект через улыбку специфического значения.

Шпиц описывает этот период как период переходных отношений между ребенком и его матерью [41], желая сказать, что эти переходы — непрерывные и зача­стую очень бурные. Мы добавим, что они являются транзитивными, потому что не опосредованы. Только с развитием речи и сигналов они становятся интранзитивными, непереходными. При этих переходных отношениях невозможно об­ратиться к опыту взрослого, чтобы понять, в каком мире живет грудной ребенок: если он сопротивляется некоторым возбуждениям лишения, которые были бы не­выносимы для взрослого, то не менее верно, что он сильно зависит от среды — он совсем готов вступить в период, где отсутствие и лишение вкладов будут пережи­ваться как потеря объекта, который отныне является чем-то другим, нежели опо­рой влечений. Но перед лицом объекта Я стремится выйти из Самости: оно будет структурироваться как раз по причине снижения порога восприятия, которое де­лает необходимым контроль стимулов.

Объектная стадия

Ажюриагерра, Дяткин и Бадаракко описывают в своей работе [3] поступательное созревание грудного ребенка: теперь он может садиться, и его перцептивное поле значительно расширяется, в то время как возможности его воздействия на мир будут увеличиваться благодаря развитию функций моторики и хватания.

Понятно, что материнский объект теперь осуществляет свое воздействие не только во время кормления и ухода. Он (материнский объект) входит в перцептивный мир ребенка, и ребенок может воздействовать на него посредством пре-речи: криками, лепетом, отрыгивающими звуками и т. д.

Именно в этом периоде, который длится все второе полугодие первого года жизни, Шпиц располагает «второй организатор», устанавливающийся вокруг аффекта неудовольствия, провоцирующегося отсутствием матери. Это тревога 8-го месяца.

Вот краткое изложение взглядов этого автора: аффекты удовольствия провоцируют специфическую реакцию социальной улыбки к трехмесячному возрасту. Аффекты неудовольствия начинают играть все более отчетливую роль после шести месяцев и так же необходимы, как и первые, для формирования Я. В этот период ребенок реагирует на дружеское присутствие матери и по-другому чувствует незнакомца, поскольку прячется, плачет или остается заторможенным. Именно на этом различении и его следствиях Шпиц базирует описание тревоги 8-го месяца. В генезисе этой реакции он рассматривает три последовательные стадии, которые ведут от неудовольствия к тревоге, проходя через страх. Состояния напряжения — прототипы неудовольствия — организуются на нарциссической стадии вне зависимости от того, принимаем мы или пет существование родовой травмы.

467

Состояние неудовольствия определяется постепенно, но отношению к некоторым возбуждени­ям и провоцирует все более и более экспрессивные проявления, все тоньше и тоньше воспринимаемые матерью.

На аналитической стадии можно было бы говорить о страхе перед некоторым неприятным опытом: напряжение и неудовольствие соответствовали сначала внут­реннему неравновесию; страх возникает по случаю изменения окружения, оду­шевленного или неодушевленного. Новое восприятие провоцирует бегство перед опасностью, то есть страх в том смысле, в котором Фройд его противопоставлял тре­вожности [20].

Теперь ребенок реагирует больше не на объект, который происходит из неприятного опыта; он осознает постороннего, незнакомца, вызывающего боязнь, особенно в отсутствие матери. По Шпицу, ребенок разочарован незнакомцем, потому что спосо­бен осознавать материнский объект, но он его не обнаруживает: тревожность связа­на, по-видимому, с внутренним напряжением, вызванным желанием. Эта реакция, которая обретает, вероятно, полную отчетливость к 8-му месяцу и которая является архаичным прототипом тревоги, свидетельствует о том, что грудной ребенок отли­чает свою мать от других, так как он осознает себя, потому что знает ее: объект суще­ствует в перцептивной области; но он является либидным объектом. И теперь можно говорить о собственно объектных отношениях.

Следует, конечно, более детально остановиться на основных аспектах созревания, которые позволяют осознание объекта, и на следствиях, которые эта ситуа­ция имеет для формирования Я. Перцептивное поле, как мы об этом уже сказали, значительно возросло, в то время как моторные и выразительные возможности находятся в состоянии развития в соответствии с интеграцией нервных функций.

Можно предположить, что накапливающиеся мнезические следы позволяют различным системам разрядки координироваться в русле направленного действия. Именно сейчас уже можно говорить о некотором Я, понимаемом в качестве приходящего в равновесие аппарата, который позволяет не только удовлетворе­ние потребностей, но и образование системы вторичных процессов посредством ряда обменов акциями между Я и объектом. До сих пор были только Самость (801) и мир, объятый слиянием или расколом. Теперь Я (Moi) приходит в рав­новесие как с окружающим миром через индивидов и вещи, с одной стороны, так и с возбуждениями внутреннего происхождения — с другой. Именно здесь кроется происхождение защитных механизмов, описанных систематизированным образом Анной Фройд [15]. Образование вторичных систем разрядки позволяет дезинвестицию энергии влечений, которая частично нейтрализуется после рас­смотренного нами ранее периода объектного слияния либидо и агрессивности, от­куда и возникает эффективность секторов Я, называемых автономными [25].

Вместе с Дяткиным мы попытались показать формирующую роль этих так называемых тревожных проявлений [32]. Они позволяют ребенку приобрести настоящее управление объектом, которое выражается в некоторых игровых мани­пуляциях ритуализированного порядка. Классический пример, приведенный Фройдом, — игра, где ребенок роняет предмет из своей кроватки, чтобы заставить взрослого поднять его, и таким образом он манипулирует взрослым: то, что исчезает, может возвратиться.

Также можно отнести к атому периоду зачатки фантазматической жизни. Когда объект отсутствует, ребенок может его «галлюцинировать», Это галлюцинаторное удовлетворение свидетельствует о том, что ребенок знает о постоянстве объекта. Так он закладывает фундамент его телесного образа. Можно также пред­ставить, что постоянно переживаемый опыт «отсутствия или присутствия целост­ного объекта» пробуждает следы травмы от расчлененного объекта, дающего удовлетворение и отказывающего в нем, и объясняет генезис фантазмов отноше­ний с парциальным объектом.

Таким образом, ребенок, осознавая, что объект существует не только в моменты нужды в нем, осознает себя существующим в мире. Через осознание другого он осознает, что сам имеет собственное существование и непрерывность.

В своей монографии [41] Шпиц детально останавливается на этапах развития, связанных с этой второй организационной фазой: понимание приказов и запретов, участие в первых социальных играх, постижение инструментария, свой­ственного только человеку, закладка защитных механизмов, в частности таких, как идентификация с агрессором или, скорее, с фрустратором, зачатки подража­ния взрослому (идентификация через жест).

Стадия дифференцированных объектных отношений

На втором году жизни ребенок расширяет свои средства восприятия и действия с удивительной быстротой. Он ходит, берет предметы, он понимает речь взрослых и начинает говорить. Дяткин [4], например, показал необыкновенный прогресс, который символизирует первая фраза, где глагол свидетельствует о дей­ствии, могущем быть направленным на два объекта — подлежащее и дополнение, Со своей стороны Шпиц в монографии [40] показывает связь «Нет» с жестом отрицания — его семантификация свидетельствует о новой организации (стадия третьего организатора). Ребенок переходит от действия к коммуникации.

Под названием переходного объекта Д. Винникотт [43] описал предметы, инвестированные в течение второго года жизни, которые воспроизводят человече­ский образ рудиментарным способом. Известен продолжительный интерес малень­ких детей к плюшевым мишкам или к другим подобным животным, которыми дети манипулируют и с которыми очень часто спят. Эти предметы являются опорой проекций, в которых экстериоризируются первые защитные механизмы:

• идентификация с фрустратором;

• проективная идентификация;

• или же идентификация с агрессором.

Объект сначала является материнским или, во всяком случае, матернизированным: если объект действительно дифференцирован, то есть является иденти­фикационным элементом, то отчетливого различения между ролью отца и матери еще нет. Вместе с Дяткиным мы обсуждали фантазмы «эдипофикации», кото­рые характеризуют этот период. В основе идентификации этого периода в дей­ствительности лежат примитивные механизмы интроекции и инкорпорации. В это время ребенок не может не воображать, что его отец желает и добивается от матери того, чего он сам не может добиться никогда: фузионной и деструктивной инкорпорации объекта.

469

Он приходит к постижению того, что он фрустрируется в своих желаниях отцом, существование которого он постепенно на­чинает ощущать.

Такая фрустрация отцовского происхождения приобретает все свое эдипово значение только при треугольнике объектных отношений, который определяет более точно роль протагонистов драмы, переживаемой ребенком в результате самого своего развития. Он может сказать в конце второго года жизни: «Я хочу», утверждая, таким образом, свою относительную самостоятельность. Этой стадии соответствует уже достаточно продвинутое развитие Я, которое подтверждает описание психоаналитической топики. Я теперь полностью дифференцировано от Оно, то есть от комплекса влечений, выражение которых оно контролирует, и от Сверх-Я, которое структурируется через процесс идентификации, позволя­ющий преодолеть эдипов конфликт.

Только что сделанное краткое описание первых стадий объектных отношений, разумеется, схематично. Индивидуализация некоторых стадий очень удобна для уточнения их генезиса. Как мы это видели, Шпиц ввел понятие организаторов, чтобы показать эмбриологию их структурирующего характера.

Однако было бы неуместно представлять себе процессы развития статически. Объектные отношения — это отношения взаимные, находящиеся в постоянной эволюции. Прогрессу созревания, который позволяет различать прерывные стадии только потому, что постоянное развитие и последовательные интеграции дают впечатление платформ и новых форм, соответствует изменение отношений, где объект инвестируется, затем воспринимается и через это структурируется: эти новые формы вырисовываются на прерывном фоне развития.

Шпиц, напоминая, что отношение мать-дитя развивается у нас на глазах, пишет так: «...это отношение, имея особенностью развиваться на наших глазах, представляет нам пункт, в котором оно еще не существует в качестве отношения, и ведет нас к точке, где полностью представлено социальное отношение. С другой стороны, это также переход от физиологического к психологическому: так как на физиологической стадии, в утробе, отношения являют собой полный паразитизм ребенка; в течение пер­вого года жизни ребенок пройдет через симбиоз с матерью и подойдет к стадии, где развиваются иерархические отношения. Другой, не менее оригинальный аспект от­ношения мать-дитя — это коренная разница между психической структурой мате­ри и ребенка. Можно сказать, что нигде во всей социологии не существует такого большого разногласия между двумя существами, так тесно связанными друг с дру­гом, если только не рассматривать отношения человека с домашним животным. Один социолог, Георг Зиммель, привлек внимание к перспективам социологических исследований в группе мать—дитя, которую он назвал диадой, и подчеркнул, что именно здесь можно будет найти зародыш любого дальнейшего развития социальных отношений...» [41, р. 5].

Эту концепцию генезиса объектных отношений, которая является концепцией психоаналитиков, называемых генетическими, в особенности американских, так же как и детских психоаналитиков Парижской школы, можно вкратце сфор­мулировать следующим образом: ребенок осознает объект по мере своего созрева­ния в данной культуре; но осознание объекта само, в свою очередь, является фак­тором, способствующим созреванию.

Такая концепция ограничивает место механизмов влечения, и Рене Дяткии выражается по этому поводу достаточно ясно [9];

...На протяжении первого месяца жизни человеческое существо имеет инстинктивное поведение, сопоставимое с поведением животных, описанным этологами. Эта активность характеризуется нижеследующим:

1. Своей четкой биологической целесообразностью, во всяком случае, тем фактом, что соответствует уровням определенного гуморального равновесия. Состояние не­ удовлетворения — это реальное состояние потребности.

2. Внешние же стимулы, наоборот, имеют особенное значение. Они являются малодифференцированными..., они имеют влияние только во время состояния нужды… Речь идет о стимулах недифференцированного и прерывного порядка. Такая прерывность и такая недифференцированность активности обнаруживаются и в пове­дении животных...

...Начиная с восьмого месяца, установление объектных отношений заключает и себе фундаментальное структурное изменение, и совершенно справедливо Шпиц рассматривает комплекс феноменов, разворачивающихся в это время, в качестве «вто­рого организатора» психической жизни. В самом деле, мы можем определить воз­никновение объектных отношений как факт того, что в любых обстоятельствах ребенок реагирует способностью восприятия или не-восприятия привилегирован­ного и всегда идентифицируемого гештальта (лицо матери или ее заместителя), Когда ребенок видит лицо матери, он подает знаки удовлетворения, которые есть продолжение проявлений спокойствия, запущенных приемом пищи; отсутствие или уход матери может включить поведение, сравнимое с тем, какое вызывал голод и на­чале жизни. Именно на этом основании было бы уместно говорить об оральной инвестиции материнского объекта. Мы обнаруживаем две оральные стадии, опи­санные Абрахамом, безобъектную и объектную. Но мы не можем говорить о фун­даментальном различии между этими двумя модусами инстинктивной активности, Объектная инвестиция теперь освобождается от всякой биологической целесообраз­ности, она никоим образом не связана с внутренним гуморальным состоянием; ребе­нок проявляет оральное удовлетворение при виде матери, тогда как вовсе не хочет есть, и лицо матери не является сигналом к приему пищи.

Мы думаем, что этот переход от прерывного к непрерывному, от необходимого к бесполезному (разумеется, в витальном плане) является отличительным элементом за­чатков человеческой психической организации, в строгом смысле слова, и мы счита­ем, что именно с этого момента можно говорить об удовольствии — это слово указывает на выход за пределы понятия удовлетворения биологической потребности.

...Такое повышение оценки отдельного гештальта объясняется также и тем фактом, что объект не может никогда быть всеобъемлюще удовлетворяющим, поскольку он никогда не будет иметь реальной пищевой роли. Только в этой мере мы и можем говорить о примитивных объектных отношениях, по сути своей психотических, и о том, что мы видим зарождение фантазмов инкорпорации, первого компромисса между либидным влечением и реальностью... Дифференцированные объектные от­ношения свидетельствуют о новой организации, начиная с которой и можно гово­рить о Я. Инвестированный объект становится тем самым одной из формирующих сил. Я (Moi) структурируется и организуется для обуздания стимулов объектного происхождения, исходящих как извне, так и изнутри.

Генетическое исследование объектных отношений, рассмотренное в не пробиологической перспективе и с точки зрения окружающей среды, требует

471

перейти к проблемам инвестиции объекта. Восприятию предшествует аффект, а инвестиция объекта предшествует восприятию объекта.

Как замечает Шпиц, в диадной системе мать-дитя эмоциональный климат играет более важную роль, чем вся череда более или менее травмирующих событий, к тому же с трудом поддающихся различению.

Этот климат, состоящий из процессов, интенций и, конечно же, из аффективного восприятия, опережает в некотором смысле развитие Я.

Процессы объектных отношений предшествуют на первом году жизни воспри­ятию объектов в смысле «вещи», «предмета». Если мы допускаем, что улыбка-реакция на гештальт человеческого лица является первым организатором, то вспомним, что это лицо, ассоциирующееся с опытом кормления, узнается раньше бутылочки с соской, которой ребенок, тем не менее, манипулирует множество раз в день.

С развитием речи, гораздо более исследованного средства коммуникации, семантические сигналы приобретают всю полноту значения и обедняют значение знаков положения тела.

Именно с этого момента исследование коммуникации в развитии объектных отношений находит свое законное место. Но, несмотря на удобство и широкую распространенность теории коммуникации, не следует прибегать к переформулированию ее в терминах генезиса объектных отношений. Проявляемая нами на­стойчивость объясняется вот чем: объектные отношения сначала изучались по стадиям развития аналитиками, работающими со взрослыми; объект сначала рас­сматривался как внутренняя реальность и был прежде всего характеристикой типологических структур. В генезисе объектных отношений мы уже видели, что инвестиция объекта предшествовала его восприятию и осознанию; в свою оче­редь, это восприятие структурирует Я ребенка. Это значит, что объектные отно­шения не могут исследоваться в одном направлении. В рамках диады мать—дитя непрерывным образом развивается ряд циркулярных процессов, которые выра­жают акции и реакции двух членов изучаемой пары. Много исследовалось влия­ние матери на развитие ребенка. Меньше стремились понять, как младенец воздей­ствует на свою мать, которая, в свою очередь, может изменить свое аффективное отношение в соответствии со способом переживания ею этих отношений, уста­новленных на основе, которая задействует ее нарциссические энергии.

Теория коммуникации, которая пользуется в основном терминологией, употребляющейся в математике, в главе информации, позволяет использовать удоб­ные термины для показа реальности взаимных и циркулярных процессов между матерью и ребенком.

Мы подчеркиваем неуместность отождествления бесконечно тонких и одновременно сложных фактов и схематических данных, которые принадлежат мате­матическим гипотезам. Речь не идет о том, чтобы удовольствоваться достаточными для ума приближениями: чтобы не оказаться перед лицом еще одной фикции, чего должно избегать любое полное и драматическое описание. Но нам показа­лось, что формулировка некоторых феноменов, наблюдаемых в развитии объектных отношений, в терминах, используемых в теории коммуникации, позволяет более глубокое проникновение в суть дела. Обращаясь именно к этой теории, скажем, что некоторые образы имеют «символическое»

значение, которое очаровывает и свидетельствует о некоторых «соответствиях» между объясняющими системами, Тогда и возникает феномен настоящего резонанса, который приходит к интеграции новых данных, полезных для конкретного понимания явлений, которые структурируют диадные отношения между матерью и ребенком.

Несколько примеров покажут важность такого исследования, Первый относится к широко известному факту: в первые дни жизни ребенок выражает чувство дискомфорта и свои потребности криками. Речь идет о проявлениях, которые гораздо поз­же примут для него значение сигналов. Однако мать воспринимает их как знаки, она узнает крик своего ребенка и придает ему значение зова. Таким образом, незнаковые для ребенка манифестации являются, наоборот, таковыми для его матери.

В том, что касается продольных исследований развития ребенка, Марианна Крис [30] показывает в своей работе, посвященной ошибкам предсказания, как некоторые грубые факты способны воздействовать на отношение-поведение матери и изменить прогноз, который можно было бы сделать, основываясь на изучении ее личности. Например, от некоторых ригидных, обсессивных и перфекционистских матерей сле­довало бы ожидать патогенного отношения-поведения во время сфинктерной прак­тики. Тем не менее, известно, что качество аппетита зависит от системы жизнеобеспе­чения. Плохой едок часто приводит в отчаяние мать, тогда как ребенок, пожирающий пищу, кажется ей в прекрасном здравии и разряжает ее. Еще один грубый факт: ка­жется, что вес при рождении имеет некоторую корреляцию с качеством аппетит. Так же и крупные дети, являющиеся хорошими едоками, способны разряжать тре­вожных и перфекционистских матерей. Обычно от этих матерей ожидают ригид­ного отношения-поведения, но нарциссические вклады, которым способствует бы­стро отправляемая ко взаимному удовлетворению пища, могут изменить некоторые аспекты отношений.

То же самое наблюдается и при изучении личности матерей психотических детей. Кажется неоспоримым, что большинство таких матерей патогенны из-за их тревоги и их трудностей по внесению в устанавливаемые отношения пригодного с сенсорной и аффективной точек зрения опыта. Но как не учитывать и обратную психотизирующую роль энцефалопатии, некоторых дисгармоний развития, которые наносят глубо­кие нарциссические раны матерям, чувствительным уже по структуре их личности?¹

Таким образом, углубленное изучение ранних объектных отношений подводит нас к описанию некоторых клинических типов, индивидуализацию которых попытался сделать Рене Шпиц. Мы к этому вернемся, но сразу же отметим, что эти описания, ведущие к психосоматической клинике, сосредоточиваются на вариа­циях материнского отношения-поведения. Следовательно, описание взаимных объектных отношений еще предстоит сделать.

Фройд предчувствовал важность этого, и Шпиц, безусловно, прав, указывая на «Очерк по научной психологии» (1895) [21]: «Этот путь разрядки приобретает впоследствии чрезвычайно важную вторичную функцию коммуникации». В этом предваряющем замечании Фройд показывает, что вся проблема коммуникации

¹ Этим, может быть, и оправдывается термин эволюционирующей энцефалопатии, ко­торый употребляется иногда для определения некоторых психотических состояний ре­бенка (см. по этой теме: С. Лебовиси, Дж. МакДугалл «Психоаналитическое исследование, одного случая инфантильного психоза» [34]).

473

располагается в пробеле, который отделяет первичные процессы (мгновенной разрядки) от вторичных процессов, где располагается, в частности, семантификация, свойственная человеческому животному.

Теория коммуникации в своем биологическом приложении зиждется на очевидной и фундаментальной констатации: следует отличать организм от среды, в кото­рой он живет. Взаимные условия существования этих двух единиц — изменяемы. Среда, в некоторых пределах, может воздействовать на организм и управлять его поведением. Стимулы должны иметь некоторую организацию, чтобы воздейство­вать. В вербальной коммуникации они являются семантическими знаками, сло­вами. Эти стимулы, присущие человеку, должны тоже быть организованы, чтобы иметь коммуникативное значение. Эффективность стимула проверяется ответом организма, что можно уподобить «компенсации»¹.

В конечном счете, коммуникация характеризуется фактом: информация передается из одной точки в другую.

В системе, где информация передается через канал или цепь, составляющие (источник и место назначения) должны быть разнесены в пространстве и времени. Передатчик и приемник совершают постоянную работу кодирования и декоди­рования, которая предполагает, очевидно, как гетерогенность двух составляющих системы, так и их возможный резонанс.

Особенно важно указать на прогрессию проявлений, передаваемых источником информации. Они следуют в такой прогрессии:

а) Индекс (восприятие естественно связано с опытом объекта или ситуации);

б) Знак (связан с опытом восприятия и его заменяет); и) Сигнал (восприятие связано с неким опытом);

г) Символ (знак, уполномоченный представлять объект).

Исходя из этих очень общих определений, мы должны допустить существование системы коммуникации между матерью и ребенком, с одной стороны, и ре­бенком и матерью — с другой.

На нарциссической и анаклитической фазах пре-объектных отношений мы видели, что ребенок научается контакту с чем-то, к чему он прикасается, прежде чем увидит, поскольку он прикасается к пищевому объекту в континууме, который состоит из его оральной полости, из его плохо контролируемых пальцев и из ощу­щений кинестетического порядка: его мать имеет значение для него только тогда, когда он в ней нуждается; за напряжением следует разрядка. Но через несколько недель ребенок видит лицо матери. Материнский «пре-гештальт» — это видимый и тактильный пре-объект, где лицо и грудь находятся в неразрывной связи, при­нимая значение и облик лишь во время опыта кормления.

Примитивно воспринятая реальность структурируется, исходя из первичного опыта-ощущения. В этот момент двигательные разрядки ребенка — чисто экспрессиональные: не знаковые для него, они становятся таковыми для матери и форми­руют основу пре-вербальной коммуникации в направлении грудной ребенок — мать.

Но грудной ребенок тоже и испытывает, и ощущает, как мы об этом упомина­ли, потом воспринимает что-то от матери в момент напряжения, и так — с первых недель своей жизни.

¹ Выражение принадлежит Ж. Миллеру [35].

Также и коммуникация в направлении мать-дитя является широко экстравербальной,

Таким образом, пре-вербальная коммуникация, начинающаяся с сигналов грудного ребенка, и экстра-вербальная коммуникация, начинающаяся с восприни­маемого матерью, определяют основы самых ранних объектных отношений. В направлении от грудного ребенка к матери коммуникация основывается на несемантических сигналах. В этот же самый период можно говорить и о коммуника­ции матери в направлении к ребенку, если опираться на понятие закодированно­го индекса, о котором было сказано выше.

Позже семантификация общения в дифференцированных объектных отношениях передается долгим антитезным процессом. С момента, когда грудной ребенок уже способен «галлюцинировать» свою мать, он начинает имитировать ее жесты¹.

Усвоение семантических знаков позволяет ребенку не прибегать больше к выражению только через двигательную разрядку.

В своей монографии, посвященной изучению генезиса объектных отношений, Шпиц [41] делает попытку уточнить природу структурирующих сил в рамках этой коммуникации. Объектные отношения целостны и ставят лицом к лицу две тоталь­ности. Со стороны грудного ребенка испытываемые аффекты создают основу фор­мирующих сил, которые исходят от матери. Ее присутствие является фундамен­тальным фактом, а ее даже наименьшие действия имеют значение информативных стимулов. Мать учит ребенка различать то, что доставляет ему удовольствие. Таким образом, бессознательное отношение-поведение матери может быть самым эффективным. В свою очередь, мать учится узнавать пресигналы своего ребенка,

Интимная природа феноменов, которые соединяют эту первую коммуникацию, остается загадочной: обращаясь к этологическим исследованиям о наживке, мы видим, что у некоторых животных коммуникация зиждется на знаках тела и на структурных конфигурациях. Стимулы запускают двигательное поведение, ко­торое имеет экспрессиональное значение.

Таким образом, можно видеть, что самые ранние формы пре- и экстра-вербальной коммуникации основываются на опыте-ощущении некоторых экстра-вербаль­ных аффектов и выражаются в экспрессиональных пре-вербальных разрядках, Информация, передаваемая ребенком, — это и знак, и сигнал. Информация матери становится сигналом. У ребенка восприятие этих экстравербальных сигналов про­воцирует различные эффекты, действительно кинестетические: ритм, равновесие, кожное тепло и т. д.

В основе коммуникации, повторим еще раз, лежит аффект. Коммуникативный канал функционирует постоянно и моделирует как ребенка, так и мать: через игру циркулярных и взаимных интеракций. У ребенка происходит, по выражению Шпица, «лепка», или «отливка». Таким образом, термин трансакционных отношений оправдан тем, что определяет этот аспект объектных отношений².

¹ Как известно, Шпиц особо настаивает на жесте отрицания [40].

² Исходя из наших знаний, в теории информации слово «трансакция» имеет двойной смысл: а) система А воздействует на В, и В воздействует на А. Возникающее в результате равновесие является трансакцией; в) в этом интеротношении А — В и В — А, А и В играют роль в среде, которая воздействует на А и В так же, как А и В воздействуют на окружающую среду.

475

Термин трансакционных отношений нам показался удачным тем, что он символизирует (и, как следствие, информирует нас) постоянство иитер-реакций, которые разыгрываются между двумя партнерами объектных отношений в це­лях достижения равновесия, постоянно подвергающегося угрозе. Напомним, что можно их назвать переходными, так как они есть развивающиеся. Они остаются непосредственными, пока они превербальны. Дистанция, которая вводится речью, делает их опосредованными.

Опираясь на теорию условных рефлексов, с одной стороны, и на теорию коммуникации — с другой, Шпиц объясняет роль материнских поведенческих мат­риц в процессе обучения-практики: они передаются посредством предвосхищаю­щей аффективной реакции.

...Именно мать предлагает эти сигналы ребенку в течение первого года. Ребенок отвечает на эти сигналы в течение первого триместра рядом условных рефлексов. Пос­ле третьего месяца начинается специальное обучение-практика, которое я назвал про­цессом человеческого обучения-практики, который развивается у ребенка параллельно с организацией Я. Это обучение-практика связано, с одной стороны, с созреванием перцептивных способностей ребенка и, с другой стороны, с сигналами, которые ему предлагает мать в каждой ситуации удовольствия, неудовольствия, различения. Сигналы, которые исходят из аффективного отношения-поведения матери, хотя и не видные взрослому наблюдателю, вызывают ответ ребенка; иначе говоря, они служат приведению в действие его предвосхищающей аффективной реакции... [41, р. 112].

Непоследовательность материнских сигналов, или их бессвязность, является причиной передачи тревоги ребенку и объясняет особое структурирование множественных Я, что Шпиц описывает в так называемых психотоксических синд­ромах ребенка.

В связи с этим Шпиц говорит даже об идентификации с бессознательными тенденциями матери: отвержение депрессивной матери, например, переживается как потеря объекта и могло бы объяснить копрофагические компенсаторные тенден­ции, наблюдаемые на анальной стадии.

Е сли теория генезиса объектных отношений, ставшая классической, основывается на гипотезе: инвестиция объекта предшествует его восприятию, то теория нарциссизма ведет к противоположному предположению, которое тоже надо при­нять во внимание: инвестиция Я создает объект. Эти две ситуации в действитель­ности переплетаются в первые дни, когда нарциссическое состояние определяет жизнь новорожденного.

В конце теоретического исследования объектных отношений, являющегося синтезом большого количества работ психоаналитиков, работающих со взрослыми, и генетических аналитиков, нужно оставить место и некоторым авторам, ко­торые, как Фэрбэрн, отрицают гипотезу либидо [10, 11, 12]. Когда мы отмечали

исследование анаболических и катабалических процессов, которые Л. Кюби определяет как основу коммуникации и объектных отношений [31], мы могли бы упомянуть и то, что и этот автор желает обойтись в своей теоретической разработке без этой гипотезы.

Фэрберн исходит из изучения шизоидных и маниакально-депрессивных пациентов и признает у них важность двух оральных фаз, описанных Абрахамом. У невро­тиков, наоборот, именно оральный конфликт он считает патогенным, а продвинутый эдипов материал лишь передает вторично выработанную защитную генитализацию. Хорошо бы еще заметить, что либидные стадии не описываются в терминах объектных отношений, а рассматриваются как фазы развития либидо. Обычно гово­рят об оральной стадии (фаза развития), а не о стадии груди (объектный термин),

Таким образом, Фэрбэрн предлагает формулировать теорию развития в терминах объектных отношений. Например, нужно было бы сказать, что у взрослого не либидо генитально, а генитальные отношения — либидны, то есть уровень объектных отношений обеспечивает достижение генитальной сексуальности.

Эрогенные зоны репрезентируют не стадии, а модальности фундаментального феномена — инкорпорацию объекта. Его техническое проявление на различных уровнях лежит в основе вариаций объектных отношений.

Развитие объектных отношений характеризуется переходом от отношений зависимости от объекта (идентификация) к отношениям дифференциации с объек­том. Долгая фаза перехода, которая отделяет эти два состояния, соответствует двум анальным и фаллической фазам. Она неизбежно завершается отвержением дихотомического объекта согласно кляйнианской теории.

Отсюда вытекает следующая схема, отодвигающая на второй план либидную эволюцию:

I. Стадия инфантильной зависимости —» Поведение-отношение = брать:

а) ранняя оральность: сосать и инкорпорировать (пре-амбивалентность);

б) поздняя оральность: кусать и инкорпорировать (амбивалентность).

II. Стадия перехода —> Между инфантильной зависимостью = брать и взрослой зависимостью = давать.

—> Переходный объект.

—> Отвержение инкорпорированного объекта.

III. Стадия взрослой дифференциации

—> Отношение дара.

—> Экстериоризация дифференцированного объекта.

Из этой теории видно, что развитие организма не связано с принципом удовольствия. «Либидо ищет объект, а не удовольствие». Такова конечная формулировке теории объектных отношений. Далее мы рассмотрим ее клинические следствия; устойчивость хорошего и плохого интернализированных объектов объясняет пси­хопатологические структуры, устанавливаемые на основе псевдоавтоматизма по­вторения. Фройдовский инстинкт смерти может формулироваться в терминах от­ношений с плохими объектами. В психоаналитической технике, впрочем, нельзя отделять влечения от их объектов. Теория развития Я должна быть переформулирована, так как репрессия влечений осуществляется по отношению к плохим объектам — организаторам структур. Первичная структура Я, или «Центральное Я»

477

479

видно: как было сказано, нет суперпозиции между пре-эдиповым и эдиповым развитием, с одной стороны, и пре-генитальным и генитальным — с другой [36].

2. Несмотря на разногласия и совпадения в результатах исследовании психоаналитиков, работающих с детьми, взрослыми, и генетических психоаналитиков, следующие гипотезы имеют актуальность.

А. Для прямого наблюдения понимание генезиса целостного объекта через пре-объект и парциальный объект является возможным. Но последовательность оральной и анальной стадий не является очевидной. На пре-объектной стадии нет оральной зоны, а скорее, предварительная организация Я, которую Щпиц определил как «примитивную полость». Первый организатор переводит отношение в пре-гештальт, где рот пре-объекта включен в более сложный комплекс. В не­давних работах Боулби, несмотря на критическое отношение к ним, остается бес­спорным, что этологическая отсылка предлагает нам достаточно расширенную точку зрения на сферу чисто оральных интересов.

Б. Фантазмы отношений парциального объекта реконструируют нарциссический и пре-объектный опыт, переработанный впоследствии. Критика Фэрберном классической концепции стадий справедливо оценила важность эроген­ных зон, подчеркнутую Фройдом. Можно лишь констатировать существование этих фантазмов, но нельзя их понять, следуя за М. Кляйн, забывающей об отно­шениях в угоду инстинктным конфликтам. Парциальный объект предполагает одновременно инкорпорацию и отвержение, иными словами, инвестицию ораль­ной и анальной зон. Таким образом, фантазм парциального объекта действительно соответствует периоду, когда М. Кляйн проводила так называемое раннее психо­аналитическое лечение в направлении к трехлетнему возрасту, и где эрогенность анальной зоны не подлежит сомнению.

В. Психоаналитики, работающие со взрослыми, находят в неврозах и психозах, которые они лечат, генитальный, анальный и оральный материал, часто, но не всегда стратифицируемый. Речь идет о нео-организациях, которые возникают одно­временно из деструктурирования и реструктурирования, что, по общепринятому мнению, называют регрессией. Но нужно подчеркнуть, что «конфликтуализация» каждого этапа фиксации — это клинический факт. Например, анальный матери­ал зачастую может быть понятым только в свете страха генитальной кастрации. А так часто встречающееся богатство орального материала указывает на господство анального объекта: за оро-генитальной непрерывностью нужно уметь обна­ружить анальный материал.

3. В генетической теории объектных отношений обычно обращаются к непсихоаналитическим концепциям среды, коммуникации, этологии, которые мы ис­пользовали в этой работе. Здесь есть опасность приблизительности и эклектики, которую нельзя недооценивать. Стремление к интеграции должно избегать поверхностных обобщений, приемлемых для гипотез общего плана. Многие психоаналитики остерегаются интегрировать специфический психоаналитический материал, принадлежащий к экспериментальному полю общих гипотез, относящихся к бо­лее широкому операционному и гетерогенному сектору.

Обращение к этим теориям, о чем уже было сказано, рискует обесценить энергетическую гипотезу, которая является фундаментом психоанализа. Поверхност­ное чтение сложных текстов Хартманна, Криса и Левенштайна и описаний автономного Я, начиная с десексуализации, или, скорее, нейтрализации,

чревато такой опасностью.

4. Также и изучение развития объектных отношений и Я неотделимо от исследования нарциссической инвестиции этой инстанции. Что касается генезиса, то фундаментальная гипотеза, но которой инвестиция объекта предшествует его восприя­тию, приводит к аксиоме, согласно которой объект создает Я. Но как предположить осознание объекта без существования некоего рудиментарного Я? Откуда вытека­ет необходимость, дабы избежать иллогизма этой позиции, признать важность инвестиций Я, которые и позволяют дифференциацию Я от не-Я и тем самым осознание внешнего мира и предшественников объекта (Фройд, Федерн).

5. Теория объектных отношений может привести к новой метапсихологической формулировке влечений — понятия двусмысленного и часто критикуемого этологами. Судьба влечений, определенная Фройдом, — это судьба энергетических ин­вестиций в терминах либидо и агрессивности. Инстинктивное поведение — более специфично. Как об этом написал Рене Дяткин, объект создается на мутации инстинктивного поведения: психологический объект создается на пределе, через исчезновение необходимости в инстинктах, которая была с ним связана.

Библиография

4 81

483

Нора Кюртс

РЕАЛЬНОСТЬ ВОЗНИКАЕТ ИЗНУТРИ.

Пример изменений в процессе психоаналитической

терапии с психотическим ребенком

Психическая жизнь начинается со встречи. Для Франсиса Паша настоящая еди­ница — это не Я (Le Je), а Я вместе с другим, иначе как оправдать ностальгию. Все искания нашей жизни — как формулирует Рене Дяткин (Rene Diatkine, 1994) — связаны с ретроактивным фантазмом потерянного рая, с фантазмом идеального и утерянного объекта матери, всегда присутствующей и всегда доброй, которую в действительности субъект не знал, поскольку в то время он даже не знал, что она существует. Но эта иллюзия необходима для жизни; без иллюзии герой любой истории — это всего лишь мертвый герой. Я столкнулась с этой фундаментальной человеческой проблематикой в ходе моего аналитического приключения с Люком, психотическим ребенком; и мне хотелось бы проиллюстрировать слож­ность внутренних демаршей психоаналитика на примере случая, демонстрирующего креативные изменения. Проблема изменений, происходящих с пациентом, включает в себя существенным образом и участие в этом психики аналитика. Пси­хоаналитическая работа с любым пациентом, и в частности с психотическим ребен­ком, требует от аналитика столько же воображения, сколько и строгости, способ­ности находить удовольствие в ассоциативной креативной работе, которое ему позволит психически выживать в одиночестве, с тем чтобы уметь противостоять депрессивным чувствам и чувствам беспомощности, которые он неизбежно будет испытывать в периоды закономерных повторений, чтобы противостоять бессо­знательным стремлениям этих детей разрушать всякую связь, создающую риск увеличения внутреннего напряжения до невыносимости.

Люку 8 лет, когда я начинаю с ним встречаться. Он наотмашь открывает дверь, все у него чрезмерно, грубо. Он слишком высокий, крупный и сильный для своего возра­ста. Ходит он медленно, тяжело, тело немного наклонено вперед; у меня возникает образ быка. У Люка широкая улыбка, слегка застывшая на круглом лице, похожем на полную луну. Он хочет меня обнять, оторвать от земли, чтобы поздороваться, та­ким же образом, как он это проделывал со своей матерью. Я предлагаю ему пожать мне руку, он соглашается, но жмет ее слишком сильно и долго. Люк вооружен до зубов, за поясом — пластмассовые пистолеты и нож, иногда он в каске или в маске. Это не игра, это необходимость: он мне объясняет, что ему всегда нужно быть гото­вым к обороне, ночью — от привидений и живых мертвецов, которые хотят на него напасть и которых он видит в своей комнате

днем – от людей, которые ждут его на улице, чтобы убить. Его убежденность напоминает мне галлюцинацию, бред, и я говорю себе, что путь будет долгим, так как очевидно, что реальность, суждение о существовании возникают только изнутри.

Люк рисует, часто рисунки следуют один за другим с почти полным преобладанием первичных процессов, всегда без единого комментария; малейшее слово с моей стороны, малейший вопрос вызывают громадное раздражение, реакцию отказа.

Л юк мне рассказывает множество страшных историй: он увидел нищего на земле с мертвой крысой во рту, он нашел отрубленную окровавленную голову в помойке и т. д. Он мне рассказывает, как он идет по темным подвалам, по подземельям и даже по канализации. С повторениями, всегда внезапно, Люк оплакивает смерть своего дедушки по материнской линии, умершего от рака, когда Люку было 4 года. Он гово­рит: «Я всегда думаю о нем, я ему говорил, чтобы он бросил курить, почему он меня не послушал?»

Люк не смог сформировать внутренние объекты, он остается зависимым от внешних объектов, потеря объекта переживается как актуальная, без историзации. Он продуцирует мощную проекцию, преследование приходит извне к Я, границы которого не сдерживают ничего. Но Люк улыбается, он явно испытывает удо­вольствие, рассказывая мне эти страшные истории. Я чувствую и думаю, что он стремится внушить мне страх, бессознательно хочет вселить в меня тревогу; так как защиты его Я недостаточны, чтобы противостоять его тревоге, он пытается создать чувство нарциссической общности со мной, заставляя тревогу циркули­ровать от него ко мне. От меня зависит не дать себе переполниться ею; Люк не может ассоциировать, именно я должна это сделать.

«Ураган ворвался в мою жизнь», — сказала мне мать Люка, рассказывая о сво­их отношениях с трудным сыном. «Ураган ворвался в ее психическую жизнь, — сказала я себе, — с рождением второго сына», который (это остается немного ту­манным) появился на свет якобы после нормальной беременности с деформаци­ей головы и двумя большими гематомами в верхней части лба. Младенец был взят под наблюдение, отделен от матери на три первые недели (она навещала его каж­дый день); мать говорит, что она должна была многие месяцы ждать заверения врачей в нормальности ее малыша, который будет развиваться медленно, с задержками. Семья консультируется в Центре подготовки к школе, где, проходя СР по адаптации¹, Люк то проваливается в прострацию, то слишком буйствует.

Энцефалографическое обследование оказывается отрицательным. Люк поступает в Детский дневной стационар, и коллективом врачей этого стационара по окончании года напряженной работы ему назначена амбулаторная психоанали­тическая психотерапия. В 8 лет Люк не демонстрирует успехов в учебе, несмотря на достаточно правильную устную речь. Он ставит себя под угрозу, с ним происходят несчастные случаи, он ворует в магазинах,

¹ Le СР (Cours preparatoire) — Подготовительный курс — термин, использующийся для названия первого класса начальной школы. Le СР d’adaptation (Cours preparatoire d’adaptation — Подготовительный адаптационный курс) — термин для обозначения пер­вого класса начальной школы для детей, испытывавших трудности в обучении чтению и письму, — ныне упраздненный в начальной школе и действующий при переходе от на­чальной ступени к средней школе. — Примеч. Е. Е. Щавлеевой.

485

страдает энурезом и анкопрезом; его мать поддерживает с ним очень тесные отношения, лечит раздражения его кожи, применяя мази. Люк выражает страдание по отношению к своим многочисленным тревогам, к своим кошмарам, но способность выражать это страдание со­всем не соответствует способности принимать в расчет свою собственную психи­ку, Сколько потребуется труда, чтобы привести к этому Люка! Сколько потребуется работы, чтобы он получил доступ к месту субъекта!

Я буду встречаться с Люком 3 раза, а затем 2 раза в неделю в течение пяти лет.

Первые встречи между матерью и ее малышом были сотрясаемы тревогой. Мать (работающая секретарем) воспитана в семье иного этнического происхож­дения, которая подверглась преследованиям; члены ее семьи — бабушка, дядя — от этого очень страдали. Она говорит о большой привязанности к своему отцу, которого она идеализировала, и описывает его как исключительно приятного и милого человека, умершего от рака, когда Люку было 4 года. Она не рассказывает мне о своей матери. Я испытываю симпатию к этой скромной, желаю­щей сотрудничать женщине, но, в то же время, очень отстраненной и пассив­ной. Никогда в моем присутствии она не оказывала сопротивления своему сыну, позволяла себя обнимать, отрывать от земли с болтающимися руками, с лег­кой трогательной улыбкой, как парализованная. Мать будет находиться под при­смотром коллектива врачей Дневного стационара.

Отец приходил ко мне только два раза за пять лет: это человек очень значимый для сына, и ему хорошо удается успокаивать его, используя свой юмор. Он жалуется на Дневной стационар, где недостаточно авторитарны по отношению к Люку, но быстро признается, однако, что и ему самому не всегда удается справиться с помощью авторитарности. Хотя он не говорит о себе самом (это скрытный человек, труднодоступный, работающий свободным художником), я знаю, что этот при­зыв к авторитарности связан с его собственным отцом, о котором он рассказывал в Дневном стационаре как о человеке необузданном и даже грубом. Я знаю, что бабушка и дедушка по отцовской линии умерли до рождения Люка. Отец Люка, можно было бы сказать «неудачник», стал коллекционером оружия, так как кол­лекционные ружья и пистолеты хорошо вписываются в плохо структурирован­ное убеждение в необходимости самозащиты, которое отец передает своему сыну: например, иногда вечером он дает Люку пистолет, незаряженный — уточняет он, чтобы его успокоить, и Люк мне говорит, что это его успокаивает!

В первое время лечения я чувствую себя в одиночестве перед рисунками и страш­ными историями Люка, я одна с моими аффектами и моим воображаемым. Нет и речи о том, чтобы интерпретировать какое-либо бессознательное содержание ввиду неспособности Я противостоять всему тому, что увеличивает внутреннее возбуждение. Психический аппарат уже перегружен, имеет место поражение репрезентации, которая не может связать возбуждение. Многие наши молодые пациенты постоянно подвержены опасности быть переполненными невыносимым возбуждением, они становятся либо возбужденными, либо заторможенны­ми и в первое время не могут позволить существовать в своем внутреннем мире мыслям или желаниям, чтобы не быть мгновенно захваченными тревогой. Тогда ассоциации, связи и репрезентации, активно предлагаемые аналитиком, могут привести ребенка к тому, чтобы он заинтересовался тем, что происходит между ним и его психоаналитиком

и тем, что происходит внутри него самого; ребенок встречает идентификационную способность своего аналитика, может узнать себя в нем и таким образом расширить поле движений своего Я. Такая предварительная работа мне кажется необходимым вступлением к собственно работе по интер­претации фантазмов и бессознательных желаний, предварительная работа, кото­рая, разумеется, не является «вводным анализом» в смысле Анны Фройд, а есть неотъемлемая часть процесса, охватывающего целиком и полностью трансферо-контртрансферентные феномены.

Сначала я могу только получать возбуждение Люка, контейнировать в себе этот страх, быть затронутой, но не слишком, следить за тем, чтобы его воображаемое не захватывало мое, чтобы не потерять свою собственную ассоциативность. Люк не выносит, когда я говорю, но, кажется, любит, когда я рассматриваю его рисунки, слушаю его истории и когда я думаю. Иногда Люк мне говорит: «Что ты на меня так смотришь?», и я ему отвечаю: «Я думаю» или «Я размышляю», и это его успокаивает. Через несколько недель одно чувство возобладало над осталь­ными, и я ему его формулирую; это будет моим первым значимым вмешатель­ством: я ему говорю, что он не обращает внимания на себя ни во внешнем мире, где он подвергает себя опасности, ни в отношениях со мной, где он переходит от одного к другому, не уделяя должного внимания ничему. Несколько сессий спус­тя Люк мне говорит: «Вчера ты мне вроде бы опять сказала: "Обращай на себя внимание", я все-таки ходил по канавам, но я обращал внимание». Предупрежде­ния матери «Обращай внимание, осторожно!» конституируют начало комплекса кастрации; я думаю, что сам ход активного понимания психических движений, поиска смысла в пространстве, ограниченном строгой рамкой, представляет со­бой для маленького пациента непрерывность аналитика и тем самым психиче­скую непрерывность. Однажды Люк говорит: «Ночью, когда я испытываю страх, мне уже немного лучше; я думаю, что поговорю об этом с тобой». Первые измене­ния: отношения начинают организовываться, значение времени в них уже введе­но («вчера ты мне вроде бы опять сказала»), Люк меня инвестирует в качестве объекта.

Но он становится очень требовательным, сбегает из Дневного стационара, чтобы прийти в Центр, следуя только своему желанию (он не знает, очевидно, време­ни); он взбешен из-за того, что я не могу его принять, я ему противопоставляю рамки, тогда как он хочет мною владеть в собственнической любви. В конце сес­сии он не хочет больше уходить, ложится и смотрит на меня, неподвижным, рас­стреливающим взглядом. Он может также распоясаться, стучать кулаком в стену, он может даже дойти до того, чтобы размахивать стулом над моей головой, но он не доходит до физической агрессии по отношению ко мне. Он меня заставляет, наоборот, прожить то, что, как я считаю, пережила его мать: иметь ребенка, кото­рый может внушать страх. Я часто чувствовала в активной или пассивной прово­кации, что Люк бессознательно стремится к тому, чтобы я к нему «вошла во­внутрь», чтобы достичь удовлетворения на уровне анального эротизма; это то, что Осман (J. Hochmann) называет «циркулярным процессом», в котором психо­тический пациент ищет и находит подтверждение своих страхов в отношении к нему окружения, и я себе говорю, что как раз отклонение моего ответа по отно­шению к ожиданию и принесет изменение. С одной стороны, я придерживаюсь рамки, говорю ему о его бешенстве и его

487

о тчаянии из-за того, что нам нужно расставаться, тогда как он этого совсем не желает, он к этому не готов, не он это решил. Я ему говорю о его страхе не найти меня и потеряться; страх смерти должен быть связан со страхом покинутости, деструкции, потери объекта. Часто Люк уходит, грубо бросая мне: «Ну, раз так, ты меня больше не увидишь!», но он всегда верен следующей встрече. С другой стороны, я знаю, что непременно должна находить другие средства; проблематика лечения будет для меня со­стоять в том, чтобы отыскивать пути, помогающие интроекции! Такое средство «возникает» однажды (креативный момент изменения) путем изобразительно­сти, графической изобразительности, исходящей сначала с моей стороны: на сессии после примерно года лечения Люк садится, упрямый, молчаливый... На малейшее слово с моей стороны раздаются оскорбления: «Молчи!» У меня воз­никает ощущение, что я не могу двигаться. Я себя ловлю на том, что спрашиваю себя, что этот мальчик любит в жизни (я думаю, что в такой ситуации аналитик может выжить только благодаря своей собственной ассоциативности и удоволь­ствию, которое он в этом находит), и я себе говорю: он любит свою мать, он лю­бит страдать, внушать страх... он любит рисовать... Без особых размышлений я поднимаюсь — у меня смутное ощущение, что я иду на риск (навязать мою инаковость), но я также чувствую, что можно выйти из-под влияния через смеще­ние, — и я рисую на черной доске стилизованное лицо с разъяренными глазами. Люк смотрит, по истечении некоторого времени медленно встает (я снова сижу) И добавляет к этому лицу две толстые брови в форме V, которые подчеркивают гнев поразительным образом. Я восхищена этим карандашным наброском и ис­пытываю облегчение от позитивной реакции Люка, так как я говорю: «Да, так, это действительно похоже на Месье Гнев!» Люк улыбается, по-видимому, гор­дый; Месье Гнев странно на него похож, но: это не он; именно это отстранение позволило ребенку следовать за мной в графической игре. Месье Гнев, возник­ший из моего предсознательного, вписывающийся в циркуляцию контртрансферентно-трансферентных движений, будет нас сопровождать некоторое вре­мя. Люк его вновь рисует, я о нем вспоминаю, например, когда шум в коридоре заставляет вздрогнуть Люка: «Что это? Что ему от меня надо? Я ему размозжу голову!» Я: «Но это Месье Гнев!» «Тебе наплевать на мою голову», — возражает Люк, но скорее весело. Как и со своим отцом, Люк чувствителен к юмору. Я ему также говорю, когда он зол, что Месье Гнев внутри него, и тогда начинается со­всем удивительный процесс: Люк приобретает привычку изображать в начале сеанса на доске, как он себя чувствует приходя: он рисует сердитую, грустную или улыбающуюся голову, каждый день разную, и я должна сказать: «Сегодня ТЫ злой, грустный или довольный», и Люк мне отвечает кивком головы. Он ищет моего признания и таким образом узнает себя, как в зеркале. А затем на­ступает момент, который я рассматриваю как знак новой психической способ­ности: Люк начинает изображать целое через часть, то есть, он рисует только брови в виде V, чтобы представить злую голову и только улыбку, чтобы пред­ставить довольную голову. Речь идет еще не о некоей символике, а о «процессе наглядного изображения, который означает, что репрезентация чего-то отсут­ствующего приведена в действие между нами!» (рис. 1),

489

Согласно Денизе Брауншвейг (1971), зрительные образы благоприятствуют различению внутреннего-внешнего, тогда как слышимое сенсорно сразу и всегда принадлежит внутреннему; под защитой графического изображения Люк и я, мы смогли найти средство доступа к его внутреннему миру, который не пробуждал слишком много страха.

Другой пример этой новой психической способности: мы работаем третий год, — Люк ложится на диван, я слышу, что он плачет; как всегда в эти моменты, Люк не отвечает ни на какие прямые вербальные просьбы. Снова я решаю рисовать: я создаю персонаж, лежащий на кровати (это он и не он), который плачет, я рисую пустой пузырь над головой, это — персонаж, который мог бы думать о чем-то. Я кладу рисунок и маркер на пол, рядом с Люком, я вижу, как его рука высовывается из-под кровати и пишет, прячась от меня, на пузыре, приготовлен­ном мною: «Я хочу маму», а вверху — голова, совмещение детского и женского лица, которая плачет. Состояние скорби без имени обретает смысл; начиная с мо­его предложения изображать наглядно, Люк еще раз нашел репрезентативную возможность (рис. 2).

Прежде чем перейти к другому способу выражения, вербальному на этот раз, в центральной игре терапии появляется слово, связанное с действием. В течение долгого времени действие, двигательное или вербальное, — на первом плане у Люка; часто речь идет о разрядке возбуждения, но на сей раз это — именно драматизиро­ванное отыгрывание, которое привело к смыслу. Действовать — это не бессмыс­лица, не нонсенс.

В конце третьего года появляется образ отца, совершенно очевидно, что он возникает в «грубой» форме: Люк мне рассказывает о коллекции оружия своего отца, говорит мне также о том, что он может играть с этим оружием, и о том, что он знает, где его отец хранит пули. С одной стороны, я чувствую себя растерянной от беспокойства по поводу настоящей опасности во внешней реальности, связанной с возможным овладением этим оружием, и, с другой стороны, от моих ассоциаций, касающихся психической реальности и относящихся к символи­ческому пониманию отцовского оружия, о котором сын говорит, что хочет и мо­жет им владеть.

На следующий день Люк, сидящий напротив меня, вдруг медленно достает из своего кармана большой черный револьвер, видимо, не игрушку, и говорит мне: «Он заряжен». Я вскипаю и выставляю его за дверь: «Не может быть и речи о том, чтобы приходить сюда с опасными вещами». Люк вовсе не сопротивляется, и мы идем к его матери в комнату ожидания. Там я замечаю, что мать в курсе, но и на сей раз она не смогла проявить никакого сопротивления. «Он не заряжен», — уточняет она, не особенно взволнованная. Я чувствую прилив сильного гнева по отношению к его родителям — зная, что это ни к чему не приведет, — я себе гово­рю в сердцах, что не смогу ничего противопоставить такому губительному ро­дительскому слабоволию — материнскому слабодушию инцестуозного порядка и слабодушию отца, который, сам находясь в состоянии преследования своим собственным отцом, считает, что может успокоить своего сына посредством ору­жия. Неистовые кошмарные образы неожиданно возникают у меня в голове: Люк, потом мужчина, параноик, убийца и, что также любопытно, душитель с больши­ми сильными руками.

Я сама нуждаюсь в третьем (моя работа является составной частью совместной работы с дневным стационаром), я поднимаю на ноги дневной стационар, психиатр должен встретиться с отцом, и тот, в свою очередь, осознает возможную опасность и лучше будет защищать своих сыновей. Я разговариваю с коллегами... потом успокаиваюсь. Думаю, что мое авторитарное вмешательство было необхо­димым, так как я не могла продолжать работать аналитически и не слышать явно­го требования Люка быть защищенным от собственной убийственной ярости, ко­торой он боялся, оттого что не мог ее контролировать; но впоследствии я сумела посмотреть на эту сцену под другим углом: сцена обретает эксгибиционистское видение — Люк, вынимающий оружие из кармана. Я лучше улавливаю фетишист­ское значение пистолета и других, пластмассовых пистолетов, которые он посто­янно носит на поясе (интегративная работа должна сначала производиться в пси­хике аналитика!). Таким образом, работая с Люком, я становлюсь способной отделить мой страх револьвера — да, я испугалась опасного предмета — от его страхов быть мальчиком, с телом мальчика, тогда как он, расправляясь с пробле­матикой различия полов, имеет образ, бессознательный фантазм отца и мужчин, которые носят оружие вместо и на месте пениса! Если это так, тогда очевидно, что для мальчика любить и убивать, быть любимым и быть убитым — становится одним и тем же. «Хватит говорить об этом!» — говорит Люк, но не резко. Нам придется снова

491

прорабатывать в несколько заходов это бессознательное желание обладать мною с помощью его револьвера-пениса и страх деструкции и потери объекта, страх, который провоцируется его желанием сближения со мной.

На третьем году Люк дает мне другую возможность изображения, вербального на сей раз, в игре.

Конкретный пример: Люк нашел в шкафу куклы на ниточках; он разыгрывает, как всегда, дьявола или волшебника, я должна играть роль маленького петрушки, зовущегося «Куку». В игре повторяется (разница только в росте) то, что Люк пытался наставить меня испытывать в непосредственных отношениях: Куку должен испол­нять абсолютно все желания дьявола! Я должна воровать, убивать, даже своих роди­телей. Если я не слушаюсь, меня превращают в каменную статую. Люк восхищен, он разыгрывает до конца отношения присвоения и обладания, он возбужден, но это ос­тается игрой! Речь идет здесь о центральном изменении; играть — не есть больше действовать. Я разыгрываю бешенство, желание воровать, желание убивать родите­лей, которые меня изгоняют, я разыгрываю страх, обращенный против себя, и беспо­мощность малыша, не видящего выхода, я говорю, например: «Мой единственный выход — обладать могуществом Бога или дьявола и быть, как они, бессмертными». Люк смеется: «Я очень люблю, как ты играешь Куку!» Я очень люблю... возможность интроекции; изобразительным путем я могу воплощать, инсценировать в игре внут­ренние состояния маленького Куку (как в психодраме¹ принимаемые, интегрируе­мые интерпретации), и Люк может идентифицироваться не только со мной, анали­тиком, но и с моей интерпретативной функцией, с отношением, которое аналитик имеет с душой. Именно идентификации конституируют Я. Мои предложения изоб­разительного пути позволили «смещения энергии на сенсорную мощь репрезента­ции», как говорят Сара и Сезар Ботелла (1982).

Однажды Люк вновь начинает рисовать, мы уже работаем примерно четыре года, и я поражена изменением, вторичностью рисунка (рис. 3):

Море, корабль (мы видим, что он движется), заходящее солнце, ныряльщик, прыгающий в воду. На этот раз Люк говорит: «Он ныряет за сокровищем на дне, а там — осьминог». Осьминог — это что-то вроде импульсивного существа, поддающегося влечениям, весь красный (он тоже тайно желает сокровищ), но на сей раз сдержи­вает себя. Люк добавляет: «Там — кит, а там — акула». Кит и маленькая акула — друг против друга. У меня сразу же возникает образ аналитической ситуации, изображены трансферентные отношения. Но акула с расстреливающим взглядом стала совсем маленькой: она не внушает больше страха! Кит... я нахожу его немно­го ошарашенным и узнаю себя в этом образе! Я замечаю, что у кита — два ряда пузырьков над головой: речь идет о ките, который дышит и думает! Люк интроецировал наши отношения, в которых есть место для таких процессов, как жить, думать и представлять. У акулы — свои собственные пузырьки, кит и акула дышат неза­висимо.

По Рене Дяткину (1988), в детском психоанализе пациент придает смысл необычной встрече с незнакомцем, актуализируя свой предшествующий опыт через бессознательное повторение. Таким образом, в детском психоанализе существует как бы «второе время» — трансферентное, которое отводит предыдущему опыту функцию «первого времени».

¹ Имеется в виду психоаналитическая психодрама. — Примеч. А. В. Россохина.

Н а этот раз имеются в наличии и смещения, и символизм, и вторичность, а дьявольская мощь Оно не затапливает больше Я. Вытеснение — в действии, Люк может эволюционировать. Он делает предположения о профессиях: CRS¹ — потому что имеют право носить оружие, подводный ныряльщик — чтобы искать сокровища затонувших кораблей.

«Я бы предпочел уметь дышать под водой и быть бессмертным, но я знаю, что это невозможно», — говорит он. Теперь принцип реальности противостоит прин­ципу удовольствия/неудовольствия, но здесь появляется проблема, главная и иногда непреодолимая в эволюции лечения: сможет ли рождающееся Я вынести увеличение внутреннего напряжения, которое обусловливается отказом от разрядки и от мгновенного удовлетворения.

¹ Термин CRS (Compagnies republicaines de securite) предназначен для обозначения республиканских отрядов безопасности, которые составляют основной резерв Нацио­нальной полиции, подчиняющейся Министерству внутренних дел, в отличие от На­циональной жандармерии, являющейся военной силовой структурой, зависящей от Ми­нистерства обороны. Республиканские отряды безопасности призваны обеспечивать общественный порядок, например, при демонстрациях. В мае 1968 года демонстранты скандировали «CRS - SS», изобличая тем самым репрессивный характер этой сило­вой структуры, намекая на ее сходство с нацистами, что было явным преувеличени­ем. — Примеч. Е. Е. Щавлеевой.

493

Мне кажется, что в случае Люка мы видим волнующую иллюстрацию цены, которую платит психика, переходя в депрессивную фазу, как ее понимала Мелани Кляйн — депрессия, связанная с движением деструктивных влечений по направлению к внутреннему объекту.

Еще один рисунок, через месяц после подводного рисунка; на этот раз психические элементы переведены в речь — проработка становится возможной (рис. 4).

Сначала надгробный камень с его именем — Люк, потом наверху — мертвая голова с надписанным над ней его именем. Молчание. Я думаю о последней сессии, где Люк снова был груб на словах, и я ему говорю, что после того, как он вчера почув­ствовал сильную ярость, он, может быть, боится, что я не захочу больше его видеть, слышать и что он как будто мертвый в моих глазах. Тогда Люк рисует центральную голову, которая плачет и думает: «Мертвый» — и которая говорит в пузырьке: «Люк, я есть такой», — вид сгущения «Я мертвый, я Люк», а также, может быть, «Я этому следую» от глагола «следовать». Люк добавляет ту же самую фразу «Я есть такой» над могилой слева и под мертвой головой наверху. Потом другая мертвая голова, внизу, которая говорит: «Я есть такой...» Я мертвый, я Люк, я на исходе сил, я раз­дражен и боюсь, признай это... приходит мне в голову. Люк пишет «Я хочу» слева, стрелка направо. Справа — большой дом, стрелка сверху вниз и внизу лежащий персонаж с его именем — Люк. Рядом — скорая помощь/катафалк и гроб. Люк под­вигает рисунок ко мне и говорит, полностью спрятавшись в анорак, он становится нее более и более мрачным: «Я не могу больше страдать, это слишком тяжело, так жить, выйдя отсюда, я покончу с собой». Жить так... с внутренним напряжением. Интроективное движение ввергает Люка в опасность, сильнейший гнев и деструктивность оборачиваются против него. Люк подавлен. Я под большим впечатлени­ем, но не переполнена; прекрасно осознавая его потребность в крайностях, чтобы он мог меня затронуть, я чувствую, что сегодня Люк — в опасности: смягчив мощ­ность проекции и выход всемогущества, он может упасть с высоты, как указывает на то его рисунок, он может захотеть вновь искать нарциссического единства в абсо­лютном покое смерти. Я считаю, что должна вмешаться в план внешней и внутрен­ней реальности: сначала я ему говорю, что думаю, что он у меня просит защиты от своей внутренней ярости; мы организовываем его отправку домой, Люк высовывает го­лову из анорака с видимым облегчением. Я признаю его страдание, но я также выдерживаю и рамку: в конце сеанса Люк позвонит матери, которая придет за ним.

Рисунок при этом лежит перед нами. Рассматривая надгробный камень с его именем, я думаю о смерти дедушки по материнской линии, о чем Люк часто говорил как о невыносимой потере. Спрашиваю у него, знает ли он, где находится могила его дедушки; Люк не отвечает, но он не в прострации, он — в задумчивости. На этом мы расстаемся. В комнате отдыха он берет книгу, ожидая мать.

На следующей сессии Люк мне сразу говорит: «Спасибо тебе за то, что ты вчера сделала, я почувствовал себя лучше потом». Вы представляете мое оцепенение от такой не­обычной фразы? Он принимает загадочный вид и достает из своей пластмассовой сум­ки, которая всегда при нем, пачку фотографий, фотографий дедушки по материнской линии: дедушка со своей собакой, с Люком-малышом на руках, с матерью Люка на лод­ке. Люк говорит: «Я навещал его каждый день после школы, мама мне сказала, что я живу больше у дедушки, чем дома. Когда он умер, мне об этом не говорили неделю, но я это чувствовал. Когда мне сказали, я плакал десять дней без остановки. Когда он умер, моя жизнь остановилась, именно с тех пор я стал испытывать страх ночью и заболел!

М ой дедушка был для меня как отец, нет, лучше, чем отец, он меня всегда понимал, просто взглядом, он меня понимал без всяких разговоров!» Я говорю ласково: «И именно это ты ищешь в общении со мной». Он берет листок и пишет (дистанция); «Немного». Я: «И когда я тебя не понимаю так, как ты бы этого хотел, когда нужны слова, чтобы мы поняли друг друга, ты на меня сердишься, как ты сердишься на дедушку за то, что он ушел». Люк отсаживается подальше: «Нет, я на него не сержусь», он готов замкнуться, потом добавляет: «Да, немного, это правда — больше теперь, но раньше я видел своего дедушку, я думал, что могу прикоснуться к нему, но когда я про­тягивал руку, его не было. Тогда я думал о его могиле, очень сильно, как если бы я мог его вернуть, или я думал о том, чтобы покончить с собой, чтобы самому к нему вер­нуться, но теперь я знаю, что не могу вернуться».

Я полагаю, исходя из моего прожитого опыта в аналитическом приключении с Люком, что любые первичные травматические отношения матери со своим «раненым» и «ранящим» ребенком (она говорит об «урагане») не позволили Люку развить аутоэротизм, необходимый для чувства единства и для появления фантазматической деятельности, ведущих к дифференциации Я/не-Я. Сара и Сезар Ботелла (1982) настаивают на важности взгляда в первичных отношениях; по их мнению, младенец в слиянии с матерью воспроизводит на сенсомоторном уровне то, что он ощущает, когда мать его кормит, держит и особенно когда она на него смотрит. Во время «повторения по желанию», независимого от состояния нужды, когда ребенок сосет большой палец, он усваивает оральное удоволь­ствие и уносит своим взглядом, повернутым вовнутрь, взгляд матери. Если изна­чально аутоэротизм не был достаточно интегрирован внутрь отношений, субъект сможет использовать только разрозненные аутоэротические элементы своих органов, например глаз вместо взгляда.

495

Работая с Люком, я прочувствовала, до какой степени долго взгляд, исходящий от меня, переживался им как опасный: «Что ты на меня смотришь?» — часто спрашивал он резко у меня. Мать в каче­стве зеркала отсылает к представлениям о двойнике: за неимением внутреннего единства Люк нуждался в моем взгляде и во внимании своих мнимых пресле­дователей — пусть даже негативных; он был вынужден постоянно искать вне­шнюю фигуру, которая отражала бы что-то его, искать двойника в надежде обрести свою идентичность по модели примитивных зеркальных отношений с матерью. Люку был нужен мой взгляд, но «быть разглядываемым» погружало его в непереносимую пассивность, он выкручивался, глядя на меня укрощающим, рас­стреливающим взглядом, он держал внешний объект подвешенным благодаря проекции. Я считаю, что сильно инвестированный дедушка по материнской линии — человек, больше всего инвестированный матерью, — сыграл роль двой­ника для Люка; во время травматической потери в четыре года Люк сосредо­точил, зафиксировал на мертвом дедушке этот поиск идеальных отношений вне амбивалентности, вне времени, вне конечности («Он всегда понимал меня без слов»); но это как раз был поиск без иллюзии, без психической игры, так как Люк раньше не смог получить доступ к ретроактивному фантазму поте­рянного рая. А без иллюзии герой любой истории — это всего лишь мертвый герой, сказали бы мы. Без иллюзии Я нуждается во внешнем объекте, чтобы выжить.

Закончим на сессии, когда Люк вернулся после каникул (Люку — 12 лет). Заломлен­ная на круглой голове фуражка; предподростковый возраст. Его пластмассовая сум­ка заменена на красивый кожаный портфель, откуда он будет доставать карандаши, тетради, калькулятор. Люк мне говорит: «Ты видишь этот портфель? Это папа мне сто купил, он мне сказал, что его отец всегда ему покупал портфели из гнилого кар­тона, говоря, что этого было вполне достаточно. Когда мой папа купил мне этот порт­фель, тогда он и себе купил такой же. И сказал: "Ну вот, и у меня, наконец, тоже есть красивый портфель!"» Иметь такой же портфель — это другое, чем иметь такое же оружие. Если родители могут следовать за лечением своего ребенка и изменять свое собственное психическое равновесие, то они поддерживают процесс изменений. «Я должен принять важное решение, — сказал он мне. — Я должен решить, возвращусь ли я сюда или нет, я не знаю, зачем сюда приходить». Я очень довольна, что Люк начинает нашу встречу после долгой летней разлуки со мной с вопросов, которые он задает себе самому. Я у него спрашиваю, помнит ли он, каким он был, когда только начинал приходить ко мне. «Немного, у меня были страхи... И потом, раньше я был глупым, теперь я размышляю. Я все-таки очень доволен, что могу с этим справлять­ся. Наверное, я хочу продолжать приходить сюда».

В конце 31-йиз «Новых лекций» Фройд (1932) задает себе вопрос о терапевтических усилиях психоанализа. Я цитирую: «Не в том ли их намерение (терапев­тических усилий психоанализа), чтобы укреплять Я, делать его более независи­мым от Сверх-Я, расширять поле его восприятия, утверждать его организацию, чтобы оно могло ассимилировать новые аспекты Оно? Там, где было Оно, долж­но стать Я». Wo Es war, Soll Ich werdwn... Кто же не слышал этой фразы? Но она практически всегда цитируется изолированно, отдельно, тогда как в тексте Фройда за ней следует другая фриза, дополнение, которое заканчивает

статью и благодаря которому обретается смысл... Я цитирую (пер, — Я, Кюртс): «Там, где было Оно, должно стать Я. Речь идет о работе культуры (Es ist Kulturarbeit), сравнимой с осушением озера Зильдерзее».

Образ осушения в этой метафоре может навести на мысль об оскудении, но речь идет, конечно же, о том, чтобы сделать земли пригодными для обработки. Мысль о «работе культуры» — Kulturarbeit — может пониматься как необходи­мость постоянной психической работы Я (сравнимой с необходимостью работы сновидения — Traumarbeit — или работы горя — Trauerarbeit) и кажется мне инте­ресной, чтобы подумать о проблеме изменений в лечении детей.

Горе Голландии, если ее жители ослабят работу по укреплению дамб и наблюдению за ними! Не сводится ли и конечная цель лечения к тому, чтобы как раз и привести ребенка к организации Я, способного производить эту «работу культу­ры», свидетельствующую о вторичном вытеснении и о контринвестициях, к фор­мированию такого Я, которое находит удовольствие в ассоциативной психиче­ской работе, совершающейся без передышек, но и без особой ригидности, с целью противостоять натиску влечений, которые наподобие морской стихии находятся в неустанном движении.

«Раньше я был глупым, теперь я размышляю», — говорит Люк. Я предполагаю, что идентификации моего стиля учитывать и включать в работу психические движения (мои предложения изобразительного способа), а позже и идентификация моей интерпретирующей функции способствовали возобновлению психической эволюции со снятием фиксации на идеализированном умершем дедушке и при­вели Люка к «работе культуры», к Kulturarbeit. В отличие от рационального Я, работа культуры ведет к возможности отказа от мгновенного удовлетворения сво­их потребностей, к психической игре.

Однако отрицание третьего остается активным, смерть нет-нет да и блеснет своим очарованием; Люку еще иногда бывает необходимо прятаться в пассивность или в идентификацию с агрессором, защищаясь от своих внутренних про­тиворечий. Но он бесповоротно изменился: наша встреча позволила ему немного присвоить мой взгляд (мой взгляд на него и на чувство психического), найти удо­вольствие в том, чтобы «смотреть друг на друга», и уменьшить, таким образом, чув­ство преследования. Поэтому интерпретация и проработка некоторых внутрен­них страхов стали возможными. Люк обрел интерес к своей психике, а особенно к психической жизни, которая теперь противостоит смерти. Ему стало интересно учиться чтению и письму, он мне гордо демонстрирует свои успехи, укрепляя, та­ким образом, свой нарциссизм. В последний раз Люк мне сказал: «Когда-нибудь, если мне удастся, я напишу книгу, книгу о моей жизни... и там будет о тебе». Traumarbeit... Встреча наших двух психических миров оставила следы, стала об­щей историей, временность установилась. История лечения — это не простое по­вторение фантазматической истории Люка, эта последняя переписана через опыт (в смысле Erlebnis, пережитый опыт) нашей наполненной волнениями встречи, которая вела от повторяющейся инвестиции мертвого героя без иллюзий к жи­вым отношениям с их противоречиями и оппозициями. Психотерапия продолжа­ется, потому что Люк этого желает.

497

ПСИХОАНАЛИЗ

И ПСИХОСОМАТИКА

• Мишель Фэн. Психоанализ и психосоматика

• Пьер Марти Психосоматика и психоанализ

499

Ален Жибо

ВВЕДЕНИЕ

Перевод с французского и научная редакция В. Л. Потаповой.

Так называемая Парижская психосоматическая школа (Пьер Марти, Мишель де М'Юзан, Кристиан Давид и Мишель Фэн) выработала свой теоретический подход (фантазматической, онейроидной, ассоциативной) недостаточности психиче­ской защиты, рассматриваемой как парадигматическая. Это понятие довольно таки хорошо сочетается с достижениями психоанализа, в частности в экономическом регистре, в котором соматические симптомы носят асимметричный характер и Ив продуцируют никакого смысла. Подобная перспектива дала толчок к развитию многочисленных направлений. Введя понятие оперативного, Пьер Марти содей­ствовал появлению других клинических фигур, например фигуры «основной деп­рессии» (эссенциальная) и «хронического расстройства».

В этой статье Пьер Марти подчеркивает, что психосоматика, отделившаяся от психоанализа, очень часто отличается от него при рассмотрении таких проблем, как субъекты, которыми она занимается; техника, которую она использует; дополнительные знания, которые получают психотерапевты. Соматическое и психиче­ское связаны между собой как в смысле развития, так и в смысле, противополож­ном соматизации. Существенные различия в организации функционирования психического аппарата проявляются в различных разновидностях соматических болезней. Если существует расхождение между психоанализом и психосоматикой, то оно возникает из-за существования соматических пациентов, которые не всегда представляют собой классических невротиков.

По мнению Мишеля Фэна, психосоматические расстройства возникают у лиц, психика которых «работает не в полной мере», то есть у лиц, которые в силу тех или иных причин были ущемлены в приобретении психических защитных механизмов, характеризующих психопатологические синдромы. Этот особый вид недо­статочности может быть теоретически компенсирован поведением, которое вызы­вается восприятием подобного недостатка, поведением, которое отнюдь не приводит к рефлексивной перемене взглядов на себя самого. Каждый индивидуум, предрас­положенный к соматизации, становится зависимым от условий, которые позволя­ют поддерживать подобный образ жизни. Несмотря на незавершенность их психи­ческой структуры, поведение и соматизация позволяют подобным индивидуумам удерживать себя в границах нормальности.

501

Мишель Фэн

ПСИХОАНАЛИЗ И ПСИХОСОМАТИКА

Я постараюсь ответить в обобщенной форме и в той естественной последовательности, которая выстраивается под моим пером, на вопросы редакционного коми­тета, предложенные в целях подготовки специального номера журнала, посвя­щенного психосоматике¹.

Характер вопросов, по моему мнению, отражает двойственное отношение к психосоматическим расстройствам, хотя группа, созданная для подготовки этого но­мера журнала, настроена на серьезное исследование. В этой амбивалентности можно усмотреть определенную традицию, свою историю.

Когда Франц Александер объявил на Международном конгрессе по психи­атрии, состоявшемся в 1950 году в Париже, о результатах работы, проведен­ной в Чикагском психоаналитическом институте и посвященной терапии па­циентов с соматическими расстройствами, реакция психоаналитического мира была чрезвычайно бурной. Полемика, пренебрегая позитивными аспектами док­лада Александера, сосредоточилась на использовании автором термина «психо­анализ» для обозначения метода лечения этих пациентов.

Франц Александер, еще в юности замеченный Фройдом, представлял собой и 1950 году значительную фигуру в психоаналитическом мире. Духовный сын Ш. Ференци, он, несомненно, обнаружил большое влияние учителя в своей психоаналитической теории. Основным вопросом того времени был страх перед «вос­крешением» (именно это слово фигурирует и здесь) активной техники Ференци. И хотя в ходе обсуждения никогда не вставал вопрос о том, чтобы назвать «пси­хоанализом» психотерапевтическую технику, применявшуюся при лечении па­циентов с соматическими заболеваниями, страх перед фактом повторного обра­щения к Ференци не уменьшился. Не усматривается ли связь между активной техникой, разрешающей трогать тело пациента, и смертельным соматическим заболеванием, которое унесло Ференци? Не это ли вызывает столь сильный страх воскрешения? Вполне возможно, что это так и есть. Ибо ни у кого не вызывают страха воскрешения причудливые мнения, объясняющие психосоматические расстройства некими архаическими фантазмами, которыми так изобилует психоаналитическая литература; вероятно, они появляются

с соблюдением всех необходимых ритуалов.

Пьер Марти и я нисколько не отрицаем своего восхищения Францем Александером и признаем, что его труды оказали влияние на наши последующие работы, Возможность воскрешения существует, правда в той степени, насколько новые психоаналитические теории, отлитые по определенной модели, сохраняют (в за­висимости от модуса контринвестиций) вытесненные отрывки из истории психоанализа. Не проявляется ли это в первом вопросе данного нам списка? Уподобле­ние соматического расстройства телесному безумию или телесной психопатии, не является ли это попыткой приспособить данные расстройства к хорошо зна­комой системе знаний, сложившейся в рамках так называемой классической метапсихологии? Если и правда, что в работах, посвященных психопатии, часто проводится аналогия между характерным функционированием психики и операциональным модусом жизни, отсюда не следует полного отождествления всего разнообразия соматических расстройств с поведением, в котором остается доста­точно видимой его инстинктивная природа. Здесь вспоминается одно замечание Фройда о мигрени, который заметил, что в ее патогенез включаются физиологи­ческие механизмы, отличные от аффективной природы истерии. По этой причи­не он отнес мигрень к актуальным неврозам.

Вопросы, связанные с проблемой физиологических механизмов, побудили к се­рии экспериментальных исследований, в результате которых под определением «психосоматический» стали понимать весьма разнообразные явления. К приме­ру, были выявлены определенные функциональные нарушения при возникнове­нии некоторых аффектов — наблюдения проводились с целью проверить рабочую гипотезу о том, что психическое блокирование процесса разрядки, который и есть по существу аффект, вызывает перегрузку физиологических компонентов, сопровождающих этот аффект (психическая блокада или отсутствие психических механизмов, используемых в других случаях с целью избежать аффекта).

Точно так же знаменитый «выброс адреналина», который обыкновенно в спортив­ной жизни считают подготовкой к противоборству, вне этого контекста, сам по себе может приводить к повышению артериального давления. Психосоматиче­ская теория Александера, о которой говорилось выше, основывается на понятиях того же порядка. Это способ мышления экспериментатора, создающего некий ра­бочий протокол своих наблюдений, что, естественно, вызывает у психоаналитика массу возражений, тех же, впрочем, что и в отношении нейрофизиологических исследований системы сон-сновидение.

Нет никаких сомнений в том, что клинический опыт работы с соматическими заболеваниями вырабатывает у клинициста определенное знание, которое с трудом поддается кодификации в терминах структуры или психосоматической организа­ции. Это знание проявляется в способности к выслушиванию пациента и диагностированию соматического расстройства (чему П. Марти представил многочислен­ные примеры). Эту способность к исследованию, которой нет у классического психоаналитика, можно объяснить лишь существованием специфических ориен­тиров. Созданная П. Марти классификация служит попыткой ответа на данный вопрос — ответа, неправленого, впрочем, не на поиск

503

семиологической специфики (которая при этом не исключается), а на прогнозирование. Привержен­ность большинства аналитиков к системам, в которых присутствует Эрос, при­водит к недоверчивому отношению к классификациям, которые ставят навязчивое повторение в основу семиотики.

Впрочем, любая классификация тем и ценна, что постоянно подвергается сомнению и обсуждается. Между патологией, проявляющейся лишь в форме пси­хического расстройства, каким бы оно ни было, и прогрессивной дезорганизаци­ей с неопределенным прогнозом существует целая серия особых соматических расстройств. Их появление свидетельствует о своеобразной форме регрессии, от­личной от той, что наблюдается при психической патологии (площадка фикса­ции, по П. Марти), когда возможно клинически наблюдать достаточно сохранное Я. Это «сохраненное», несмотря на заболевание, Я не несет ответственности за соматическое расстройство; оно оказывается организованным благодаря этому расстройству. Именно здесь кроется расхождение с психоаналитиками, которые понимают соматическое расстройство как выражение фантазмов, превращающих тело в придаток психики.

Кодификация П. Марти, сосредоточенная исключительно на психических проявлениях, предпринята для того, чтобы оценить способность субъекта к восполне­нию Я, которое восстанавливается после фиксации на своеобразной лестничной площадке, созданной благодаря соматозу; при этом уточняется событие, лежащее в основе подобной регрессии. Трудно не признать, что регрессия влияет на соот­ветствующие качества либидо и ненависти (от качества к количеству).

Тогда становится понятным, что П. Марти ввел совершенно новый аспект психической энергии, описал особую динамику движений жизни и смерти, которые не совпадают с представлениями об Эросе и о влечении к смерти.

Новый антагонизм, обозначенный П. Марти, может показаться упрощением концепций Фройда о влечениях к жизни и смерти. Скорее всего, мы пока еще далеки от ясного понимания тех новаторских метапсихологических представлений, которые Фройд ввел в 1920 году, описывая то, что происходит «по ту сторо­ну принципа удовольствия». Простой пример — простой, потому что он прост для восприятия другими, — понятие вторичного нарциссизма, лежащее в основе иден­тификаций Я. Как было показано в «Я и Оно», для формирования вторичного нар­циссизма — состояния, субъективно измеряемого вариациями самооценки, — пред­стоит проделать трудный и мучительный путь.

Необходимость избавиться от влечения к смерти может находить для себя различные пути.

1. Экстериоризация влечения к смерти в направлении источников возбуждения, в которых как бы сплавляются возбуждающая ситуация и рецепторы, чув­ствительные к этому возбуждению (разрушительность и защита от возбуждения).

Откуда происходит подобная ориентация? Является ли бесспорным, что деструктивность влечения к смерти подвергается мутации? Соответствует ли деструктивность агрессивности? В настоящее время невозможно дать удовлетво­рительный ответ на все эти вопросы.

2. Слияние влечений к жизни и смерти, ведущие к образованию эротического влечения, - понятие, которое создает значительные трудности в плане понимания термина либидо. После этого слияния возможны две судьбы — противоположные друг другу и взаимоисключающие.

Болезненное удержание эротического влечения, возможное лишь до определенного предела, порождает второй тип экстериоризации в направлении объекта, которая становится жизненно необходимой и на высоте своих проявлений созда­ет некую точку фиксации, а именно — первичный мазохизм. Вторичное возвра­щение удовлетворенной пассивности создает ситуацию компромисса, который служит компенсацией провала попытки абсолютного удержания эротического влечения.

В 1915 году Фройд объяснял двойное возвращение влечения «нарциссическим» обращением на самого себя; в 1924 году этот возврат интерпретируется им как фиксация на уровне первичного мазохизма (а не нарциссизма, как виделось первоначально).

Пересмотр концепции влечений, который происходит в 1921-1924 годах, заканчивается помещением частичных влечений под господство садомазохизма, призванного в последующем уступить дорогу примату генитальности, Но этот второй временной период, период эротизации, не стирает полностью первично­го времени, периода деструктивности. Здесь сосуществуют, как ни удивитель­но, в рамках той же тенденции, стремление уничтожить объект, исходящее из чи­стого инстинкта смерти, и телесный вклад эротического садистского влечения.

Вторичный нарциссизм, описанный в 1921 году как «результат любви Оно», образуется посредством воспроизведения через Сверх-Я влечения к смерти, иными словами, как инстинктивное проявление. Нет никакого сомнения в том, что подобный вторичный нарциссизм отличается от первичного Эроса, природа ко­торого по-прежнему остается загадкой, тем более что меланхолическая иденти­фикация, превращающая Сверх-Я в «чистую культуру инстинкта к смерти», транс­формирует Оно в десексуализированную организацию. Я не буду развивать дальше эту мысль, приведенную лишь в качестве простого примера сложности метапсихологии второй топики. На самом деле это показывает, как отсутствие в данной работе Фройда всякого упоминания о материнской любви, которая существует в женщине — хранительнице потомства, делает Эрос совершенно недоступным для понимания. Любая эволюция осуществляется в условиях первичного жен­ского вклада и послеэдиповой нежности, объединяющей семейный клан. Это не опровергает последние Фройдовские концепции, а лишь придает им цементирую­щую связь любви, которая делает их более прочными. Тогда индивидуальные со­четания влечения к жизни и смерти можно представить как образ самки, которая делается подозрительной и опасной, если обижают ее малышей. Эта подозритель­ность вызвана как опасностями, исходящими от самих малышей, так и угрозой со стороны возможных хищников.

Я полагаю, что механизмы, описанные П. Марти, достаточно легко интегрируются в Фройдовские концепции. Тем не менее, П. Марти отказывается видеть выра­жение влечения к смерти в навязчивых повторениях. Хотя динамическая концепция П. Марти и вводит понятие

505

«психосоматической эволюции», индивидуальные движения к смерти здесь определяются как «контрэволюционные». Таким образом, подразумевается, что эволюция происходит посредством активного психи­ческого функционирования, которое может наблюдаться как в рамках здоровья, так и в сфере специфической, полностью ментализированной патологии. Из этого следует, что соматические расстройства, неожиданно возникающие вместе с психопатологическими проявлениями, свидетельствуют о недостаточности функции этих последних. Именно таким образом следует интерпретировать кодифи­кацию П. Марти, которая нацелена на выявление слабых мест среди больших ка­тегорий, описанных в психоанализе и психиатрии.

Согласно Фройду, регрессия возникает вследствие разочарования, связанного с любовной жизнью — в хороших случаях, и разочарования, влияющего на нарциссическую организацию Я — в плохих случаях, и ведет к прежним объектам, которые тем самым повторно инвестируются квазигаллюцинаторным образом. Можно говорить о «регрессии в полном объеме», когда имеют место: регрессия влечений (что означает мутацию, выражающуюся в слиянии регрессивного дви­жения и влечения), регрессия Я (то есть подавление старых механизмов защи­ты), топическая регрессия (модификация Сверх-Я, перераспределение первой топики), формальная регрессия (особенно хрупкая, так как касается наиболее высокого уровня эволюции психического развития и ее богатство зависит от ка­чества вторичных процессов — она определяет «плотность предсознательного», по выражению П. Марти) и, наконец, временная регрессия (при которой проис­ходит доминирование вечного над актуальным).

Регрессия в определении П. Марти имеет совсем иной характер и происходит вследствие недостаточности описанной системы. Она также является результатом разочарования (в широком смысле слова), как, например, при аллергическом отношении к объекту, описанном П. Марти в 1957 году Grosso modo; в аллерги­ческом отношении к объекту преобладает отрицание треугольного конфликта с тенденцией к слиянию с объектом. (Это перекликается с описанными Шпицем маленькими экзематиками, которые не испытывают никакого страха перед незна­комым лицом: здесь также исключается из структуры личности Сверх-Я и его бессознательный аспект взрослого соблазнителя.) Некоторый идеал Я, тем не менее, существует: он следит за сохранением иллюзии слияния.

Подобная организация Я, которая устраняет изнутри представление об эро­тическом отце, приведет к очевидным расстройствам, связанным с возвратом извне отвергаемой репрезентации. Соматическое расстройство приводит к тому, что эта организация Я, экономя на проекции, не только интегрируется в норму, но и служит вектором сильной потенциальной симпатии — не это ли чувство вызывает личность, сосредоточенная на идеале бесконфликтного объектного отношения?

В связи с этим возникает ряд комментариев. Возвращение к переживанию слияния, которое удовлетворило бы все желания и потребности, является извечным стремлением, присущим человечеству. Оно позволяет как бы вновь пережить ил­люзию полного удовлетворения в результате слияния потребности и желания либо дает возможность как бы вернуться назад,

в период первичной иллюзии, предшествующей травматизму. Позволяет ли аллергическое расстройство совершить этот возврат к невозможному? Нужно ли его уподоблять состояниям эссенциальной гипомании или искусственно вызванной эйфории при наркоманиях? Ведь психиатры уже давно отмечали гипоманиакальное поведение у некоторых аллергиков, связанное с состоянием эйфории. Вспомним также о «медовом меся­це», описанном Б. Грюнберже, у некоторых пациентов в начале психоаналитиче­ского лечения, который характеризуется приподнятым настроением.

Аллергическое отношение к объекту, описанное П. Марти в 1957 году, можно свести к тому, что пациент, работая сеанс за сеансом при постоянной поддержке приподнятого эмоционального фона, трансформирует основное правило психоанализа в своего рода утечку мыслей, происходящую не из-за интеллектуальной недостаточности, но вследствие потребности удовлетворить наилучшим образом требование объекта-аналитика. Именно в этом заключается слабое место лично­сти: такой пациент — это не его величество ребенок, он всего лишь тот, кто должен заставить другого поверить в то, что он все еще король. Этот последний стал ко­ролем не в результате проекции всемогущества субъекта, а потому, что ребенок самим фактом своего рождения восстанавливает иллюзию его королевства. По­хищение этой первичной проекции лишает индивида данного механизма: такой субъект не способен выйти из мечты своей матери. (В других случаях отсутствие первичной проекции вызывает, напротив, неумеренное использование этого ме­ханизма.)

Следующий комментарий касается психической экономики: какова природа энергии, задействованной в данной патологии. У одного и того же человека соматическое расстройство может проявиться при первых признаках триангуляции объектного отношения, но оно может также возникнуть и при потреблении рыб­ного супа. Точнее говоря, приведенное выше описание редко существует в чистом виде, в большинстве случаев существует некая невротическая бахрома истерофобического типа. Эта бахрома может исчезнуть, оставляя место объектному отноше­нию по типу слияния; когда последнее, в свою очередь, подвергается расстройству, происходит соматический криз, свидетельствующий о нарушении иммунологи­ческого динамизма. Прыжок в сому можно осмыслить посредством понятия мута­ции психической энергии в нечто иное, что задействовано в соматическом расстрой­стве. Эта мутация практически не поддающихся медикаментозному лечению истерофобических расстройств в соматическое расстройство делает их гораздо более чувствительными к фармакологическому воздействию (например, в случае астматического приступа).

Короче говоря, у пациента, страдающего аллергией, присутствует нарушение Я (недостаточно организованное Сверх-Я), формирующее практически нормальную личность ценой соматического расстройства, которое позволяет сохранять в прежнем состоянии нарушенное Я. Экономическая проблема, которую пред­ставляет собой соматическое расстройство, могла бы стать темой для защиты дис­сертации по дуализму психического и соматического, признающего возможность мутаций. Пьер Марти, напротив, исходя из этих утверждений, разработал эволюционистскую психосоматическую теорию,

507

монистическую по своей сущности, где рассматриваются возможные мутации жизненной силы, которая находится в постоянном столкновении с «контрэволюционистскими» силами — дериватами влечения к смерти, в свою очередь, происходящего, по Фройду, от наследства влечений.

Подобная концепция кажется близкой идеям Джексона, которые также основываются на спенсеровских концепциях эволюции, но с двумя отличиями — дефицит симптома располагается в психике, а соматическое расстройство является его результатом. Основным в эволюции является не интеллектуальное функцио­нирование, а формирование эдиповой структуры.

На самом деле экономическая концепция П. Марти не противоречий дуализму влечений у Фройда, сложные разработки которого не перестают служить объектом дискуссий.

Пример пациентов-аллергиков позволяет выделить специфический аспект психосоматического мышления: нарушение Сверх-Я происходит не от доминирования одного из имаго, а вследствие повторения модуса функционирования социо-семейного кадра, для которого типично отсутствие проработки конфлик­тов. Конфискация «его величества ребенка», или Я-идеала, совершаемая ради объекта, одновременно лишает субъекта возможности проецировать Я-идеал на объект, который таким образом мог бы стать идеалом-Я, исходящим из соб­ственно детского нарциссизма. Получающееся в результате образование предназ­начено оберегать первичную иллюзию слияния с матерью, которая формируется в период беременности, когда ребенок является лишь мечтой матери. Материн­ский идеал в отношении собственного ребенка, по своей природе антиэволютивиый (так как наиболее полное удовлетворение испытывается в отношениях с плодом), несет в себе конфликт, так как ему неизбежно противопоставляется реальность взросления. Субъект взрослеет в зависимости от модуса, который сохраняет материнский нарциссизм. Не свидетельствует ли это очень схематич­ное описание функционирования без проработки конфликтов о том, что здесь поддерживается постоянное давление, исходящее от «архаической» матери, внутреннего объекта? По-моему, нет, поскольку та же самая связь может приве­сти к примату первичных идентификаций, в тех случаях, когда фрустрация, ус­тремленная на первые проекции, уступает место крайне неистовому использо­ванию этого механизма. Эволюция подвергается искажению, но это все-таки эволюция. Повторение а minima скрытого травматического невроза в случае ал­лергии: создается ситуация, вызывающая эволюционное повторение; происхо­дит резкий упадок этого движения посредством реактивации старого травма­тического невроза, организация которого находится «по ту сторону принципа удовольствия».

Как уже говорилось выше, я выбрал пример аллергических расстройств по той причине, что недавно меня попросили прокомментировать наблюдение Жюльетты Ф., опубликованное в журнале «Психосоматическое исследование» почти трид­цать лет назад. Данное наблюдение, сделанное в 1960-е годы, комментируется практически в любой книге, даже если интересы ее автора лежат в иной области.

Речь идет не об описании клинического случая, а о публичном осмотре пациентки, комментируемом по мере развития беседы.

Исследование этого случал мигрени подтверждает аллергическое происхождение болезни.

Жюльетта Ф. — молодая женщина двадцати восьми лет, но профессии медсестра. Уже несколько лет у нее наблюдаются типичные приступы мигрени, которые меша­ют ее работе. Она очень симпатичная, у нее свободная речь, богатая ассоциациями, которой не мешает присутствие большой аудитории. Когда какой-нибудь элемент ее речи, повторенный исследователем, приближается к конфликтным представлениям, у нее тут же появляется некое расстройство мышления, исчезающее, как только кон­сультант удаляется от этого нежелательного и опасного сюжета. Из ее слов легко вырисовывается актуальный конфликт, присутствующий в ее повседневном поведе­нии: старшая медицинская сестра отделения не верит ее приступам мигрени и наме­кает на то, что они лишь являются поводом, чтобы не ходить на работу. Жюльетта Ф, призывает в свидетели своих коллег, которые могли бы опровергнуть это ложное обвинение, и ожидает, что консультант вместе со слушателями тоже окажут ей поддержку. При этом она делает небольшое замечание, свидетельствующее о ее толерантности в отношении одной из слушательниц, появившейся в аудитории с опозданием. Ассоциации приводят ее к описанию собственных родителей: суровой Матери, слишком сосредоточенной на работе, сдержанной в своих чувствах, далекой от все­го, что связано с удовольствием. Близость данного описания с личностью старшей сестры приводит к тому, что мадемуазель Ф. начинает обнаруживать замешатель­ство и затруднения речи при упоминании конфликта «работа — удовольствие» (а имен­но, когда речь зашла о ее помолвке). Отца, напротив, она описывает как человека неж­ного, больше озабоченного счастьем своих детей, чем их успехами и трудолюбием.

Единственный сознательный конфликт, в котором пациентка противопоставила себя матери, касался выбора ее работы: она прекратила профессионально-тех­ническое обучение, навязанное матерью, чтобы стать медсестрой.

Комментарии авторов подчеркивают бесконфликтное объектное отношение мадемуазель Ф. (отсутствие тревожных реакций в начале беседы, терпимость к присутствию слушателей и даже по отношению к тем, кто, придя с опозданием, играет некую интрузивную роль по отношению к сложившемуся кадру обследования), а также ее легкие переходы от одного объекта к другому. Они используют особый термин «преследующий» для обозначения тех моментов, когда мадемуа­зель Ф. волновалась, — моменты, которые могли бы спровоцировать эдипово эхо. (Это эхо переживалось как преследователь.)

Термин «преследующий» сегодня мог бы вызвать дискуссию, так как он оказался тесно связан с понятием проекции. Поскольку в данном случае нет проек­ции в буквальном смысле слова, наблюдаемый здесь механизм скорее напоминает перегрузку работы сновидений в результате какого-то неожиданного источника возбуждения (как, например, внешние шумы или затрудненное пищеварение). Пациентка страдает мигренью — это аллергическая локализация, имеющая осо­бые аспекты, которые выделяют ее из ряда других расстройств сходного проис­хождения. Эти пациенты придают особую ценность рациональному мышлению, и у страдающих мигренью мы не обнаруживаем той беспечности, которая наблюдается у экзематозных и астматических больных.

509

В речи этих последних можно обнаружить проявления психических механизмов конденсации и смещений, что нередко придает им гипоманиакалъную окраску. Прежде чем проводить аналогию между речью Жюльетты Ф. и сновидением, необходимо вспомнить о вторич­ной проработке, составляющей содержание сновидения. Как известно, вторичная проработка также охраняет сон, обеспечивает прочность системы «сон-сновиде­ние». В связи с этим отметим, что прочность системы «сон-сновидение» не явля­ется первичной и возникает лишь как следствие удовлетворительной проработки материала влечений. То, что хорошо для репрезентации влечения, плохо для сна. Любая эволюция классического аллергика не должна пробуждать тоски, связан­ной с материнским имаго.

Свою мать Жюльетта Ф. описывает как женщину, у которой инвестиции в работу доминируют над любым стремлением к удовольствию. Единственный часто цитируемый конфликт — ее отказ стать портнихой, как того хотела мать, и выбор профессии медсестры, — представляет собой решение, которое не нарушает трудовых инвести­ций и не шокирует мать. Напротив, привязанность к отцу, которого она характеризует как нежного, терпимого к удовольствиям, могла бы приобрести конфликтный ха­рактер, если бы здесь появилась хоть нотка сексуальности. Именно это можно было наблюдать во время обследования, когда оказался затронут указанный аспект. Па­циентка, однако, не говорит о том, что это различие между отцовским и материнским темпераментами приводило к серьезным конфликтам между ее родителями. Мать принимала отца, как он есть, и фактически он служил как бы дополнением к ней самой.

Между родителями мог бы возникнуть антагонизм в этом отношении. Наряду с Л. Крейслером и М. Суле, мы описали подобный конфликт при астматическом синдроме у маленьких детей. Примером может служить мать, которая ежедневно оставляет своего ребенка, чтобы иметь возможность работать: она не переносит прогресса, который совершает ее ребенок с кормилицей, и вынуждена его регрессировать, каждый раз возвращаясь с работы. Тело ребенка превращается, таким образом, в место конфликтной встречи, нередко бессознательно сексуализированной. Источниками подобного конфликта могут также служить родители. Тело ребенка как бы становится местом первосцены, которая исключает его присут­ствие. Появляющиеся в результате этого аллергические расстройства являются особенно тяжелыми.

Однако манера, с которой Жюльетта Ф. говорит о своем конфликте со старшей медсестрой, которую она считает причиной своей мигрени, указывает на изменение, которое может произойти с родительским образом: старшая сестра не верит ее приступам, она видит в них лишь предлоги, предназначенные для маскировки бесстыдного поведения. Повторное обретение отца является не простым смеще­нием материнского образа на образ отца, а актом, ответственным за разрыв бес­конфликтного слияния, навязанного матерью.

Я не думаю, что данное наблюдение, сделанное более чем тридцать лет назад, потребовало бы сегодня значительных изменений в его изложении. Однако теоретическая проработка значительно обогатилась с тех пор. Тот факт, что эта

симпатичная пациентка, социально хорошо устроенная, собирающаяся выйти замуж, имела Идеал Я, происхождение которого не носило характера пост-Сверх-Я и который берет свое начало не в личном Я-идеале (вышедшем из его величества ребенка), а в реконструкции Я-идеала матери; что ее отец инвестирован в полней мере как реальный отец, но не в качестве эротического отца; что при этом не отме­чается видимого психического ущерба благодаря соматическому страданию — вся эта констелляция заставляет думать об экономике влечения.

Известны описания больных с неврозом характера при доминировании, фаллического нарциссизма, где благодаря сосуществованию язвы желудка или повы­шенного артериального давления механизмы проекции и стойкого отказа от пас­сивности практически отсутствовали. Однако эти неврозы характера, частично лишенные своих «проекционно-интроекционных» механизмов, являются хруп­кими и рискуют подвергнуться разрушению при малейшем препятствии. Даже на высоте успеха, возможного благодаря нарциссической поддержке, эти состояния отнюдь не исчерпаны в экономическом плане и сохраняют тенденцию к дезорга­низации. Психоаналитики не могут больше игнорировать описанных П. Марти постепенных дезорганизации, которыми практически никто не занимается и ко­торые чаще всего приводят к смерти. Такого рода дезорганизация, располагаясь на другом конце цепи, как бы составляет пару с эдиповым конфликтом.

Рассматривая случай Жюльетты Ф., мы смогли обнаружить подлинную реорганизацию личности, установившуюся благодаря соматическому расстройству, — реорганизация, ставшая результатом возобновления эволюционного процесса, происходящего в сфере, отличной от той, что связана с эдиповым структурирова­нием. Дезорганизующее влияние носит при этом ограниченный характер и лока­лизуется в одной точке — эдипов запрет влияет не на влечение, а на его развитие (на его судьбу). Реорганизация использует, среди прочего, способность к смеще­нию объектных инвестиций, иллюзию возможности длительного слияния с объек­том, которая обеспечивает исключительную эмпатию.

В других конфигурациях незаконченность эдиповой структуры (ее программирования, по выражению П. Марти) приводит к более хрупким состояниям. Невроз характера с фаллическим нарциссизмом, о котором упоминалось выше, выстроен на утверждении существования фаллоса там, где отсутствует пенис; он представляет собой не что иное, как колосс на глиняных ногах. Это утвержде­ние возникло (наряду с другими) вследствие массивной фрустрации, касаю­щейся пассивного удовлетворения, вписанного в судьбу влечений. Что же проис­ходит с носителями подобной структуры? Они в сильном возбуждении переживают свою незавершенность всякий раз, когда воспринимают совершенного индивида. «Потому что я не могу им быть, хотя бы в той мере, в какой я им наслаждаюсь!» — восклицание, которое приводит Ф. Паш при описании гомосексуалистов, влечет за собой проективное утверждение: «Он хочет наслаждаться мной». Эта проек­ция позволяет вернуть извне активный объект, способный дать пассивное удов­летворение, которого так не хватает, но одновременно и снова разрушить колосс на глиняных ногах. Таким образом, колосс находится между преследованием и меланхолической идентификацией: он представляет собой ментализированного колосса, который нельзя

511

отнести к неврозу характера, то есть состоянию, пограничному с психозом. В то время как психическое заболевание вызывает ментализацию в патологической форме, нарциссическо-фаллический невроз ха­рактера проявляется в поведении: нужно, чтобы совершенный индивид реально появился, для того чтобы возникли психические реакции, которые организуются в виде конкретного поведения. Последние носят часто адаптативный характер и могут способствовать успеху в различных областях. Таким образом, данный тип личности оказывается зависимым от перцепций, поступающих из окружающей среды, необходимых для сохранения примата психического функционирования. Утрата среды приводит к серьезной декомпенсации, которая уже не позволяет избежать травмирующих элементов, составляющих «противо-эволюционные» тенденции. Сома еще может защищаться своими собственными силами и сред­ствами, которые предлагаются традиционным лечением: именно на психическом уровне, лишенном средств защиты, разворачивается полная картина патологии. С психосоматической точки зрения психический аппарат, в котором нарушена функция переработки, имеет слишком мало автономных средств для самозащиты, когда в него не поступают возбуждения из среды обитания.

То, что становится карикатурным при неврозах характера, более или менее распространено во всем мире, где каждый нуждается в возбуждениях, поступающих из внешней среды, для полноценной психической деятельности. Времен­ное отсутствие этих возбуждений приводит к ощущению пустоты, потере интереса и отсутствию регрессивного восстановления связей с объектами прошлого. Эта пустота, эта потеря интереса, которые часто называют усталостью, после опреде­ленного предела ведет к эссенциальной депрессии, скрытой депрессии, утратив­шей свою психическую симптоматику, депрессии сирот. Это не белый психоз, так как пустота возникает не вследствие «отбеливания», а в результате возврата си­туации несовершенства после некоторого периода компенсации.

Я заканчиваю данное описание, вспоминая пациентов, в ходе обследования которых создавалось впечатление о том, что они аффективно насыщены, обнаруживают определенный талант и ведут активную жизнь, в которой аналитик обнаруживает связи, служащие подтверждением существования достаточной Предсознательной функции. При этом не учитывается то, что составляет тайну отношения, те признаки, весьма выраженные у подобных пациентов, по которым обнаруживаются потеря интереса, ощущение неполноты жизни. В момент окон­чания беседы часто пациент после фразы «Вот, пожалуй, и все» обнаруживает тя­желое чувство полного конца. Обследующий не замечает того, что все функцио­нирование пациента оживляется лишь по причине существования «ушей, которые слушают» и «глаз, которые смотрят»: иными словами, связь «слово-вещи» гаран­тирована лишь присутствием видимого и доброжелательного слушателя.

В психоаналитической литературе последнего времени сообщается о случаях анализа, когда такие пациенты резко ухудшаются, как только оказываются на кушетке: они потеряли из своего поля зрения слушателя, а с ним и основную часть своего предсознательного функционирования. Я не скрываю своего скептицизма, когда при докладе подобного случая описывают улучшение: эта

ситуация скорее приведет больного к стационированию в больницу, чем к развитию психоаналитического процесса. Говоря более жестко, причина этой ситуации заключается в том, что больший, подвергающийся классическому психоанали­зу, становится восприимчив к «индивидуальному движению смерти», которое не следует смешивать с Фройдовским влечением к смерти. Среди психоаналитиков, интересующихся соматическими расстройствами, пока не сложилось общей точ­ки зрения на природу движений жизни и движений смерти. Наше исследование, напротив, приводит к определенной интеграции психоаналитических знаний в лоне исследователей, мобилизованных на изучение жизни и смерти людей, — интегра­ции, основанной не на парадоксальном желании признания (можно ли вообще признать существование бессознательного без многочисленных ограничений!), а на том простом факте, что в данном случае без нас невозможно обойтись.

513

Пьер Марти

ПСИХОСОМАТИКА И ПСИХОАНАЛИЗ

Многие аналитики лишь едва знакомы с психоанализом детей, несомненно, по причине того, что Фройда он не привлекал. Те же, кто занимается преимущественно детским анализом, являются ли они диссидентами? Схожая ситуация имеет мес­то и с психосоматикой¹, которая Фройда не интересовала. Впрочем, однажды сто­ило бы задаться вопросом, почему это все-таки так. Большинство аналитиков не имеют ничего или почти ничего о психосоматике (которая, впрочем, имеет отно­шение ко всем человеческим существам, даже к тем, кто физически здоров). Они думают также, что психическое обеспечение практически любого физически заболевшего пациента, само собой разумеется, подобно обеспечению пациен­та, страдающего неврозом психическим, и что, таким образом, речь идет о примене­нии к нему классического психоанализа. Они, в таком случае, рискуют, так как, чтобы говорить о психосоматике компетентно, надо иметь опыт работы с раз­личными категориями соматических больных, с которыми можно столкнуться в рамках больничной консультации. Даже применив психоанализ при лече­нии нескольких случаев астмы или язвы, нельзя говорить о глубоком продви­жении в понимании психосоматики.

Безумие носит психический характер, слова психоз и психопатия не могут в связи с этим применяться к соматическим пациентам при рассмотрении их сомати­ческой болезни. Некоторые пациенты демонстрируют психотические черты, од­нако стоит напомнить о существовании того, что называется «балансированием» между периодами более психотическими, когда симптоматология носит более психический характер, и периодами более соматическими, во время которых обычно исчезают психотические аспекты. Речь идет тогда об изменениях экономических — уровни выражения внутренних расстройств, имеющих своим источ­ником одни и те же возбуждения, будут каждый раз различаться.

Можно сказать, что, в конечном счете, речь идет о поражении психики. Однако это поражение может быть более или менее давним, более или менее глубоким, более или менее частичным, более или менее долговечным. Речь идет о преобразовании или, по крайней мере, об экономическом смещении, порой частичном, иногда о расколе между психикой и телом.

Смещение может быть частотным и со­провождаться некоторыми соматическими аффектами (примером могут служить обратимые болезни, родственные конверсионной истерии, но не соответствую­щие вполне ее определению) — это значит, что действующие симптомы являются в этом случае одновременно психическими и соматическими. Преобразование же может быть тотальным или почти тотальным (как в случае с некоторыми прогрес­сирующими болезнями, например) — психика не обладает более весом и оказы­вается отстраненной от экономики пациента. В определенных случаях задача пси­хотерапевта — возродить ее. Иными словами, процессы соматизации не всегда проявляются одинаково, хотя часто происходят от слабости или поражения пси­хики (а также особенностей психической конструкции, как, например, эссенциальные аллергии).

«Структура» (неизменная часть индивида во взрослом возрасте) главным образом представляет собой психический порядок (см. классификацию психосо­матических заболеваний). Однако факторы наследственности или следы, оставшие­ся с младенчества, из которых происходят очень ранние фиксации, могут давать начало отдельным особенностям в устройстве индивидов (мы отметили аллергичных, но речь также может идти о расстройствах питания или пищеварений, например).

Длительные соматические нарушения наиболее часто оказываются связанными:

• либо с теми особенностями типа, которые мы только что отметили, недостижимыми для психоанализа, так как они относятся к структурным;

• либо со слабостью, недостаточностью психической организации, имевшей место с самого начала (достаточно часто сопровождающей недостаточность соматическую), — она в равной степени является «структурной»;

• либо с психической дезорганизацией, наступившей до, во время или после анализа. Во всех случаях, пациенты не попадают в категорию тех, кому показан анализ. В последнем случае — дезорганизации, наступившей после анализа, вследствие прекращения отношений с аналитиком, последний должен отдавать себе отчет в том, что отношения с ним, отношения фактические, ре­альные и аффективные (базовые отношения, как называет их К. Пара), оста­лись необходимы для пациента. Их нельзя прерывать, если нет других, столь же важных внешних отношений — как реальных, так и аффективных, кото­рые заняли бы их место (но в хорошем случае психоаналитик, без сомнения, посмотрел бы неблагожелательно на этот факт, который он рассматривал бы как «боковой перенос»). Во всяком случае, показания к анализу будут тогда столь же непрочными, как и психический аппарат пациента.

«Пациенты с соматическим способом выражения» — так можно назвать тех, кто во время спонтанной или спровоцированной регрессии (неизбежной в ходе анализа) развивает соматические симптомы (см. выше «структура»). Этот вариант также относится к «психопатологии с соматическим способом выражения»,

Не существует обычного общего течения ипохондрии в рамках соматической болезни, кроме того случая, когда ипохондрия является психической системой защиты, которая не устояла. Зато, усвоив именно эту систему защиты, определенные пациенты так и не выходят из соматических трудностей.

515

Проекции принимают участие в правильных психических механизмах, организация которых мало совместима с соматической болезнью. Не нужно смешивать проекции с первичным отсутствием различий между матерью и грудным мла­денцем, с которым можно столкнуться в некоторых соматических болезнях и как с феноменом фундаментальным, и как с феноменом регрессивным (однако вторич-1ые проекции будут, вне сомнения, результатом первичного отсутствия различий).

Ипохондрия не ставит особых вопросов в психосоматике. Она встречается главным образом у страдающих колитом и «болезненных». Психотерапии (в извест­ных случаях психоанализ) справляются — большей частью — состоящими за этим конфликтными проблемами (когда они являются конфликтами психическими, а не конфликтами реальности у пациентов с плохой психической организацией), так «с как с проективными проявлениями, не укорененными в психотической системе.

Можно говорить о «телесном прибежище» в той мере, в которой некоторые психические регрессии сопровождаются соматическими проявлениями, обладающи­ми полнотой регрессивной и стабилизационной ценности гомеостаза (вследствие образовавшихся в раннем детстве «рубцов» и соматических фиксаций). Я не риск­нул бы утверждать это относительно психических дезорганизации, которые раз­решаются серьезными соматическими болезнями. «Прибежище» — но не дезор­ганизация — имеет либидный характер.

Термин «замещающие удовлетворения» является спорным, так же как спорным является и удовлетворение от самой болезни (я не говорю о возможных вторичных выгодах), если только она не является конверсионной истерией. Однако бо­лезнь может становиться внутренним «объектом» для больного и содействовать его реорганизации, заменяя более или менее в определенной степени, объект поте­рянный, который являлся причиной первичной дезорганизации. Тогда можно наблюдать некоторую релибидинацию пациента (такие болезни, как рак или различные диабеты, развиваются тем временем своим путем).

Не должно смешивать защиты Я — постэдиповы по своему характеру — и защиту самой жизни как таковой. Пациенты с несуществующим Я (многие анали­тики не могут в это поверить) или с Я недооформленным (как это бывает при неврозах отношений или неврозах с плохой психической переработкой, то есть исключающей репрезентации предсознательного в их динамике, сведенной к реп­резентации вещей) защищают свою жизнь с помощью единственно доступных им пограничных биологических защит. Это имеет место и в случае с пролонгирован­ными психическими дезорганизациями, которые влекут за собой соматические дезорганизации (понятие прогрессирующих дезорганизации). Надо заметить, что психическим реорганизациям, редко бывающим спонтанными, насколько это из­вестно, замечательно помогает психотерапия (классический анализ как таковой является слишком фрустрирующим). Психические реорганизации влекут за со­бой реорганизацию биологических защит, которые не выдержали натиска про­грессирующей дезорганизации.

Соматизация

Защита? Да, защита жизни, необходимое основание для защиты Я и его восстановления, в том случае, когда эта защита регрессивна, и когда она

сопровождает регрессию психическую (принцип гомеостаза). Нет, когда она следует психической дезорганизацией, Можно ли было бы сказать, что смерть - это защита, неважно, какой смысл мы вкладышем в это слово? Впрочем, почему бы нет!

Сообщение? Непрямое, может быть, если есть кто-то, с кем можно общаться. Соматические заболевания (как и депрессии, которые им предшествуют), безусловно, во всех случаях выражают — наиболее часто без ведома их носителя — потребность (иногда желание?) общения, потребность вновь установить отноше­ния с утраченным объектом.

Переход к действию? Не в аналитическом смысле, так как речь идет не об акте, действии, но о биологических защитах, которые не срабатывают. Однако в некоторых случаях — легких, обратимых, часто привычных для индивида болезней — репрезентации, в большей или меньшей степени вытесненные, сопровождают деп­рессию, которая, в период короткой дезорганизации, открывает путь соматическо­му аффекту; чувство наличия вторичной выгоды витает в воздухе иногда совсем рядом. В других случаях вытеснения репрезентаций, массивной или прогрессиру­ющей дезорганизации психического аппарата, проблем не возникает, потому ЧТО репрезентаций более нет и бессознательное изолировано, без возможности комму­никации с предсознательным.

Являются ли соматизации носителями инстинкта смерти? Я не выхожу за рамки вопроса.

При соматизации регрессивного типа психический аппарат блокируется и прекращает функционировать именно на том уровне, на котором он сталкивается с непереносимыми возбуждениями, например на уровне эдиповом. Наступает депрессия, потом короткая дезорганизация. Чаще всего она останавливается в сво­ем контрэволюционном развитии известными психоаналитикам регрессивны­ми системами психического типа и одновременно регрессивными системами соматического типа (происходящими из соматических фиксаций раннего дет­ства) — именно они нас и интересуют. Они дополняют, если можно так выра­зиться, регрессивные психические системы. Гомеостаз восстановлен, время «игры» дезорганизующего инстинкта смерти было ограниченным, либидо быстро вновь взяло верх.

С соматизацией, протекающей по типу прогрессирующей дезорганизации, дело ясное — нет регрессивных остановок, инстинкт смерти прочно царствует, до самой смерти, если не наметится спонтанная реорганизация (возникающая как результат непредвиденных обстоятельств и связанная с рождением или с возрождением инвестиций, более-менее родственных исчезнувшим аффективным инве­стициям, — это «любовь с первого взгляда» замещающего, сублиматорного ха­рактера: артистического, социального, мистического; это может быть и реальная влюбленность, равно как и токсикоманиакальная зависимость, в случае выбора другого экономического пути), на которую нельзя рассчитывать заранее, или ре­организация, наступившая в результате психотерапии, на которую, конечно, мож­но рассчитывать с большей уверенностью.

Я не использую термин «психосоматические проявления» — человеческое фун­кционирование по самой своей природе является психосоматическим. Было бы целесообразнее ясно определить, что такое «соматические проявления» —

517

они, разумеется, обнаруживаются в связке с симптомами психическими и наиболее часто — через слабость последних.

Биология лишь частично является «роком». Надо «приручить» ее и определить ее место, которое мы иногда понимаем через ее связи с психикой, которое иногда мы не понимаем вовсе или не понимаем пока. Может быть, причина этого непонимания в том, что биология — образование филогенетическое, проявляю­щее себя лишь через косвенные или весьма отдаленные отношения с психикой. В этом-то и заключается роль психосоматики — «приручить» биологию, соеди­нив ее воедино с магистральными направлениями своего развития.

Психоаналитики часто отвергают тело, которое не является эротическим, устанавливая для себя слишком большое разделение между телом эротическим и те­лом телесным, однако отношения между ними весьма тесные. Больное тело пред­ставляет для них инородную, чуждую по отношению к их пациентам часть, которая заботит только лечащего врача. Аналитики, впрочем, и не должны заниматься больным телом, за исключением некоторых серьезных случаев, таких как отрица­ние болезни, например.

Бессловесные послания сомы обнаруживаются чаще всего очень рано (перед расцветом соматических аффектов), в посланиях — если хотите, — которые как бы прорывают ткань психического функционирования, будь то регрессии или дезорганизации. Но надо знать, как читать эти сообщения, одинаково бессловесные, здесь и сейчас, по движениям и разрывам психического функционирования, или по его недостаточности.

Какие «болезни» и каких «больных телом» могли бы сегодня лечить психоаналитики?

Постановка вопроса в духе дифференцирования, которая удовлетворяет психосоматика, каковым я являюсь, по правде говоря, является достаточно новой для «чистых» психоаналитиков. Даже среди наших коллег, не искушенных в пробле­матике психосоматики, действительно присутствует тенденция сводить рассмот­рение вопроса к отсутствию фантазий, недостаточности мыслительного процес­са, короче, к модели «операционального мышления», а между тем существует большое разнообразие типов психического функционирования у соматических больных. Большие психические неврозы (сказал Морис Буве относительно не­вроза обсессивного) и организованные психозы (сказал Анри Эй до медикамен­тозной терапии), как кажется, помещают в тень соматические болезни, может быть, в силу постоянства психического гиперфункционирования, сохраняюще­гося на редуцированной психической площади. Однако не так уж редко можно встретить соматические заболевания у пациентов, которые демонстрируют обык­новенно невротические психические характеристики — богатство личностных структур, ум живой и блестящий. Можно также констатировать, что в конечном итоге, под давлением внутренних и внешних обстоятельств, каждый из нас может оказаться пораженным соматическим заболеванием даже до наступления старо­сти (которая выдвигает другие экономические проблемы).

Я отвечу сейчас, очень схематично, на поставленный вопрос.

Пациенты, заболевшие серьезными болезнями, прогрессирующими болезнями, психическое функционирование которых, как правило, слишком отличает­ся — фундаментально или мимолетно — от классических невротических пациентов, не должны, браться в лечение психоаналитиками

не психосоматиками. Пациенты, страдающие болезнями не прогрессирующими и обратимыми, часто более близкие к невротикам, - может быть, при условии, что рассматриваемые аналитики будут способны модифицировать, иногда значительно, свою обычную технику, дозируя для каждого пациента степень фрустраций, которые налагает классический анализ.

Тем не менее, начиная с того момента, когда у пациента развилась серьезная соматическая симптоматика, он обнаруживает в подавляющем большинстве случаев ослабление психики, особенно значительно проявляющееся в системе ре­презентаций предсознательного. Это ослабление, как кажется, в целом происходит от недостаточности или от хрупкости конструкции предсознательного, сложив­шейся в процессе развития, особенно в раннем детстве (в результате отсутствия или недостаточности фиксаций восприятий — репрезентаций вещей, главным образом слов, а также в результате отсутствия связей между репрезентациями). Это ослабление проявилось или проявляется в различные периоды психического функционирования и характеризуется определенной длительностью психиче­ских дезорганизации (которые часто маскируются невротическими «моментами», интеллектуальными сверхструктурами, привычным умом и социальным успехом) — что является двумя основными факторами соматических болезней. Фрустрации, внутренне присущие классическому психоаналитическому лечению, увеличивают сумму инстинктивного и импульсивного возбуждения и в случае, когда бессозна­тельное не способно или более не способно передавать сигналы предсознательному и когда психическая переработка невозможна, увеличивают риск соматизации.

Некоторые длительные вытеснения репрезентаций также могут приводить к образованию соматических аффектов.

Следовательно, что психоаналитик должен знать, если он не хочет поставить под угрозу своего соматического пациента, как семиотическим путем определить рассматриваемые психические феномены, с целью исследовать их и сделать все необходимое терапевтически.

Я представлю здесь одну ремарку, впрямую не связанную с рассматриваемыми вопросами. Она касается того, что могло бы следовать из моих предыдущих ответов,

Безусловно, теоретически существуют два больших подхода к проблеме соматизации, а именно — психосоматической регрессии и дезорганизации. Однако дело не так просто.

Прежде всего, как показывают клинические и еще более точно семиотические исследования, возможны все варианты промежуточных форм, которые размывают эти подходы. Далее. Даже помимо неожиданностей, связанных с пробуждением к действию более-менее определяемых наследственных факторов, а также помимо возникающего иногда давления внешних уязвляющих факторов, реальные травматические ситуации, повторяющиеся или долговременные, не поддающиеся переработке психического аппарата практически любого пациента, могут вы­пасть на его долю. Системы соматической регрессии, на которых держится не­которое душевное спокойствие терапевта в силу как обычной для его пациента хорошей психической организации, так и в силу столь же обычной обратимо­сти поражающих пациента аффектов, могут не выдержать травматической ситуа­ции. Тогда возникает риск появления неожиданной прогрессирующей дезорга­низации.

519

Психосоматики рекрутируются из психоаналитиков. Необходимо знать теоретически и клинически психические механизмы классических невротиков, опи­санные Фройдом, чтобы, прежде всего, определить отклонения и слабость этих механизмов в психическом аппарате многочисленных соматических больных и затем противостоять им в терапии. На этом основываются требования Психосо­матического института к образованию психосоматиков.

Я не знаю психоаналитической теории, которая последовательно рассматривает проблемы отношений психики и тела в их целостности, кроме той, которую, начиная с моих первых работ 1948 года, разрабатываю я, часто вместе с другими психоаналитиками. Эта теория мне кажется абсолютно соответствующей духу Фройдовского исследования, даже если она не основывается исключительно на его метапсихологических выкладках. Например, я уточняю и расширяю Фройдов­ское понятие фиксаций — регрессий, я ухожу от «модели» конверсионной исте­рии, определяя соматизацию, как прогрессирующую дезорганизацию. Я с интере­сом ожидаю появления другой теории, которая основывалась бы на психоанализе и которая попыталась бы осознать целостность физиологических и патологиче­ских отношений психики—тела.

Я не знаю, если говорить о психосоматике, нынешней позиции, которую разделяют мои коллеги, которые вместе со мной составляли «Парижскую школу» 1960-1975-го годов. Что касается вопросов, которые возникают сегодня у психо­аналитиков, сталкивающихся с соматическими больными или болезнями, я могу отвечать на них только в той мере, в которой у меня есть отношения с некоторы­ми из них, французами или иностранцами, а также с учениками (уже ставшими психоаналитиками), членами Психосоматического института.

В целом, для незнающих психосоматика — это синоним застоя (некоторые так и не продвинулись далее «операционального мышления» образца 1963 года), тогда как психосоматика — это безостановочное движение, исследование и иногда новые открытия Психосоматического института.

Психоаналитиков, которые берутся за изучение психосоматики, часто ожидают два сюрприза:

• экономика индивида носит не только психический характер;

• речь идет не о «скачке» от тела к психике, но о наслаивающемся взаимопроникновении психики и тела.

Так, например, сталкиваясь с психическим устройством соматических больных, некоторые аналитики с трудом выходят за пределы видения мира с позиций психики (тем более психики невротического типа), что еще более минимизирует отдельные теоретические влияния.

Они испытывают, например, следующие трудности: везде видится тревога (характер этой тревоги остается неопределенным) — даже если речь идет о сложных биологических ре­акциях,- везде видится психический конфликт - даже если третья сторона не присутствует в репрезентациях пациентов,- везде видятся преграды выражению инстинктов и влечений, отсутствие этого выражения, везде подавление, происходящее из Сверх-Я - даже в слу-¹ чае отсутствия эдиповой организации,- отсутствие репрезентаций систематически связы­вается с вытеснением; подавление обширных пластов репрезентаций не воспринимает­ся, так же как и идеальное Я. Все это лишь примеры.

Еще об одном. Некоторые коллеги также с трудом расстаются с чувством соб­ственного всемогущества над психикой, которое, как будто, даровало им, весьма странным образом, впрочем, их психоаналитическое образование.

Столкновение с соматическим заболеванием является источником различных трудностей для тех и для других. Если попытаться внести немного систематизации, что отнюдь не всегда возможно, можно сказать, что некоторые психоанали­тики-врачи обнаруживают порой тенденцию не углубляться в суть психосомати­ки, сохраняя в голове четкое разделение между психоаналитическими схемами с одной стороны, и медицинскими схемами — с другой. Некоторые психоаналити­ки, которые не являются врачами, обнаруживают порой тенденцию слишком бес­покоиться о болезнях своих пациентов, нарушающих их психотерапевтическое функционирование, когда трудно в достаточной степени определить, обладает ли болезнь своей собственной эволюцией (независимой от эволюции психической). Все это затем может приводить аналитиков к слишком сильному беспокойству при появлении симптомов болезни.

Супервизии группы соматических больных всех категорий, в которых часто разворачивается сугубо психоаналитическая дискуссия, оказываются очень полезны­ми для всех, супервизоров и психотерапевтов.

Распространение теории и практики классического психоанализа на индивидов, которые в большинстве своем не подпадают под определение психического невроза, побуждает к новым прозрениям и, неизбежно, к внутренней борьбе, за­частую неприятной (читай — скандальной) для психоаналитиков.

Фактически теория и практика психосоматики обогащают интересующихся ею психоаналитиков, привлекая их внимание, например, к таким моментам, как:

• важность феноменов фиксаций — регрессий в процессе развития и в ходе повседневной жизни взрослого человека (и не только с точки зрения психической патологии);

• образование предсознательного в период младенчества и превратностей, с ним связанных, — эти превратности являются источниками дальнейших психиче­ских сбоев;

• разнообразие депрессий, от наиболее симптоматических до наиболее «эссенциальных»;

• прогрессирующие дезорганизации, психические, затем соматические;

• многообразие процессов соматизации;

• особые психотерапевтические техники (отношение и перенос, от материнской функции к психоаналитической интерпретации, например);

• тщательность семиотического анализа;

• идея классификации. В равной мере основываясь на идее точного семиотического анализа, психоаналитическая классификация будет в значительной степени отличаться от классификации психосоматической;

• идея статистики, неизбежная в институтах и необходимая для исследования, Статистика, как и классификация, на которой она основывается, отправляет нас к школе семиотической точности.

Это опять всего лишь примеры.

521

Движение в русле Фройдовского течения со штурвалом в руках не может быть квалифицировано как «дрейф». Фройд па примере эволюции своей теории показал, что он не швартовался так, чтобы оказаться зажатым или не иметь возможно­сти двинуться далее. Разумеется, не надо и отпускать штурвал — существуют подводные камни и порой бурные течения на двух главных реках, которыми яв­ляются для психосоматики психоанализ и медицина. Существуют также ерети­ческие острова, к которым пристают некоторые, принимая часть за целое и путая швартовку и навигацию. Психосоматические психоаналитики из Института пси­хосоматики, которыми мы являемся, прошли через это и, несомненно, знают это различие, как знают его и другие наши коллеги — в Парижском психоаналитиче­ском обществе.

ПСИХОЗ И ИПОХОНДРИЯ

• Эвелин Кестемберг фетишистское отношение к объекту (некоторые замечания)

• Поль Ракамье. Страдать и выживать в парадоксах

• Марилья Айзенштайн, Ален Жибо

Работа ипохондрии. Очерк исследования специфических особенностей ипохондрии, в частности ее связи с истерической конверсией и органическим заболеванием

523

Ален Жибо

ВВЕДЕНИЕ

Перевод с французского и научная редакция В. Л. Потаповой.

Многие французские психоаналитики, начавшие работать в послевоенный период, проявили интерес к психоаналитическому подходу к пациентам с психотиче­ским функционированием. В эту группу первооткрывателей входят Эвелина и Жан Кестемберги. Они принимали участие в создании Центра психоанализа и психоте­рапии как отделения Ассоциации психического здоровья, расположенной в Три­надцатом округе Парижа. Этот лечебный и исследовательский центр способству­ет публикации многочисленных работ, посвященных проблеме психоза. Если Андрё Грин ввел понятие «белого (беспочвенного) психоза» для описания психи­ческого функционирования некоторых пограничных состояний, то Эвелина и Жан Кестемберг разработали концепцию «холодного психоза» для описания не­бредовых психозов, соответствующую взятию под сомнение проективной рабо­ты, которая отныне оставляет место только лишь для экономии ауто- или гетеро-деструктивной деятельности при превалирующем эрогенном мазохизме. Эти не бредовые психозы отличаются от бредовых психозов, которые, напротив, приво­дят к включению объекта в проективную работу, которая, хотя и лишает мир гуманистического начала, превращая его в абстрактные единицы, тем не менее под­держивает связь с объектом, несмотря на то что это происходит ценой создания новой реальности, которую и представляет собой бред.

Опираясь на огромный опыт, накопленный по проблеме «холодных психозов», одним из примеров которых может служить психическая анорексия, Эвелина Кестемберг описывает особенный способ установления отношений между пациен­том, страдающим психозом, и психоаналитиком: расширение смысла понятия «фетиш», которое отныне, в отличие от теории Фройда, более не применяется только к неодушевленному объекту (субститут пениса или любой другой объект), а относится к самой лишенной одушевленности, застывшей, увековеченной лич­ности психоаналитика. При подобном фетишистском отношении к объекту паци­ент проецирует на психоаналитика первоначальный образ матери, проявляющей в своем поведении признаки обоих полов, что позволяет ему устанавливать нарциссическую преемственность, достаточную для того, чтобы противостоять отно­шениям, до сих пор бывшим слишком неорганизованными, с объектом.

Проводя исследования в том же самом русле, Поль-Клод Ракамье посвятил свои многочисленные работы не только проблеме психоанализа психозов, но и проблеме психоанализа нарциссических перверсий и, более того, процессу, который свя­зывает эти две патологии между собой и с так называемым нормальным психоге­незисом, на котором лежит печать креативности. Хотя психозы создают очень прочные узы, их потенциальная мобилизация приводит

525

к возникновению первертных нарциссических проявлений, которые сами носят довольно-таки жест­кий характер и более восприимчивы к амбивалентности и креативности.

В этой статье Поль-Клод Рекамье рассматривает психические страдания по аналогии с органическими страданиями, главным образом под углом зрения безмолвных ран, нанесенных Я, когда оно сталкивается с невыполнимыми задачами и одновременно лишено какой бы то ни было нарциссической поддержки. Под­вергаясь опасности, оно ставит перед собой единственную цель: выжить.

Отталкиваясь от принципа выживания, подлинного принципа психической жизни, представленного в совокупности с дополняющим его принципом постепенного отодвижения на второй план и с его собственными защитными средствами, парадокс, расширяющийся в парадоксальности, описывается как своеобразное и основополагающее свойство психической жизни, которому наиболее свойственно играть специфическую роль в рождении Я, равно как и в его выживании в возникаю­щих ситуациях, в которых проявляется психическая опасность. Именно в подобном контексте выживание становится подлинным организатором шизофренического су­ществования. Соотносясь с конфликтом основ, парадоксальная организация выте­кает из своего рода специфически градуированного отрицания.

Статья Марильи Айзенштайн и Алена Жибо позволяет рассматривать ипохондрическую тревогу как тревожный сигнал, который дает возможность интегриро­вать и представлять тело в психическом. В качестве примера, иллюстрирующего подобную проблематику, авторы ссылаются на случай психотического пациента, ипохондрическое состояние которого граничило с мазохистской эротизацией пер­вичной подавленности, к которой отсылал меланхолический результат, и с проек­тивной реконструкцией, к которой отсылала связь с параноидным объектом. Пси­хотерапевтические сеансы, проведенные с данным пациентом, позволили выдвинуть гипотезу об ипохондрии переноса, которая свидетельствовала о подлинной работе ипохондрии. Основываясь на других клинических случаях, авторы рассматривают отношения между истерией, ипохондрией и психосоматикой.

Э велин Кестемберг

ФЕТИШИСТСКОЕ ОТНОШЕНИЕ К ОБЪЕКТУ (НЕКОТОРЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ)

Прежде чем представить здесь некоторые размышления, которые привели Жана Кестемберга и меня к выделению особого отношения к объекту, которое мы определили как фетишистское¹, необходимо сразу же указать, в чем оно отличается от понимания фетишизма Фройдом и от современного употребления этого термина.

Нет необходимости возвращаться здесь к определению, которое Фройд дал фетишизму².

Достаточно напомнить, что оно основывается на отвержении кастрации: фетиш представляет собой пенис, либо уже утраченный, либо теряемый, и служит гарантом телесной целостности индивида. Фройд ясно показывает, каким образом подобный отказ от реальности вызывает расщепление Я и порождает иное психической функционирование, которое более не соответствует невротической организации. Короче, кастрационная тревога не может быть преодолена иным образом, чем по­средством ее полного отрицания и включения механизма отказа; при этом нарциссическая целостность, столь необходимая для психического аппарата, проециру­ется на какую-то вещь. Если экстраполировать из области сексуальных перверсий, откуда происходит концепция фетишизма, в более широкую сферу психического функционирования, то фетиш, описанный Фройдом, является одновременно оду­шевленным, поскольку он вмещает в себя проекцию нарциссической целостнос­ти, и неодушевленным, поскольку эта функция возложена на вещь. Таким обра­зом, происходит переход от человека к вещи, и внутренний психический объект, включенный в нарциссизм, вне субъекта становится объектом материальным в полном смысле этого слова. Именно к этому мы вернемся позже при рассмотре­нии фетишистского отношения к объекту, которое предполагает ту же двойствен­ность, хотя и в обратном направлении: одушевленный — неодушевленный³.

В схожем по своей природе движении в рамках отношений со значимым лицом объекту придается характер неодушевленного, чтобы навсегда сохранить его в качестве гаранта нарциссизма субъекта.

527

Если мы обратимся к определению, которое дает фетишизму Литтрэ¹, мы обнаружим ту же двойственность: предмет природы, обожествленное животное, дерево, камень, грубый идол — фетиш совершенно естественным образом ока­зывается предметом обожествления и почитания, обладающим несомненной ма­гической силой.

Что касается фетишизма, то, по определению того же Литтрэ, это — либо поклонение фетишам, либо слепое обожание человека с его недостатками и кап­ризами. Заметим, что термин фетишизм относительно нов и его появлению мы обязаны президенту Дебросу (1760). Уточним также, что этимология слова фе­тиш, приписываемая сначала феям и колдуньям (от испанского hechizo, колдов­ство), позднее подвергалась сомнению, и были предприняты попытки подвести ее к factum, facticium, которые сродни французскому слову «factice»².

Действительно, если мы вновь обратимся к Фройдовскому пониманию объекта-фетиша, то обнаружим, что речь здесь идет о своего рода поддельном пенисе, который тем не менее служит для психического аппарата важной опорой в ощу­щении целостности. Такое понимание фетиша получило большое развитие в психоаналитической литературе, и многими хорошо известными авторами³ подчер­кивался его двойственный характер, который может интерпретироваться и как «искусственный», и как «ложный».

В других терминах фетиш становится продуктом субъекта, и в анальном контексте, который предполагает сам термин «продукт», он связывается с представ­лением о фекализации.

В завершение этих предварительных замечаний отметим, что лишь относительно недавно фетишизм стал пониматься преимущественно как форма сексу­альной перверсии. Рассматривая эволюцию этого термина, мы можем констати­ровать, что со временем сфера его употребления значительно сузилась, однако понимание осталось весьма разнообразным и недостаточно определенным.

В данной работе предпринимается своего рода движение в обратном направлении — попытка восстановить более широкое понимание фетиша, которое под­разумевает проецирование на другую вещь таких качеств, как долговечность, незыблемость, магическая сила (мегаломания) — того, что обычно включается в бессознательные фантазмы субъекта по отношению к своим внутренним объек­там. Для нас очевидно, что фетиш представляет собой результат присущего пси­хическому аппарату стремления к идеализации, и фетишизм является одной из модальностей процесса идеализации.

Еще в своей статье под названием «Фетиш» Ж.-Б. Понталис⁴ отметил, что фетишизм является одной из специфических форм мировоззрения, а не просто ре­зультатом отрицания кастрации в узком смысле этого термина.

Как и Понталис, мы полагаем, что фетишизм – это способ существования и взаимодействия с внешним миром, В зависимости от индивидуальных особенностей человека он занимает в психической жизни большее или меньшее место, что од­новременно является своеобразным показателем качества психической органи­зации субъекта. В действительности гамма проявлений фетишизма весьма широ­ка. Это выражается, прежде всего, в выборе определенного предмета, с которым никогда не расстаются, — своего рода амулета, освященного не колдунами или божествами, а самим субъектом. Этот предмет становится носителем объектного либидо, за что к нему испытывают любовь и привязанность, и одновременно га­рантом нарциссической непрерывности, защищающим от несчастий и смерти. Кто же из нас может считать себя совершенно свободным от подобной тенденции!

Мы легко обнаруживаем его в широко распространенных обычаях, связанных с работой траура, когда вещи, принадлежавшие усопшим, приобретают значение присутствия тех, кого уже нет. Они предназначены останавливать нарциссическое и либидное кровотечение от потери любимого объекта, а также утраты какой-то части самого себя, связанной со смертью близкого.

Более своеобразное проявление фетишизма, заслуживающее специального исследования, мы находим в том, что пациенты придают своему аналитику ценность гаранта собственного нарциссизма. В тот или иной момент психоаналитического лечения, даже в случае не осложненной невротической организации, пациенты испытывают потребность удостовериться всего лишь в присутствии аналитика, чтобы не столько убедиться в его существовании, сколько подстраховать этим свое собственное. Помимо этого простого феномена, наблюдаемого при любом психоаналитическом лечении, при различных психотических организациях стрем­ление к проверке приобретает важное экономическое значение, становится необ­ходимым для выживания пациента и выходит на первый план в его взаимоотно­шениях с аналитиком.

Вряд ли есть необходимость уже сейчас говорить об особых трудностях интроекции, которые связаны с проявлениями фетишизма, ввиду того что внешний объект здесь обеспечивает сохранность внутреннего объекта, либо полностью его замещает. Хочется подчеркнуть, однако, что мы намеренно говорили выше об от­ношениях между пациентом и аналитиком, а не о переносе. Хотя подобная форма инвестиции аналитика и является результатом повторения, по нашему мнению, она не включает в себя перемещения имаго, которое подразумевается в концеп­ции переноса, и не должна смешиваться с этим термином, если стремиться к его точному употреблению.

М ы представляем себе, насколько легко можно оспорить это положение, ссылаясь на тот факт, что подобное перемещение имаго содержится в проекции на аналитика внутренних объектов пациента. Тем не менее, для нас вопросом перво­степенной важности является определить, о каком имаго идет речь и в какой степени это является плодом проработанных объектных отношений, где объекты вначале интериоризированы и лишь затем проецированы на аналитика. Други­ми словами, можем ли мы считать, что в подобных отношениях субъект являет­ся носителем идентификаций, развивающихся на основе дифференцированно­го и сексуализированного имаго, либо, напротив, речь идет о едином сексуально не дифференцированном архаичном имаго, включенном в какой-то степени и нарциссические инвестиции пациента,

529

слабо отделенные от него самого, то есть — имаго, недостаточно организованном в качестве объекта?

С другой стороны, мы отдаем себе отчет в родстве между психическим движением, которое мы обрисовали выше, с процессом образования переходных объектов, описанных Винникоттом¹, в частности на знаменитом примере игры с катушкой.

Заметим однако, что в обоих случаях роль нарциссических инвестиций весьма значительна, так как в первом — это место встречи нарциссизма, проецированного ребенком с имаго, а во втором (игра с катушкой, которая служит суб­ститутом отсутствующей матери) — власть от того, что ребенок может заставить катушку вернуться назад, играет не меньшую роль для нарциссического обес­печения и удовольствия, которое он в этом находит.

В обоих приведенных автором примерах говорится о материнском имаго. Однако речь идет о матери, которая, как нам кажется, на этом этапе психического разви­тия ребенка слабо отграничена от отца. Она как бы включает в себя его прообраз, который еще не приобретает ценности самостоятельного объекта. Во всяком слу­чае, мать воспринимается не как объект особой любви, но как любимый объект, потеря которого представляет психическую опасность в виде дезорганизации Я, иначе говоря — объект оказывается включенным в нарциссизм ребенка.

Многолетняя практическая работа и теоретическое осмысление различных психотических организаций, вначале совместно с Жаном Кестембергом и Симоной Декобер², позже вместе с Жаном Кестембергом и Рене Анжелергом, позволи­ли нам разработать концепцию «холодного психоза»³.

В ходе этих исследований у больных с подобной психической организацией была обнаружена особая форма трансферентных и пре-трансферентных отношений, которая соответствует описанному выше фетишистскому отношению к объекту⁴.

Конечно, и при других психотических организациях можно обнаружить сходные тенденции. В частности при шизофрении, как подчеркивал Ракамье⁵, имеет­ся тенденция «исключать» из себя внутренний объект, а при паранойе — стрем­ление направлять его вовне на одного или нескольких преследователей.

В первом случае это позволяет сопротивляться овладению, во втором — избежать преследования, которое исходит от внутренних объектов. Это может напоминать фетишизацию объекта-аналитика, которую мы находим при холодном психозе,

однако, как нам кажется, особый статус, придаваемый здесь объекту, заслуживает более детального рассмотрения и отграничения ОТ Других форм исключения.

В работе под названием «Психическая анорексия»¹ мы уже описывали застывшее архаичное имаго, которое воплощает собой аналитик и которое является но­сителем Идеала Я пациента.

В другой работе, касающейся бисексуальности², мы также касались темы фетишизации аналитика при рассмотрении яркого клинического примера.

С тех пор у нас накопилось много других примеров, иллюстрирующих подобную модальность отношений, которая возникает при попытках проведения ана­лиза с пациентами, относимыми нами по своей психической организации к «хо­лодному психозу».

Несмотря на то, что клинические иллюстрации всегда заключают в себе определенный риск и имеют дискутабельный характер, мы попытаемся представить случай, который, возможно, поможет прояснить вышесказанное.

Мы выбрали случай, представлявшийся на супервизии молодым коллегой, ко­торый, несмотря на особую выразительность клинических проявлений, достаточ­но типичен и отражает то, что весьма часто встречается в практике в менее яркой форме. Мы вынуждены были отобрать из этого обширного наблюдения лишь очень ограниченный материал, для того чтобы сохранить конфиденциальность, а также в силу необходимости представить столь длительное развитие отношений в ограниченных рамках данной работы.

Речь идет о молодом человеке лет тридцати, которого мы будем здесь называть Франсуа. Он пришел к аналитику, поскольку, по его собственному выражению, он фетишист. К тому же он страдает неопределенным расстройством, своего рода неспособностью к установлению отношений с другими людьми, но это не кажется ему столь обременительным. Затем он пожаловался на сексуальную импотенцию, кото­рая его все больше беспокоит, так как он чувствует себя в этом плане совершенно неопытным. Наконец, он задается вопросом, нет ли у него гомосексуализма. Однако единственное, что его по-настоящему интересует, — это «фетишизм», или, по край­ней мере, то, что он так называет.

В от что под этим подразумевается. Когда ему было 13 лет, он оказался неожиданно для себя вдали от родителей, которые отправились в путешествие. Однаж­ды его отвели к портному, и, после того как была вручена новая одежда, он по­смотрел в зеркало, не узнал в нем себя, а кто-то из служащих ателье заметил ему, что он больше не похож на себя. И действительно, с тех пор он больше не тот, точнее, по его собственному выражению, он заново родился. У него нет больше никаких воспоминаний о детстве, он помнит себя лишь после этого эпизода — «истории с портным», как он его называет, и сам факт предшествующего суще­ствования у него вызывает сомнения.

531

Во время первой беседы «история с портным», которая в ходе терапии приобретала различное значение, была представлена им в подтверждение того, что он назвал своим фетишизмом: на самом деле, думая об «истории с портным», он ма­стурбирует. Впрочем, было непонятно, идет ли речь о реальных мастурбационных действиях или только о наслаждении, связанном с воскрешением в памяти этого зафиксированного образа. Лучшее понимание контекста в ходе последующей терапии позволяет нам склониться ко второй версии. Высказывая эти жалобы, Фран­суа не ставит под сомнение факт своего рождения благодаря «истории с портным».

Вопрос о психической организации этого пациента на данном этапе вызывал ощущение растерянности. Тем не менее, законным было думать, что она не вписывается в рамки собственно сексуальной перверсии и выходит за границы не­вротической организации. В остальном мы могли лишь констатировать, что Фран­суа находится в состоянии чрезвычайного напряжения, страдает от интенсивной треноги, недостаточно локализованной на его «мастурбации», имеет проблемы на работе, живет в семье, состоящей из тетки, двух младших сестер, родителей, но в очень сильной изоляции, имеет редкие и формальные контакты со сверстниками и желает быть быстро излеченным от своего расстройства.

Со всеми сомнениями, не имея возможности, да и особой необходимости уточнять диагностику, мы позволили себе остановиться на предположении о наличии у пациента психотической организации, при которой классический психоанализ представляется сомнительным и даже невозможным. Однако Франсуа плохо пе­реносил ситуацию лицом к лицу и выражал сомнение в том, что психоаналити­ческая психотерапия может ему принести какую-то пользу. В конечном счете, было решено попытаться начать анализ, прибегая в случае необходимости к терапевти­ческим приемам, отличающимся от техники классического анализа. Эта авантюра продолжается к настоящему моменту уже более 4 лет и многому нас научила: Фран­суа, его аналитика и меня. Очевидно, что мы не можем здесь представить всю сложность и клиническое богатство данного случая и остановимся лишь на отдельных моментах, наиболее значимых для нашего исследования.

На первом этапе своего анализа, что составило около 18 месяцев, Франсуа, как и можно было ожидать, обнаружил на кушетке глубокую дезорганизацию с фантазматическими переживаниями, которые охватили его, не находя выхода. Его защита выражалась в непрерывном речевом потоке, необыкновенно абстраги­рованном, где перемежались разорванные мысли, упорные ссылки на какое-то «аб­солютное тело» (по-видимому, его собственное) и... «история с портным», по­вторявшаяся каждый раз в зафиксированном виде, что было и удивительным, и скучным. Ему, однако, не надоедало вновь и вновь возвращаться к этой исто­рии, прокручивая ее во всех направлениях и настаивая на том, что это и есть его единственная реальность, а аналитик для него — не более чем ухо, в которое он будет изливать «историю с портным». Можно было уловить в его речи, что «абсо­лютному телу» соответствуют «другие», хотя он и не представляет себе, что это такое, поскольку для него это всего лишь проявление «нормы» — интересоваться «другими» или вступать в отношения с «другими». Но и сама «норма» — на са­мом деле он не знает, что это такое, да и почему он должен ей соответствовать. Кроме того, если бы все это было на самом деле, надо было бы признать, что у него имеется желание, тогда как

«у него нет никакого желания по отношению к другому» и он не знает, ни что такое желание, ни что такое другой. Единственное, что ему хочется, это иметь возможность рассказывать в какое-то ухо «историю с портным».

Он не может выносить малейших проявлений присутствия аналитика и потопляет редкие попытки интерпретаций (касавшиеся нарциссического подкрепле­ния, которое он получает от неизменности воспоминания о портном и от незыб­лемости самого аналитика) в рассуждениях еще более спутанных, абстрактных, где временами проскальзывают странные неологизмы. Аналитик, тем не менее, дер­жится твердо и продолжает слушать с неослабевающим вниманием эту обильную речь, которую чрезвычайно трудно обрисовать, где с большими усилиями удается выделить определенные темы, упомянутые выше. Франсуа является на свои сеан­сы с исключительной регулярностью, ему удается постепенно избавиться от привставаний с кушетки, и он уподобляется надгробию. Он никогда не смотрит на сво­его аналитика, даже во время короткого перехода из зала ожидания в кабинет,

Тем не менее, постепенно его речь структурируется, хотя и сохраняет постоянное повторение «истории с портным». В ней обнаруживается новая тема, к кото­рой Франсуа неоднократно возвращается, говоря, что если аналитик вовне имеет собственное существование, если он на самом деле личность, то и Франсуа тоже, должно быть, имеет собственную жизнь, является личностью, и эта мысль ДЛЯ него совершенно непереносима. Он пытается говорить об этом страдании и, ра­ционализируя его, прибегает к рассуждению о «норме», к которой он не желает себя редуцировать. Аналитик использует этот момент для того, чтобы указать ему на противоречие, которое существует между тем, что он вовсе не желает признать своего существования и одновременно настаивает на своей уникальной исключи­тельности по сравнению с остальными людьми. Это высвечивание посредством интерпретации внутреннего противоречия вызывает у Франсуа немедленный от­вет в виде незначительной реакции отыгрывания (перехода к действию), затем принимает форму бегства (перерыв на короткое время анализа), но в долгосроч­ном плане определяет существенную экономическую перестройку.

Последнее выразилось, прежде всего, в усилении тревоги, интенсивность которой не позволила Франсуа продолжать анализ на кушетке. Таким образом, обра­зовался новый этап анализа в положении лицом к лицу, во время которого Фран­суа постоянно возвращается к тому, что не способен представить себя и аналитика как две различных личности, что для него не существует прошлого вплоть до сце­ны с портным. Он продолжает настаивать на том, что его собеседник — всего лишь ухо, но при этом уточняет: ухо, а не контейнер для отходов; и здесь можно усмот­реть определенные сдвиги, так как он сумел создать образ и выразить его в сло­вах. Ему важно, чтобы то, что он говорит аналитику, не запоминалось, в про­тивном случае это должно было бы означать, что каждый из них существует независимо, отдельно — для него это было бы непереносимо. Ему необходимо, чтобы каждый из них существовал только опосредованно, благодаря застывшей «истории с портным», без каких-либо желаний с каждой стороны, при условии, что он, Франсуа, обладает «абсолютным телом». На этом этапе лечения происхо­дит небольшой инцидент: Франсуа повстречался со своим аналитиком в метро, он не заговаривает с ним, но вне привилегированного места, лишенного всего плотского, которое он организовал в рамках своих психоаналитических сеансов,

533

неожиданно для себя обнаруживает, что его аналитик имеет реальное телесное существование.

Эта констатация его глубоко потрясла. Аналитик уверенно, хотя и с необходимой деликатностью, настаивает на том, что он не может сделать так, как будто ничего не было. Франсуа говорит о необходимости разрыва. Он пришел сюда для того, чтобы рассказывать «историю с портным», если речь идет о чем-то другом, он не хочет в этом участвовать. Впрочем, теперь, после того как он рассказал эту историю, ничего не изменилось... и ничего не может измениться ...ничего не должно измениться — для чего в таком случае продолжать? В этот момент оказалось возможным показать Франсуа, что он сам придумал сцену с портным, и объяс­нить, почему он это сделал. В самом деле, ее постоянство, ее изнуряющее присут­ствие позволяли Франсуа ничего не знать о самом себе, и хотя, вероятно, он не отдавал себе в этом отчета, она обеспечивала его собственную непрерывность. Таким же образом, игнорирование телесной реальности аналитика и его суще­ствования как самостоятельной личности страховало для Франсуа его непрерыв­ность и позволяло приходить регулярно на сеансы, чтобы в ней удостовериться.

Франсуа считал себя фетишистом. И хотя здесь нет в обычном понимании сексуального фетишизма, он прав, как нам кажется, в том, что это определение пере­дает его интуитивное понимание присущей ему разновидности объектных отноше­ний. В самом деле, если ненадолго вернуться к тому, каким образом психоаналитик используется этим молодым человеком, нельзя не заметить характерных прояв­лений фетиша и фетишистского отношения.

Аналитик лишен индивидуальности, превращен в неодушевленный предмет (и даже расчленен), сведен к простому уху, которое теряет человеческие качества, и «на» это ухо (вовсе не «в» ухо) проецируются латентные фантазмы субъек­та, включая и те, что были стерты посредством «сцены с портным». Этой сцене, постоянно присутствующей и неизменной, пациент придает значение события, с которого зародилась его жизнь — а то, что дало жизнь, одновременно обеспечива­ет и нарциссическую непрерывность (напомним, что эта сцена была создана па­циентом для того, чтобы смягчить отсутствие родителей). Однако он не признает, что эта сцена им самим сконструирована, является его продукцией, и ощущает ее как нечто внешнее, всегда в его распоряжении, то, что можно брать, когда за­хочется, и от чего возможно даже получать сексуальное удовольствие (все те качества, которые заставляют думать о фетишистском аксессуаре при сексуаль­ной перверсии).

Если бы Франсуа ограничивался этим, действительно мы могли бы думать об одной из разновидностей сексуального фетишизма и ни о чем более. Однако его неловкость, тревога, потребность в отношениях с другим (выраженная в негативной форме), заявления о том, что он отказывается причислять себя к «норме», быть как другие, позволяют нам здесь усмотреть иную, более сложную психиче­скую организацию, более психотическую, чем первертную, и более близкую к ва­рианту аутизма, чем к истерии (мы еще вернемся позднее к этой мысли).

Он прибегает к помощи другого аналитика, к которому он приходит по собственной инициативе. Постепенно, сохраняя сцену с портным, он переносит на аналитика качества, которыми наделена эта сцена: неизменяемость, обезличенность, неподвижность в регулярности сеансов, и — что особенно важно — делает его свидетелем и носителем его нарциссической

непрерывности (проекция волшебной мегаломанической силы пациента).

Мы можем здесь без особого злоупотребления термином говорить о фетишизации аналитика, которая позволяет пациенту сохранить достаточную дистан­цию с внутренним объектом (латентное недифференцированное имаго) и пользо­ваться им, не провоцируя нарциссического обрыва. Последнее могло бы произойти в случае автономного существования и сексуальной жизни. Аналитик становится гарантом нарциссической непрерывности, для чего он, оказывается, наделен ма­гической силой и делается бессмертным.

Чрезвычайно характерно для этой формы отношений наличие странным образом переплетенной и обратимой пары одушевленный—неодушевленный, а также постоянное присутствие патологического всемогущества мысли.

Поддержание аналитиком подобной формы отношения в течение достаточно длительного времени создало, как нам кажется, необходимый нарциссический фундамент, позволивший Франсуа перенести прорыв некоего внутрен­него объекта в его замкнутый мир (встреча в метро и ее последствия для терапии).

Я позволю себе задержаться на том, что последовало за этим исключительным моментом проработки (который, впрочем, занял много времени), чтобы сообщить, что Франсуа с тех пор стал с болью говорить о том, что отказаться от сцены с портным для него означает признать свою историю, что он существовал еще до тринадцатилетнего возраста, что он является сыном своей матери и своего отца; что для него это совершенно невозможно, что этим он низводится до «быть как все», войти в «норму», то есть не существовать вовсе, и что в конечном счете это заставляет его отречься от некоего семейного романа, который он внезапно вспо­минает (или по крайней мере впервые рассказывает), — семейный роман, впро­чем, совершенно банальный, где, как водится, он не был сыном своих родителей, но узнал об этом незадолго до сцены с портным¹.

Было достаточно просто ему показать, что, заменив сначала своих родителей, он затем и сам изменился в зеркале портного.

С тех пор течение анализа заметно изменилось, главным образом в том, что Франсуа смог отказаться на более или менее длительное время от абстрактной и спутанной речи. Он обнаруживает некоторые воспоминания о своем раннем детстве, в частности то, что мать любила его одевать, а также придавала большое зна­чение своим собственным туалетам, часто их меняла. Что касается отца, то его Франсуа припоминает главным образом через призму собственной робости, сла­бости и страха увидеть его умирающим. На самом деле «абсолютное тело» Фран­суа и бестелесность его аналитика были весьма эффективной и незыблемой га­рантией по отношению к тому, что его отец, мать и он сам принадлежат к числу смертных.

Остановим наше описание на этом, хотя в последующем анализ значительно обогатился, благодаря тому, что у Франсуа обнаружились способности к невротическому функционированию. Продолжение анализа, все еще трудного и сомни­тельного для обоих участников, приняло более традиционные рамки. На этом этапе Франсуа задается вопросом о том, не приходит ли он к своему

¹ Было бы интересно в другом месте провести дифференциальный анализ этого «воспо­минания» с «экранными воспоминаниями».

535

аналитику, чтобы его одевали, как в свое время он предоставлял это делать матери.

Это наблюдение, чрезвычайно сжатое и упрощенное, позволяет, тем не менее, выделить несколько положений, важных для наших дальнейших рассуждений. Прежде всего, в диагностическом плане важно отличать психическую организацию Франсуа от шизофренического расстройства, о котором нельзя было не ду­мать. Хотя и имеются определенные элементы в пользу данной гипотезы, как нам кажется, не следует за нее держаться, дабы не расширять чрезмерно рамок этой нозографической концепции¹.

На самом деле на настоящий момент мы не можем определить высказывания Франсуа как бредовую конструкцию в собственном смысле слова, которая бы создавала новую реальность вместо той, невыносимой, что была полностью вытесне­на. Если Франсуа и провозглашает постоянно «абсолютное тело», отказ отграни­чить себя от другого значимого лица и отрицание телесности у них обоих, что экономически необходимо для его равновесия, он не оказывается вовлеченным в эти переживания в такой степени, чтобы это критическим образом изменило его восприятие реальности вне психоаналитического кадра. Помимо того что мы не обнаруживает симптомов диссоциативного процесса, здесь отсутствует и овладе­ние объектом, столь характерное для шизофрении. Франсуа его опасается, но не ощущает как нечто реализованное².

Нам известно очень мало о поведении Франсуа, за исключением того, что он сообщает во время сеансов, но мы склонны думать на основе этих немногих элементов, что способ его существования достаточно «банален», для того, чтобы его психическая дезорганизация не бросалась в глаза и не была серьезной помехой (в настоящее время он работает, и его профессиональная активность предпола­гает наличие достаточно последовательного и в определенной степени свобод­ного психического функционирования). Мы полагаем, что, несмотря на присут­ствие интенсивной тревоги, расплывчатость речи с отдельными неологизмами, на которые указывалось выше, здесь не усматривается глубокой, хаотической дезорганизации психики. Нет здесь и своего рода реорганизации в рамках достаточно структурированной бредовой активности, которую можно было бы отнести к ши­зофрении.

Экономическая ценность, которую представляет застывшая, с постоянством воспроизводимая сцена с портным, так же как фантазм об «абсолютном теле» и отсутствии общности между ним и другими смертными, заключается именно в очень своеобразном защитном обустройстве,

¹ Возможно, что в течение подросткового периода он пережил период неуверенности, близкий к инициальному этапу шизофрении. Его можно лишь заподозрить, но вовсе не считать причиной последующих рубцовых изменений. Можно задаться также вопросом об эволюции детского психоза или препсихоза.

²Надо было бы также проводить дифференциацию с истерией. Мы этого не делаем здесь, чтобы не усложнять данную работу. Кроме того, нам кажется достаточно очевидным, что организация Франсуа не может быть отнесена ни к истерии страха, ни к конверсионной истерии. Можно было бы обратиться к «истерическому психозу», однако это понятие, как нам кажется, не привносит ясности. Не следует, однако, пренебрегать истерическим потенциалом этого молодого человека.

представляющем своего рода осознанную фантасмагорию, Оно предназначено удерживать все конфликты в вытесненном состоянии и обеспечивать гедонистическое удовольствие, исходящее из некоторого убеждения, которое сродни бреду, по которое остается, тем не ме­нее, в рамках желаемого и возможного и не превращается в реальность.

Иначе говоря, мы не думаем, что Франсуа действительно верит в то, что у него нет иного тела как «абсолютное», в то, что аналитик не существует материально и телесно, или в то, что у него не было истории жизни до тринадцатилетнего возраста. Но, если бы это было возможно — в чем он на самом деле далеко не уве­рен, — он смог бы уклониться от эдипова конфликта (и он это упорно пытается делать, когда говорит, что не рожден от отца и матери, забыл, как мать любила его одевать и что именно она придавала большое значение его одежде, что отец его был незаметным и болезненным и т. д.). Он как бы сам себя сделал (появился ни свет в результате «истории с портным») и, избежав рождения, в отличие от роди­телей и аналитика, он не обречен на смерть. В конце концов, он не похож и на других людей (он не относится к «норме»).

Становится ясно, какую важную роль играют его мегаломания и удовольствие от самовоспроизведения и как эта воображаемая возможность, выраженная резко, но без глубокого убеждения в ее реальности, помогает ему сохранить элементы невротического функционирования: тревога, которая, несмотря на ее интенсив­ность, не становится поглощающей, страх перед гомосексуальностью, неловкость от отсутствия отношений с себе подобными, своими родителями, своими сестра­ми и братьями — все эти элементы с достаточной очевидностью свидетельствуют о бессознательном возвращении вытесненного. В конечном счете, неизменная сцена с портным, превратившаяся, по его собственному выражению, в фетиш, приходит для того, чтобы заместить своего рода семейный роман. Этот продукт невротического уровня был создан до того, как он оказался вынужден прибегнуть к своей сознательной фантасмагории, за которую он ухватился и которая, впро­чем, ему позволила не впасть в безумие. По его собственным словам, после сцепы с портным он больше не чувствует себя совершенно потерянным в зеркале, он становится другим и не хочет знать, кем он был раньше.

Этот тип организации, который мы описали у Франсуа, нам представляется чрезвычайно типичным для «холодного психоза», при котором наблюдаются отрицание, выраженное расщепление Я, а также отсутствие перестройки на бредо­вое решение проблемы с присущими ей систематизацией, стабильностью и дезорга­низацией. Мы видим также использование фиксированных фантазий, практически застывших, что позволяет завуалировать конфликт с родительскими имаго и при­дать объекту особый статус благодаря его размытости.

Кроме того, в данном наблюдении хорошо просматривается сходство с тем, что Фройд описал как перверсию, если понимать под этим термином не столько сексуальные перверсии в узком смысле, сколько первертную организацию. Об этом свидетельствуют два других тесно связанных понятия, которые мы обнаружива­ем при описании случая, наряду со столь характерными отрицанием и расщепле­нием. Прежде всего, это особая манипуляция своим аналитиком, та легкость, с ко­торой Франсуа выражает свой садизм, как бы не замечая его присутствия или подвергая тяжелому испытанию своей речью (и все это без

537

чувства вины). Во-вторых, это мастурбационное наслаждение, тоже полностью лишенное чувства вины и конфликтности, где есть место лишь некоторому чувству стыда или, скорее, ощущению нарциссической недостаточности.

Здесь нам хотелось бы выделить из обильного клинического материала особые моменты, освещающие трансферентные, точнее, пре-трансферентные отношения с аналитиком, наблюдавшиеся в течение длительного периода, который предшествовал изменению его психической экономики.

Если нам удалось показать, что сцена с портным имеет ценность фетиша, который поддерживал нарциссическое постоянство и долговечность Франсуа (с того момента, как он сам себя породил), то теперь необходимо остановиться на тех особых формах инвестиции аналитика, которые доминировали в начале терапии и сохранялись достаточно долго в последующем. На самом деле Франсуа испы­тывал необходимость видеть в своем аналитике что-то вроде удвоения самого себя, но без тела и возраста, благодаря этому — неизменного, вечного, что он по­стоянно проверял, не отдавая себе в этом отчета, посредством исключительной регулярности сеансов. Образно говоря, он приходил потрогать своего аналитика, как трогают деревянное из суеверных соображений, без развития обсессивности в собственном смысле слова. Аналитик, таким образом, приобрел ценность фетиша — талисмана, который получает эту функцию благодаря могуществу Фран­суа, но одновременно является хранителем нарциссического постоянства своего создателя. Именно поведение аналитика, сумевшего смириться с этой формой от­ношений и отказаться от интерпретаций, которые в принципе можно было бы сде­лать в плане дифференциации и проработки имаго, позволило Франсуа со вре­менем почувствовать себя достаточно безопасно в своем нарциссизме для того, чтобы перейти к менее регрессивному психическому функционированию и бла­годаря этому установить настоящие переносные отношения в регистре материн­ского имаго. Можно сказать, что в действительности аналитик вел себя как мать — гарант нарциссизма, о которой писал Винникотт.

На самом деле речь Франсуа, обусловленная в значительной степени регрессирующей функцией психоаналитической ситуации, соответствовала тому, что обычно связывается с совокупностью мать-ребенок, доминирующей на началь­ных этапах организации психического аппарата. Именно исходя из этого уровня нам хотелось бы сделать несколько замечаний теоретического характера, касаю­щихся организации фетишистского отношения к объекту, которую мы обнару­жили у многих других пациентов, и в этом плане случай Франсуа представляется весьма типичной иллюстрацией¹.

Нам могут здесь возразить: то, что мы называем фетишистским отношением к объекту, есть не что иное, как проективная идентификация, описанная М. Кляйн. Эти понятия действительно очень близки, за исключением того, что при фетишистском отношении добавляется фактор, определяющий неизменность и неодушев­ленность объекта, что придает уникальность данному феномену. Ни один из этих двух элементов, ни увековечивание, ни превращение объекта в неодушевленный предмет, не включены в концепцию проективной идентификации.

¹ Мы обнаружили этот феномен также на определенных этапах анализа пациентов с неврозом характера.

Кроме того, аналитик не воспринимается как вместилище, куда проецируются влечения пациента; гораздо в большей степени он становится объектом, на который направляются тревога и «неопределенные желания»,

Мы не можем не отметить близость феномена с описанной Фройдом нарциссической идентификацией, которая здесь имеет менее яркие проявления, развивает­ся в противоположном направлении и в более усложненном варианте. Действитель­но, Франсуа не присваивает себе качества объекта-аналитика. Он ему приписывает качества, которыми наделяет самого себя: бессмертность, уникальность, бесплот­ность. Точнее, он очень хочет обладать этими качествами и в последующем, прове­ряя их существование вне себя, он как бы становится способен их заимствовать.

Все эти элементы нам представляются весьма специфичными и взаимосвязанными, что позволяет говорить об особой модальности функционирования Я, яв­ляющейся новым словом в психоаналитической клинике и метапсихологии, что определяет и особые технические подходы.

Для того чтобы метапсихологически обосновать описанное выше фетишистское отношение, нам необходимо вернуться к гипотезе, которую мы уже выска­зывали с Жаном Кестембергом в нашем докладе на 26-м Конгрессе психоанали­тиков стран романских языков¹, а затем представили в более развернутом виде в монографии «Голод и тело»², которая касается вопросов формирования Себя (Самости) (Le Soi)³.

Таким образом, здесь мы лишь уточним то, что уже было достаточно подробно представлено.

Мы полагаем, что представление о Себе, Самость, является первой организованной конфигурацией психического аппарата, которая проистекает из совокупности мать—ребенок и является ее преемником. Она выражает то, что на уровне субъекта (который одновременно является объектом для матери) принадлежит ему уже на самых начальных этапах развития, когда еще не установилось различие между субъектом и объектом. Это означает, что объектное отношение имеет место уже на уровне первичного аутоэротизма, на уровне организации нарциссического посто­янства, так как субъект-ребенок является объектом для своей матери, и ее фантазматическая активность модулирует начало его психической организации⁴.

539

Самость, таким образом, представляет собой такую психическую организацию, где ребенок способен к разрядке, к проявлениям возбуждения и одновременно обладает способностью к самоуспокоению, действующим как в присутствии, так и при отсутствии матери. Иначе говоря, речь идет об аутоэротической организации, которая содержит объект, не получивший самостоятельной репрезентации и не воспринимаемый как нечто отдельное. Объектное начало в этой психической конфигурации происходит из совокупности мать—ребенок, где ребенок является объектом для своей матери.

Психический аппарат и способность к галлюцинаторному воспроизведению удовольствия организуются вокруг этой первичной конфигурации Себя¹.

На этом уровне Самость, строго говоря, не является для ребенка объектом представлений, но отсюда берут начало некоторые чувства и аффекты, которые не идентичны тому, что исходит от матери или внешнего окружения. Этим предвосхищается разграничение между Я-сам и объектом еще до того, как образуется внутренний объект как таковой (то есть отличный от субъекта) и будет сформи­ровано родительское имаго, которое внутри Я постепенно подвергнется дифференциации. Самость не следует идентифицировать с Я, которое остается организу­ющей инстанцией, однако в недрах этой инстанции она представляет источник ощущения самого себя².

Кроме того, эта психическая конфигурация, которая не смешивается ни с Я, ни с объектом, присутствует постоянно на протяжении всей жизни. Она не является очерченным образованием, а представляет собой скорее место, откуда берут начало чувства и аффекты, переживаемые особым образом и, вероятно, не осознава­емые как таковые даже при их вербализации³; они могут развиваться в различных направлениях и играют более или менее важную роль в экономике психического

аппарата в зависимости, с одной стороны; от условий существования, с другой от вариантов психической структуры,

Обнаруживаемая скорее по своим аффектам, о которых мы говорили выше, Самость представляет нарциссическую непрерывность субъекта в недрах аутоэротического обустройства, где объект, лишенный репрезентации и неуловимый, как бы лишь намеченный пунктиром, может постоянно манипулироваться субъектом.

Одним из продуктов Самости является удовольствие от собственного функционирования, первичным выражением которого можно считать галлюцинаторное удовлетворение. Оно становится важной составляющей психического аппарата, но я не стану на этом задерживаться, так как мы об этом подробно писали в цити­рованном выше докладе.

Кроме того, Самость включается в процесс «персонализации», описанный Рекамье, который обращал особое внимание на структурную динамику в ходе эво­люции. В определенной степени Самость принимает участие и в формировании Идеала Я, поскольку он сверхдетерминирован удовольствием от собственного функционирования, множественными представлениями субъекта о своем теле и ощущением самого себя, которое их поддерживает, иначе говоря, организованной репрезентацией себя, формирующейся в ходе развития и способной к изменению.

Фетишистское отношение к объекту, которое было описано выше, также является одним из продуктов Самости и вносит свой вклад в организацию Идеала Я, Если обратиться к языку метафор, то посредством Самости субъект выталкивает объект из себя вовне¹, но так как объект не отграничен от него самого, внешний мир оказывается не чем иным, как его собственным.

Э тот объект-фетиш не является зеркалом субъекта в том смысле, что он в нем себя не разглядывает; скорее это внешнее удвоение субъекта, посредством которо­го тот проверяет и свое существование, и свое соответствие идеалам (соответствен­но, объект становится носителем мегаломании субъекта и приобретает нетленный характер). Это удвоение имеет, как было показано выше, характер застывший, вечный, внетелесный и позволяет психотическому субъекту сгладить излом, вызываемый простым существованием внутреннего объекта, который для него связан с угрозой овладения, либо с обрывом нарциссической непрерывности.

Эта модальность отношения с внутренним объектом, который не создан как таковой, помещается вне субъекта, но одновременно репрезентирует его, представляет собой одно из тех тупиковых устройств, куда оказывается заключенным каждый индивид — носитель психоза. Более того, мы полагаем, что в значительном

¹ Отметим здесь определенное сходство с процессом исключения, описанным Ракамье. Сходство относительное, поскольку автор ссылается на организованный внутренний объект, тогда как мы занимаемся объектом, включенным в Самость и ощущаемым субъектом как часть самого себя. С другой стороны, здесь существует и некоторая близость с процессом экстернализации, предложенным Анной Фройд и Юдит Кестенберг. Разница, од­нако, весьма значительна, так как авторы основываются на экстернализации Сверх-Я, проецируемом вовне, тогда как процесс, который мы описываем, происходит значительно раньше организации Сверх-Я, наследника Эдипа. Позиция Юдит Кестенберг на этот счет нам представляется более нюансированной и комплексной, чем позиция Анны Фройд.

541

количестве случаев, как и в примере с Франсуа, эта особая модальность отношения к объекту позволяет сэкономить на бредообразовании (что придает ей защит­ную и гедоническую ценность) и избежать катастрофической дезорганизации.

Однако не только у психотиков мы обнаруживаем способность к фетишистскому объектному отношению. Если при детском аутизме его экономическая цен­ность представляется очевидной и позволяет лучше понять устрашающий мир ребенка, нам кажется, что не существует такого индивида — как бы стабильна ни была его психическая организация, — который в тот или иной момент своего су­ществования не мог бы в этом найти спасения, либо просто прибегая к талисма­ну, либо в более сложной форме. Это позволяет предположить, что в ряду объек­тных отношений организуются и сохраняются чрезвычайно ранние модальности, установившиеся еще в недрах первичного аутоэротизма, когда объект включен и субъект, не отграничивается от него, может быть отторгнут, вытолкнут вовне и хранить статус нарциссического гаранта субъекта. В каком-то смысле здесь мож­но обнаружить внутри самого субъекта функцию «матери-носительницы», опи­санную Винникоттом. Ее внутреннее отражение, без имени и четкого образа, не может быть утеряно, каким бы сильным ни был аффект ненависти или потенци­альные разрушительные тенденции субъекта. Оно не будет также разрушено чув­ством любви; любовь и ненависть окажутся неопределенным образом смешанны­ми в этой проекции вовне внутреннего возбуждения субъекта.

Эта способность к отношениям аутоэротическим и одновременно объектным по отношению к внутреннему объекту, проецированному вовне, по-видимому, не что иное, как возврат к точке фиксации в недрах психического аппарата, к которой субъект может обращаться во время регрессии — либо временной, либо очень рано стабилизировавшейся: временной, как, например, при психической травме или в ходе психоаналитического лечения; рано стабилизировавшейся, как это бывает, например, при психической анорексии. В тех случаях, когда происходит преждевременная стабилизация, речь идет, очевидно, о расщеплении Я, где обмены с внутренним объектом и отношения с объектом-фетишем оказыва­ются разделены. В результате этого, однако, появляется и возможность «сво­бодного» функционирования Я в довольно значительном секторе, даже способ­ность к установлению относительно сохранных отношений с объектами, которые, казалось бы, представляют имаго, но которые на самом деле оказываются лишь слабым отражением, отблеском образа. Это, по-видимому, то, что наблюдается в слу­чаях «холодного психоза».

В конечном счете, фетишистские объектные отношения и связанное с ними представление о Самости представляют форму существования, одновременно близкую и отличную от нарциссического мира, близкую с экономической точки зрения, по инфильтрированную объектными отношениями, которые это существова­ние организуют уникальным образом.

Важно подчеркнуть, что в этом нам видится основа фантазмов о слиянии со своей матерью, постоянно наблюдаемых в клинике, а также возможность теоретического осмысления симбиотических отношений с матерью, отличного от того,, что было предложено М. Малер.

В зависимости от возраста, внешних обстоятельств и различной психической организации Самость и внутренний объект находят в недрах Я некоторую форму

обустройства, позволяющую избежать столкновения с эдиповым конфликтом, который драматическим образом уже вписан и который для некоторых субъектов и в определенные моменты оказывается недоступным для проработки. Бегство назад, вплоть до аутоэротического функционирования, которое в некоторой степени дополняется безымянным объектом, как нам кажется, позволяет совершить весьма полезную для выживания субъекта трансакцию, благодаря чему удается уменьшить интенсивность тревоги или полностью сиять ее. При этом в наиболее благоприятных случаях присутствует своеобразное наслаждение от триумфа — некая доля удовольствия, без которого жизнь психического аппарата невозможна, В других случаях это же триумфальное наслаждение может привести к свое­образному опьянению бессмертием, которое заканчивается «Геростратовым суици­дом». Тогда объект-фетиш оказывается сметенным, и остается лишь наслажде­ние от ощущения собственного бессмертия.

В заключение следует подчеркнуть, что концепция Самости и представление о фетишистском отношении к объекту неразрывно связаны с различными модальностями нарциссических инвестиций. Это обогащает наше понимание сложной концепции первичного нарциссизма, как в плане его структурирующей ценности, так и в отношении его разрушительных аспектов. По мере того как несоразмерность нарциссических инвестиций нарастает и экономически стабилизируется в своей не­подвижности, он удушает субъекта, замыкая его на самого себя и стирая полно­стью все следы существования объекта.

Кроме того, наше понимание фетишистского отношения к объекту предполагает терапевтическую технику, которая бы признавала потребность пациента в такого рода отношении и терпеливо создавала условия, необходимые для разви­тия подлинной трансферентной организации, достаточно управляемой, хотя и не­избежно весьма закрытой. Благодаря этому, как показывает наш опыт, становится возможным развитие иных отношений с окружающим миром, менее вредных и устрашающих, чем непоколебимое нарциссическое замыкание в себе.

543

Поль Ракамье

С ТРАДАТЬ И ВЫЖИВАТЬ В ПАРАДОКСАХ

Их душевные раны истекают кровью в безмолвии. Они претерпели такие крушения Я, что само их страдание сокрушено. Они выбираются из них душевными калеками.

Они чуть было не погибли. Тем не менее, они живы. Живые, но не по-настоящему; чувствуется, что они не от мира сего.

Они приходят к нам, укрытые попоной защит и множеством психотических нарушений, иногда наоборот — в Я без кожи, имея, что сказать, только о своем несчастье жить, и от этого еще более трогательные. Иногда они появляются съежившимися в себе самих, как если бы они стыдились своего собственного страдания. К тому же они его совсем не осознают, настолько оно остается темным и не­уловимым. Можно было бы подумать, что больше всего они боятся оказаться лицом к лицу с бездонной пропастью или же утратить так бережно охраняемое сокровище, ставшее для них почти недоступным.

Они приходят, почти ни на что не надеясь. Мы их встречаем, чувствуя тень темной тревоги. Верно, что непросто идти рядом с теми, кто выжил.

Сможем ли мы изменить что-то в нашем психоаналитическом понимании, чтобы принять их полностью?

Раны

Есть пациенты, о которых мы спрашиваем себя, как им удалось выжить. Они не являются теми, кто страдает открыто, за ними не признают явных травм (Racamier, 1989), ни даже «травматоза» (Carel,1990). Эти пациенты были поражены незамет­но и в их либидо и в их нарциссизм сразу.

Обработка бездушной машинерией задела их сущностную потребность в нарциссическом утверждении, элементарное удовлетворение которой необходимо для самой организации Я. (Они претерпели то, что я называю «специфически­ми фрустрациями Я» (Racamier, 1979, 1991).)

Будь то материнские «поблажки», слишком продолжительные, чтобы позволить Я поддерживать свою собственную непрерывность нарциссического инве­стирования; будь то трудные для усвоения, в силу своей неустойчивости, мате­ринские объекты, которые я именую «двуликими» и от которых попеременно веет то теплом, то холодом, так что никакая связь не может быть ни понимаемой, ни даже воображаемой; будь то настойчивое навязывание

неразрешенных дилемм; будь то иррациональная передача непроработанного траура; будь то раннее нарциссическое и сексуальное соблазнение; во всех этих невидимых случаях и во множестве других, Я, находящееся в процессе формирования, ввергается в состо­яние страдания. Тогда как сам процесс его нарциссической подпитки и его примыкания дает сбои, Я перегружается еще и невыполнимыми задачам и. Ни вытеснение, ни амбивалентность, ни даже расщепление, что входит в ранний «инструментарий» Я, не способны противостоять таким требованиям (Racamier, 1991).

Способность Я оказывается превышенной (мы называем «способностью Я» пространство, занимаемое Я, и бремя того, что оно способно «переработать»),

Душа оказывается заполненной тем, что Ф. Тюстэн назвал «черной дырой». Она находится в состоянии страдания. Я употребляю понятие страдания Я в значении, близком к тому, когда говорят о муках организма. Это органическое страдание может оставаться диффузным, глобальным, немым; скорее, можно было бы думать о некоей нехватке жизни, чем об излишке мучений. Организм страдает, когда он по­ставлен перед задачей, которую не может разрешить теми средствами, что имеются в его распоряжении; ему не хватает глюкозы, эритроцитов, кислорода; он перепол­нен ядами, мочевиной, молочной кислотой и т. д. Возможно, он и получил слишком много ран, но доминирующим является всеохватывающее страдание.

Становится очевидным, что тайные раны Я, скрытые страдания души взывают к предельному вниманию не только клиницистов и терапевтов (именно этой задаче, в частности, уже посвятил себя, и очень своевременно, Ж. Бегуэн (1979, 1990)), но и исследователей-теоретиков.

Ко второму принципу психической жизни

Из точки, к которой мы подошли, мне необходимо совершить метапсихологический поворот; он будет коротким, и я представлю только его основные линии. Дей­ствительно, усилие души, борющейся за свое собственное выживание, может быть настолько велико, что побуждает нас предложить гипотезу о принципе выжива­ния или выживаемости, который действует в недрах психической жизни.

Выживаемость обозначает принцип, которому душа следует и согласно которому работает над собственным выживанием. Само собой разумеется, что такой принцип сможет обрести свой смысл, свое место и свое действие только в соот­ветствии с принципом удовольствия и в дополнительной оппозиции к нему.

В конечном счете, будет понятно, что выживаемость работает не только и не просто над выживанием: быть — это не постулат, это — продукт; это результат от­крытия объекта и себя, порождения смысла и того, что мыслится, установления пространства собственной экспансии. Именно в этом заключается выживаемость, Но мы уже улавливаем то, что вскоре проявится отчетливо: невозможно найти объект, не потеряв его, невозможно обнаружить способность к мышлению, не столкнувшись с непостижимым, невозможно расти, не ставя себе ограничений, Поэтому понятно, что выживаемость не существует без противодействия.

Что касается источников действующих сил, нынешняя теория предпочитает те, которые работают на принцип удовольствия, чем те, которые работают на принцип выживания: разумеется, что для выживания используются инстинкт

545

самосохранеиия, аутоэротизм, либидо Я и нарциссизм жизни, но вопрос слишком обширен, чтобы его здесь обсуждать.

Страдание Я угрожает именно выживанию души. И именно на свое выживание это Я бросит отведенное ему количество энергии. Перед лицом жизни обна­руживается притаившаяся не-жизнь. Перед лицом выживаемости — уничтоже­ние. Не стоит ли предположить, что принцип выживаемости тоже имеет неизбежное следствие, которое находит свое выражение в принципе уничтожения? Вот и вы­явился так называемый дополнительный принцип, который мы уже отмечали. Основные работы, начиная с Фройда, свидетельствуют о том, что метапсихология этого двойственного принципа (главным образом нарциссического, и жизни, и смерти) полностью готова.

Еще одно, но важное уточнение: если душа страдала не много, принцип двойственности работает гибко: объект создается, реальность формируется, удоволь­ствие обретается, границы устанавливаются. (Это то, что я называю «достаточно умеренным анти-Эдипом».) Но когда душа подвержена болезни, тогда механизмы выживания, сами по себе склонные к могуществу, достигают поистине всемогу­щества; похоже, одна только мобилизация нарциссического всемогущества спо­собна обеспечить выживание Я, которому угрожает гибель. Тогда-то и начинают свирепствовать защиты. Попробуем показать их ближе.

Защиты выживания

И вот когда либидо вливается в источник возбуждения, когда реальность служит моделью для установления границ, когда тревога исходит от переполнения, которое (если оно не переливается через край) является сигналом, когда, наконец, объект уже открыт и реальность установлена, здесь и выходит на сцену удоволь­ствие, за которым как тень следует реальное. Но когда Я еще не сформировано, когда его еще нужно оберегать, когда объект ускользает, а тревога является еще тревогой не-жизни и может находить свою кульминацию в психической агонии (Racamier, 1985), тогда-то как раз и начинает играть главную роль выживаемость. Если же поиск удовольствия и утоление желания не слишком затруднительны для осознания — поскольку они развертываются и протекают в длительности, — то про­цессы порождения и сохранения Я сопряжены с трудностями другого рода — веро­ятно, оттого, что здесь длительность развертывается отнюдь не однонаправленно, а имеет свободу развертываться и в противоположном направлении.

Впрочем, слишком просто было бы сказать, что Эрос стоит на службе у выживаемости, а Танатос — у его противоположности. Другой, не менее вредной, ошиб­кой было бы сказать, что принцип исчезновения вытекает из самодеструкции. Исчезновение не менее значимо для Я, чем его выживаемость (см. по поводу анти-Эдипа дополнительные источники по самопорождению и вырождению). Я бы даже без особых колебаний пошел дальше и сказал, что страдающее Я — это Я, выступившее за пределы выживаемости и исчезновения одновременно: это — Я, которое не терпит исчезновения без риска саморазрушения; бессонница и неспо­собность видеть сны указывают на это нетерпение.

Что же касается экономики: так же, как есть различные экономики удовольствия, и в них существует патология (в неврозах и в эротических перверсиях), так же существуют и различные экономики выживаемости,

и в них тоже есть свои собственные патологии (в психозах и в состояниях «парапсихотического» стра­дания). Выживаемость мобилизуется под давлением различных сил: либо интенсивно в ситуациях замешательства, где душа, подвергающаяся опасности, должна защищать свое существование, либо в универсальной ситуации (менее драмати­ческой, но не менее акробатической) открытия себя, где душа в родах обретает свое существование. (Именно этот конфликт происхождения, порождающих Я, мы пытались обрисовать, исследуя Анти-Эдипа.)

Эти новые уточнения о целях, биполярности и об экономике выживаемости позволяют нам ввести избирательные (элективные) механизмы защиты,

Большинство из них хорошо известны, мы о них уже упоминали. Даже если они встречаются в смягченной форме в наиболее обычных контекстах, то здесь они представляют общие закономерности выдающимся образом.

Они имеют тенденцию мобилизовать душу целиком и полностью: действительно, они трудятся над делами жизни и смерти.

Они действуют выбросом, экспортом (как мощная проекция и сильная проективная идентификация) и ампутацией (как расщепление и отрицание); чтобы спасти себя, душа освобождается от всего, что ее переполняет и могло бы ей угро­жать; чем больше она чувствует угрозу, тем больше она выбрасывает. Она дохо­дит до того, что лишает себя некоторых своих частей, даже многоценных частей. Получается так, что «разум», «реальность» выбрасываются за борт; именно тогда явное «безумие» появляется в наиболее выпуклом виде: средством спасения души избирается точка ее гибели: связность вторичного процесса мышления при­носится в жертву выживанию; и если как раз само мышление представляется как смертельная угроза, то — долой мышление!

Вот и появляется новый штрих: механизмы выживаемости мобилизуются главным образом в порядке срочной необходимости. Насколько редко они приводят к компромиссам (где каждая из противоположных сил находит свою выгоду), настолько же редко они используют оптимальные подручные средства, подходящие к обстоятельствам, которые в большинстве случаев могут быть дополняющими.

Последняя черта: элективные защиты выживаемости имеют общее свойство — настойчиво используют окружение; они работают не только внутри, они работают между внутренним и внешним; именно окружению (выбранному, найденному и обозначенному тотчас же, как был создан фантазм, и даже раньше, чем ом действительно был создан) предназначается помещать в себя проекции, подтверж­дать отрицания, вбирать в себя безумие.

Один из методов спасения души, которая находится в опасности, объединяет все описанные ранее особенности; он их даже превосходит. Верно, что среди всех прочих этот метод самый сложный; способный отвечать на удар в случае срочной необходимости, он также способен организовываться в длительности и таким образом «сохранять устойчивость на большой скорости»; он направлен на спасение души, но умеет действовать на обнаружение себя, он способен мобилизоваться целиком, но также и работать избирательно. Кажется, что ему лучше, чем какому-либо другому методу, удается комбинировать выживаемость и исчезновение.

Самое время представить образ действий этого шедевра души: парадоксальность.

547

О парадоксах

Теперь введем регистр парадокса, Пожалуй, мы научились его узнавать. Но дело состоит в том, чтобы уметь полностью использовать его выгодные свойства. Действительно, если парадокс обозначает особую психическую формацию, то понятие парадоксального характеризует главную модальность организации психической жизни (то, что я называю парадоксальностью). Парадоксальное распро­страняется и на психическую жизнь индивида, и на жизнь и отношения целой семьи или группы. Наконец, если парадокс играет свою партию в юморе, то все же с наибольшей силой он проявляется в оппозиции к самым катастрофическим страхам: к смертельной опасности для души.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ

Панорама, которую мы только что обрисовали, позволяет думать, что парадокс есть везде и, как следствие, нигде. Поэтому нужно вернуться к некоторым базовым определениям.

Строго говоря, парадокс определяется как «психическое образование, неразрывно связывающее между собой и непрерывно отсылающее одно к другому два предложения или наложения, которые несовместимы, но, тем не менее, не противопоставлены» (Racamier, 1978, 1980).

То, что следует отметить в этом определении (где не составит труда представить, что термины были достаточно тщательно взвешены), это — и сложность данного психического образования, и его замечательное своеобразие. Я бы осмелился утверждать: ничто на него не похоже. Парадокс — есть ли это амальгама? Ничего подобного: тер­мины, которые он объединяет (например, близко/далеко, живой/мертвый, да/нет и т. д.), решительно противоположны. Вводит ли тогда парадокс категорическую оппозицию, абсолютное разногласие? Ничего подобного: если термины несовме­стимы, то они еще не противопоставляемы: ни амбивалентность и ее компромиссы, ни расщепление или диссоциация и их изломы здесь неуместны. Не дает ли пара­докс возможность бескровного и непротиворечивого сосуществования на первый взгляд противоположным (логическим или фантазматическим) утверждениям (как это просматривается с очевидностью в двусмысленности объекта, называемого пере­ходным, который, по общепринятому мнению, считается за свой и не-свой)? Вовсе пет: «предложения» не соседствуют, не являются срединными, общими, они непре­рывно отсылаются одно к другому («если это мое, то, значит, и твое — да нет же, по­скольку твое есть мое...» и т. д.). В конечном счете, получается, что парадокс есть то, что организует неразрешимость. Нужно ли тогда оставить поиск, который оказывает­ся, по существу, невозможным? Вовсе нет: парадокс, лишь бы он был окончательно завершенным, продолжает вписываться в отношении зависимости, чью блокировку он обеспечивает, запрещая, чтобы его избегали: удивительная загадка, неизбежная и неразрешимая одновременно.

О парадоксальном

Нет единого пути, который привел бы к парадоксальному, их много.

Мы могли бы, как только что это сделали, указать тот, который исходит из глубин нищеты Я. Парадокс принимает эстафету дискредитирования, навлекаемого на себя раздавленным, запутавшимся, расщепленным Я. Приходит ли он, чтобы нанести атому Я неотвратимый удар?

Можно так считать; и можно здесь заметить утонченный метод дисквалификации Я, когда его видят обложенным этими, по существу, неразрешимыми загадками, о которых мы сказали; они приходит дис­кредитировать одно за другим средства, которые Я обычно использует для пере­работки этих задач; с одной стороны, эта загадка бросает вызов всякой логике и впоследствии ведет к демобилизации системы вторичного процесса, и, с другой стороны, она апеллирует с предельной настойчивостью к здравому смыслу, чтобы сделать бесцельным, тщетным переход через аффект, фантазм, сновидение или лю­бой другой путь, присущий первичному процессу. Можно было бы подумать, что па­радокс в недрах психики, играя одним регистром против другого и vice versa, вместо того, чтобы их объединить, парализует и тот и другой, нанося, таким образом, двойной удар и ведя Я к вращению вокруг себя, как это делает волчок, так что Я не имеет больше такого драгоценного средства, как попросить милости, говоря: «Чур, меня!».

Тем не менее, если действительно верно, что парадокс через этот род двойной игры, чью стратегию я только что набросал, продолжает выматывать Я в достаточно изощренных пытках, он умеет также незримо в опасности работать над вы­живанием: против разгрома Я парадокс выстраивает крайне мощную защиту,

Наиболее забавную иллюстрацию этого мы находим в юморе. (Изучая именно эту сторону юмора, я предпринял в свое время (Racamier, 1973), впервые во Фран­ции, психоаналитическое исследование парадоксального регистра.) Не случайно, что смерть и выживание здесь эксплицитно поставлены под угрозу. Фройд хоро­шо понимал, что в юморе Я притворяется, выказывая себя слабым, чтобы, в конеч­ном счете, насладиться своей победой. Именно на двойном основании выживае­мость играет свою партию в юморе: Я ставится под угрозу и оказывается рядом с точкой тупика прежде, чем опомнится, подобно самолету, выходящему у самой земли из головокружительного пике на последнем ресурсе. Недавно я сравнивал этот юмор с человеком, которого смерть не берет. Исполненный парадоксального мышления, юмор, этот сублимированный отпрыск принципа выживаемости и ис­чезновения, тонким и забавным способом инсценирует смерть и выживание души,

И еще мы могли бы, погружаясь в самые глубины души, подойти к парадоксу, основываясь на происхождении Я, ибо все говорит за то, что Я возникает из основополагающего парадокса, который можно было бы квалифицировать как самородный, точно так же как называют металл — золото, серебро, медь — самород­ным. Если его сформулировать в словах без риска упустить суть, то получится, что самородный парадокс состоит в допущении, что объект обнаруживается раньше, чем он найден. Помним ли мы, однако, что в порядке выживаемости поток длительности не подчиняется с необходимостью своим обычным изгибам? Наше происхождение соткано, конечно, из натурального и самородного парадокса (Racamier, 1990).

Не нужно этому удивляться: мы будем находить парадокс каждый раз, как толь­ко будет патетически подниматься вопрос о происхождении.

Парадоксальность. Три регистра парадоксального

То, что мы замечали до сих пор как последовательность, теперь обнаружит свою связность. Уже очевидно, что парадокс, взятый изолированно, — это только фраг­мент психической жизни; он нас больше интересует как модель, нежели сам по себе;

549

как модель функционирования системы, которую я предложил назвать парадоксальностью.

Парадоксальность, как мы уже знаем, определяет сразу и способ мышления, и защитный строй, и способ отношения, которые соответствуют друг другу, и общей моделью которых является парадокс.

С того времени, как я начал работать над выстраиванием этой клинической концепции, поддерживая ее психоаналитическое значение, именно данная работа позволяет показать парадоксальность в качестве главной психической организации, призванной, в случае высшей опасности, обеспечить выживаемость души.

Будет легко понять, что парадоксальность обладает свойствами, которые мы уже рассмотрели как принадлежащие защитам выживаемости.

Прежде всего, она — всеобъемлюща, она охватывает всю психическую жизнь индивида, она способна распространяться на его окружение и на целые семьи.

Парадоксальность управляет, прежде всего, мышлением. Мы видели, как она зачаровывает ум, сплетая в парализующую сеть всю игру мысли. Абсурд появляет­ся как продукт защиты; за бесчисленными арабесками тайно скрываются страхи катастрофы. Если, как было показано, парадоксальное мышление исключает ре­гистр противоречия, оно освобождает от противоречий и длительность. «Как в бес­сознательном?» — спросят, быть может. Один нюанс, являющийся главным, стоит упомянуть. Бессознательное — вневременно; парадоксальность же играет со вре­менем; ибо отрицая, что все вещи имеют начало и конец, она отрицает развертыва­ние длительности: она антивременна. (Не заметили ли мы среди свойств защит выживаемости этот же буквально опрокидывающий параметр, особенно трудный для осмысления?) Что сказать о доле реального в мышлении, способном полно­стью устранять длительность? И особенно, что сказать о фантазме (также и о сновидении) в соотнесенности с парадоксальным? Парадоксальность, наверное, един­ственная организация психики, способная отключить циркуляции фантазмов, не поражая ее целиком и полностью. Мы можем с уверенностью сказать, что важ­ное терапевтическое завоевание начинается с момента, когда вновь появляется фантазм, удушаемый клубком парадоксов.

Парадоксальность не останавливается на полпути: она организует отношения; ее встречают в парадоксальном трансфере (Anzieu, 1975), где всякий обмен кажется тупиковым, где терапевтический альянс оборачивается своей противопо­ложностью, где объект призывается только для того, чтобы быть отвергнутым, где усилие проекции не является даже необходимым, чтобы притяжение обра­тить в отталкивание.

Здесь как раз необходимо вспомнить (не распространяя это на широкую область, а действуя только в отведенных нам рамках) о способностях парадоксаль­ности к распространению на семью и даже на группу. Я не знаю другого образова­ния, способного лучше парадоксальности организовывать психическую жизнь, систему отношений и систему защит, как целой семьи, так и группы. Здесь мы ви­дим циркуляцию мыслей без начала и конца, без обнаружения их внутренних про­тиворечий и их абсурдностей: все — верно, все — неверно, все — никому, все — всем. И для чего эта мощно организованная в своей явной абсурдности система, из кото­рой неистово исключается любой индивидуальный или коллективный фантазм, для чего она, как не для борьбы против катастрофических страхов рождения и сепарации, одним словом, против

психической смерти (см. работу Д. Анзьё, С, Декобер, Кайо, Дешер и П. К. Ракамье в «Группе семейкой психоаналитической терапии»).

И, наконец, парадоксальность организована как система защит, наиболее мощная из известных; я уже излагал ранее, как эта защита действует одновременно про­тив конфликтности и амбивалентности, против индивидуации, сепарации и трау­ра (Racamier, 1980).

То, что незаметно, но упорно в игре, в парадоксальных сплетениях проявляется всегда как страх разрыва, смерти, включая неизбежные муки отделения, пред­ставляющие собой психическое рождение, так же как и то нескончаемое рожде­ние, которое состоит в росте (слишком часто забывают о том, что рост — это траур, Ж. Бегуэн заслуженно об этом недавно напомнил).

Особая форма психического связывания

В жизни души мы наблюдаем упорядоченный строй противоположностей: амбивалентность на уровне влечений, конфликт на уровне Я и противоречие на уров­не вторичного процесса. Парадоксальность не зависит от этого порядка; она не только отличается от него, она противостоит ему; она антиамбивалентна, анти­противоречива и антиконфликтна.

Мы наблюдаем также в психической жизни упорядоченный строй неустранимых антагонизмов, неразрешимых оппозиций; мы знаем о расщеплении и о том, что еще хуже, — о диссоциации; короче говоря, нам известен (Бион) строй разры­вов связываний в душе. Парадоксальность также не зависит и от этого порядка. Она искривляет, но не разрывает.

Она зависит от весьма оригинального порядка, присущего ей самой. Если бы нужно было определить кратко, то можно было бы это назвать завязыванием в узел, Сущность парадоксального — это завязывание в узел иногда до запутанности не­примиримых между собой психических предложений: искусство парадоксально­го — это искусство связи в не-связи: организация в душе, которая не является ни связыванием, ни разрывом, но вместе с тем соединением и разъединением.

Не напоминает ли это нам о том, что парадоксальное располагается специфическим образом между жизнью и не-жизнью души?

Хорошо известно, что существует множество форм психической энергии: мы знаем, в частности, о свободной и связанной энергии; можно ли допустить еще и категорию завязанной узлом энергии?

Парадоксы и шизофрения

Никто этого не знает и все об этом знают: узел может быть более или менее затянут. Он будет более или менее затянут согласно важности функции, которая ему отведена. То же самое относится к парадоксам и к парадоксальности.

На данном этапе исследования мы поняли одну вещь: между соединением и разъединением парадоксальность организует специфическую форму борьбы души за выживаемость. Что мы поймем теперь без труда, так это то, что степень парадок­сального завязывания узлом будет тем сильнее, чем выше будет ставка в игре за выживаемость, а борьба тяжелее.

551

Открытый парадокс, парадоксальное завязывание в узел, которое позволяет игру, — это то, что мы встречаем в юморе: Я играет со своим поражением, которое оно способно изобразить и даже инсценировать, чтобы потом одержать над ним триумф; для такого эффекта и в память о любом возможном и прошлом пораже­нии использует парадоксальный способ. Фантазм циркулирует, выбор остается предложенным, пространство игры ограничено, обмен возможен.

Дело обстоит совсем иначе, когда душа защищает свою жизнь перед лицом сущностных страхов, которые не прекращают ее мучить. Ничто не может этому противостоять, кроме стянутой парадоксальности; речь идет о том, чтобы погрузить лодку на дно, задраить люки, заблокировать выходы и помешать просачива­нию прошлых страхов. Парадоксальность проявится стянутым образом. Ничто в душе не должно от нее ускользнуть. Типично парадоксальная борьба против конфликтности ведется с предельной яростью, и в то же самое время происходит схватка с амбивалентностью, с любой идеей конца, с сепарацией, с трауром. В ос­новании всего — схватка с не-жизнью.

Но парадоксальность не так проста, чтобы ставить на карту только выживаемость. Не будем удивляться, что не-существование завербовано парадоксальностью, чтобы быть поставленным на службу существованию. Мы это хорошо видим: о чем здоровье (в юморе) напевает тихим голосом, о том патология кричит во все горло.

Итак, мы уже поняли, что незаметно вошли в регистр шизофрении: это королевство достаточно исхожено мною, чтобы обозреть его сложные повороты.

Не только конфликтность (внутренняя конфликтность, разумеется) будет подвергаться ожесточенным атакам, удары будут наноситься одновременно и по ее происхождению, причинам, проявлениям и результатам; двусмысленность (амбигуэнтность) тоже будет ниспровергнута парадоксальностью (Racamier, 1985). Эта амбигуэнтность, как известно, присуща переходному объекту и позволяет утверждать, что он одновременно и мой, и не мой; парадокс, напротив, — и это существенное различие — действует по двойному отрицанию.

В соответствии со своей сущностью парадоксальность проявляется во всех областях психической жизни: в мышлении, в осмыслении реальности, в отношени­ях, в семье, в защитах. Она внедряется в главное: в существование. Я уже показал (1978, 1989), что шизофрения затрагивает вершины парадоксов, достигая того, что называется — быть не будучи. Мне кажется, что такой подвиг освещен луча­ми выживаемости.

Высшая роскошь: шизофреникам удается вводить вновь и вновь некоторое наслаждение в упражнение защиты, первичная функция которой состоит в том, что­бы выжить.

Вопрос, который поднимает шизофрения, как и всякий вопрос выживаемости, это вопрос срочной необходимости. Спрашивается: зачем она — срочная необхо­димость? Встраивается ли она в психоз (о чем я часто напоминал) для того, чтобы способствовать длительности? Существует, однако, хроническая срочная необходимость. И это отнюдь не маловажный парадокс шизофрении.

Кроме того, психотической парадоксальности не удается властвовать над душой без достаточно солидного арсенала: последний же сам черпает энергию из выживаемости, подкрепляющейся страхом исчезновения и, еще в большей степени, всем потенциалом примитивной мегаломании.

Именно это всемогущество позволяет субъекту чувствовать себя хозяином своего внутреннего мира и своего происхождения.

Происхождение

Если в отрицании права происхождения мы владеем ключом к парадоксальным организациям, если мы знаем их действия и если об этом отрицании мы знаем, какой массой агрессивной энергии оно подпитывается, и какой силой развязыва­ния оно располагает (по примеру любого вида отрицания), остается еще один воп­рос: какова цель этого отрицания происхождения? Может, это способ овладеть происхождением (первопричинами), отрицая не только то, что оно существует, но и то, что оно может существовать?

Выразимся более ясно. Я считаю, что те из наших пациентов, которые имеют са­мую острую нужду в развенчивании любого вида происхождения, которые посвя­щают этому отрицанию наибольшую энергию, которые ради удержания себя в этом положении жертвуют мышлением, эти пациенты остаются сжатыми, как клещами, невыразимой тревогой, относящейся к их собственному происхождению, Дали ли им только рождение? Завещали ли им вместе с биологической жизнью и неко­торый набросок семейного романа? Передали ли им зерно врожденного фантазма о происхождении, который, в свою очередь, позволил бы их собственному чув­ству происхождения обрести плоть и расти подобно жемчужине? Родители, склонные к отрицанию собственной сексуальности, к отрицанию собственных эдиповых корней, оказываются неспособными завещать своему ребенку сущностное наследство воображаемого. Они практикуют вид морального отказа от отцовства ил и от «родственности». Что же касается ребенка, то у него останется зияющая пустота в глубине души, которое он будет пытаться бесконечно заполнять, держать взаперти, заточать в своем внутреннем мире и, наконец, радикально отрицать. На отказ в род­стве, который его оставляет с таким зиянием, субъект ответит, если у него достанет сил отвечать, радикальным отрицанием собственного происхождения.

В основании этого отрицания происхождения (следствием чего является распространение парадоксов) лежит страдание, которое не было заложено психи­чески. (Здесь я присоединяюсь к мыслям и наблюдениям Пьеры Оланье, у ко­торой большой опыт работы с психотическими пациентами.) Не знаю точно, удалось ли мне показать шизофрению не с точки зрения (обычно широко рас­пространенной) абсолютной странности, а в крайностях (едва подходящих для жизни) сущностного, универсального и необходимого принципа души: прин­ципа выживаемости; одним словом, представить шизофрению как сложный и оже­сточенный, абсолютистский и перфекционистский способ защиты, состоящий в постоянном нападении на психическую выживаемость, беспрестанно подвер­гающуюся угрозе.

Удалось ли мне пере-вписать эти психозы и этих пациентов в двойное и сущностно необходимое измерение своеобразия и универсальности?

Именно мысль об этой ужасной универсальности и побуждает меня нанести визит, к которому подталкивает наше исследование: последнее развлечение или высший урок, не знаю...

553

Медуза, снова...

Каждый раз, как я подхожу к вопросу о парадоксах, мне предстоит визит: посещение Медузы. Посещение этого образцового монстра все больше проливает свет на муки души, находящейся в контакте с самыми раздирающими страхами.

П ервое посещение совместно с Фройдом указало нам в Медузе на ошеломляющее олицетворение страха кастрации: этот лес пенисов, в безумии воздвигнутый па ее голове, не представляет ли он собой потрясающее отрицание потрясающе страшной кастрации? К этому бесконечно множащемуся символу мы прямо-таки обязаны добавить страшную протрузию языка, изображающего фаллос, копьем вылетающий изо рта и рассекающий лицо насквозь по горизонтальной, а не по вертикальной оси, так что это может напомнить образ половой щели. Но пенисы напрасно кишат: Медуза продолжает ошеломлять; и этот образ создан не для того, чтобы польстить эротизму.

Медуза наводит ужас не только тем, что кастрирована; второе посещение совместно с Ф. Пашем нас учит, что ужас, который она наводит, это ужас холодной реальности, ее воздействие не просачивается через зеркало-посредник, которое позволяет Персею смотреть на нее, не будучи пораженным.

Третье посещение (совершенное мною) откроет нам в Медузе воплощение парадоксальных способностей; в ней действительно сосуществуют противополож­ности, окончательно не противопоставляемые, крайности, никогда не примиряю­щиеся, но никогда и не разделяющиеся: Медуза выступает не только против женственности и всякой сексуальности, но еще больше против амбивалентности и тем самым против всех противоположностей; именно таким образом она кон­центрирует в своем мутном взгляде поразительное всемогущество парадоксов.

Но по ту сторону страха кастрации, по ту сторону ошеломляющего воздействия реальности без посредников, по ту сторону завязывающего узлом, скручивающего и связывающего объятия парадоксов существует ли еще более фундаменталь­ный ужас? Напрашивается новый визит еще ближе к бессмыслице, к развязыва­нию, и он будет последним. Его нужно совершить совместно с Ж. П. Вернаном: Горгона, Горго, этот эллинист ее знал; он предпринял меры предосторожности против ее необычности, наводящей ужас.

Ничто не согласуется ни с чем в этом чудовищном теле; едва одна из частей начинает обретать смысл, как он тут же оказывается развенчанным, разрушенным, развязанным. Автор это хорошо увидел: все в примитивной Горго «отмечено странностью и необычностью»; «привычные вещи кажутся запутанными и синкопиро­ванными»; мужское — женское, небесное — дьявольское, высокое — низкое, внут­реннее — внешнее — «все категории накладываются друг на друга, пересекаются и перемешиваются». Можно ли себе вообразить (как мы попытались это сделать только что), что язык, выброшенный целиком изо рта, сам вытянутый как щель, представляет собой фаллическую сексуальность, недостающую в женской сексу­альности? Несомненно, сказал бы я, да как бы не так; поскольку этот язык выхо­дит из чрева, а щель — горизонтальная, рассекающая лицо насквозь, то именно через шею Медуза родит, умерев раз и навсегда. Медуза — это не только исправленная и переделанная анатомия. Это — разрозненная анатомия, это даже не рас­члененное тело, это тело невозможное: то, что представляют себе по ее поводу, тут же разбивается о непримиримость.

Я считаю, что передаю, а не искажаю мысль эллиниста, говоря, что рассматриваемая в своих крайних несообразностях Горгона, этот шедевр странного и не­обычайного, абсурда и чудовищности, воплощает немыслимое, непостижимое.

В это последнее посещение Медуза открывает нам секрет, который ценится на вес золота или ужаса: парадокс есть еще и род связывания; по ту сторону этой мыслящей без мысли машины располагается худшее, и это худшее нас приводит к первым страницам данной работы: это — непостижимое, немыслимое…

555

Марилья Айзенштайн, Ален Жибо

РАБОТА ИПОХОНДРИИ.

Очерк исследования специфических особенностей ипохондрии, в частности ее связи с истерической конверсией и органическим заболеванием

Тебя одно, о, тело мое, драгоценное тело мое, люблю тебя, мою единственную защиту от смерти!

Поль Валери, Нарциссические фрагменты

Связь между душой и телом не является параллельной... и она также не является абсолютно непрозрачной... Ее следует понимать, как связь между выпуклым и вогнутым; проч­ным сводом и пространством, которое он ох­ватывает.

Мерло-Понти, Видимое и невидимое

Поскольку сегодня, в обыденном языке, ипохондрия обычно считается мнимой болезнью, то, прежде всего, возникает проблема ее определения, с точки зрения психопатологии. Не идет ли в данном случае речь о некоей нозографи­ческой единице, которая в своей хронической форме похожа на психоз? А мо­жет, она, скорее, является неким временным психическим состоянием, кото­рое проявляется и при неврозах, и при психозах; которое может появиться в разные периоды жизни (юность, кризис среднего возраста, старость); или со­стоянием, которое связано с периодами психоаналитического лечения? Мы вовсе не стремимся выбрать из множества значений данного термина только одно, точное; мы хотели бы сделать акцент лишь на метапсихологическом зна­чении ипохондрии как страхе.

С этой точки зрения, относительная неопределенность данного понятия подтверждается эволюцией рассуждений Фройда об ипохондрии. Неоднозначность данного термина свидетельствует о ее сложном положении в психике. Впервые она упоминается в рукописи Б (8 февраля 1893 года), и здесь она определяется как один из хронических симптомов невроза страха, который Фройд в

1898 году вместе с неврастенией включил в число двух актуальных неврозов¹.

У дивительно, что семантические колебания Фройда в ту эпоху свидетельствуют о его затруднениях определить место данной разновидности страха (ипохондрического проявления) между соматикой и психикой. В конце концов, он опреде­ляет ипохондрию как «страх, связанный с телом». Может возникнуть вопрос, НТО он имел в виду под «связью с телом», когда известно, что в рамках первой теории страха под актуальным неврозом понималось сексуальное возбуждение чисто соматического характера, не связанное с психическими представлениями, на­копление которого вело к характерной для страха разрядке, носящей, в сущно­сти, соматический характер. В связи с этим небезынтересно отметить, что Фройд при характеристике невроза страха говорит о «некоей "конверсии", похожей на ту, которая встречается при истерии», однако этой конверсии присуща обратная по­лярность (Manuscript; Е, 1894, Anf. р. 104; S. Е., I, р. 195; франц. перевод — с. 85),

С другой стороны, он не испытывает никаких колебаний в 1895 году, по пово­ду «ипохондрической фобии» (с. 42; G. W., I, р. 349; S. Е., III, р. 78), описывая случай с одной пациенткой, которая испытывала страх превратиться В сума­сшедшую, — психический результат, который он тем не менее связывал с сексу­альной неудовлетворенностью. Данная психосоматическая перспектива приве­ла Фройда к мысли о том, что ипохондрия является третьей разновидностью сексуального невроза (1912 Ь), и в то же время он стал видеть в сексуальном неврозе «ядро психоневротического симптома, эту песчинку в центре жемчу­жины» (G. W., VIII, р. 338; S. Е., XII, р. 218; франц. перевод - с. 179).

Введение понятия «нарциссизм» представляет собой следующий этап теоретической разработки понятия «ипохондрия», которое становится объектом ново­го противоречия между Я-либидо и объектным либидо. Органическое заболева­ние и ипохондрия становятся двумя аналогичными модальностями отвода либидо в Эго. Акцент сделан на близости ипохондрических страхов с парафрениями и, следовательно, с психозом. По этому поводу Фройд (1914) выдвинул гипотезу о «либидном застое в Эго», который становится источником неудовольствия. Проблема, по его же собственным словам, заключается в экспликативной ценно­сти этого экономического процесса. Однако он не оставляет идеи участия ипо­хондрического ядра в психопатологической организации, какой бы она ни была — невротической или психотической. Его размышления об ипохондрическом синд­роме позволили ему уподобить напряжение от соматического возбуждения боль­ного органа возбужденному генитальному органу. Тем самым он предложил рас­пространить эту «эрогенность» на все органы — как внутренние, так и внешние, Благодаря своей склонности к ипохондрическому страданию тело приобретает эрогенное качество, оценка которого, тем не менее, зависит от распределения ко­личества Я-либидо. В подобной строгой экономической перспективе трудно провести

¹ Впервые термин «актуальный невроз» появляется у Фройда в работе «Сексуальность в этиологии неврозов» (1898). До этого он считал его одним из «сексуальных не­врозов», как он поступал всякий-раз, когда стремился подчеркнуть роль сексуального фактора в каком-либо неврозе, в том числе и в психоневрозах.

557

дифференциацию между различными соматическими решениями: симптомами истерической конверсии, органическим заболеванием, ипохондрией. Наша задача — углубиться в сущность данной проблемы и точнее определить модальности рассматриваемой психической работы.

Ипохондрия и влечение

Колебания Фройда наводят на мысль о некоем двусмысленном положении ипохондрического симптома: что именно он представляет собой — соматическое ощу­щение, которое осуществляется путем вазовегетативной и вазомоторной ин­нервации, или представление (страх перед своей болезнью; страх перед своим превращением в сумасшедшего и т. д.), вызывающее болезненное ощущение. Вслед за Фройдом (1894, 1895, 1914) и Ференци (1919) у Шильдер (1950) воз­никла тенденция к представлению о взаимодействии, которая одновременно под­разумевает модель дуалистического и позитивистского характера. С этой точки зрения, модель актуальных неврозов возвращает нас к психофизическому парал­лелизму; как подчеркнул Фройд (1891) в начале своей работы, «психический про­цесс происходит параллельно с физиологическим процессом», «взаимосвязан­ный процесс», по выражению Хьюлингс-Джексона (цит. по: Freud (1891), р. 105). Здесь важно отметить, что Фройд использовал данную модель в биологической концепции влечения: она, в конце концов, была определена как психическое выражение соматического возбуждения (1915 а), что оставляет нерешенным вопрос об изменениях, происходящих при подобном переходе от соматики к пси­хике.

Фройд выходит из этого затруднения при помощи ввода нового метапсихологического понятия «влечение»: он определяет его как соматическое возбуждение, которое находит свое выражение на психическом уровне в психических представ­лениях, «квант аффекта» и носитель представления (1915 Ь, с). С этой точки зре­ния, влечение представляет собой непознаваемую реальность в себе, которая из­бегает овеществления понятия «соматическое возбуждение». Отношение влечения к его психическим представлениям позволяет тогда понять связь между соматикой и психикой в виде исторического процесса создания образа тела в психике.

В процессе этого главную роль играет боль; Фройд (1923) обоснованно подчер­кивает, что «...манера, которая приобретается при болезненных аффектах, новое осознание своих органов, возможно, является примером манеры, которая, как правило, служит для представления о своем собственном теле» (G. W., XIII, р. 253; S. Е., XIX, рр. 25-26; франц. перевод — с. 238). На этом основании можно прийти к выводу, что экономика мазохизма имеет существенное значение для подобной работы представления.

Нужно, в конце концов, как и Фройд, понимать первичный мазохизм как инвестицию неудовольствия, связанного с галлюцинацией удовлетворения, доста­точный для перехода от принципа удовольствия к принципу реальности. В любом случае ипохондрия показывает необходимость дифференциации между неудо­вольствием и болью. Нам также представляется, что ипохондрический страх соответствует слабому инвестированию неудовольствия, угрожающего организацией отсрочки удовлетворения;

отсюда - гиперинвестирование боли в ее неисторическом измерении.

Нельзя ли вслед за Шильдер (1950) предположите, что боль одновременно вызывает регрессию садистско-анального характера и нарциссическую регрессию, вызывающую воспоминание о магическом мышлении (р. 176)? Разумеется, при ипохондрии присутствуют садомазохистский компонент и десимволизация тела, которые привели Фройда (1915 с) к выводу о том, что язык ипохондрии — это язык органа. Процесс подобного рода может вызвать отчуждение от больного органа, который, будучи целиком и полностью расположенным внутри тела, может пере­живаться как нечто чужеродное для него и подвергнуться изгнанию. Это изгнание может вылиться в отказ от органа, как это имеет место при синдроме Котара. Заме­тим здесь, что существуют различные формы ипохондрии и что подобное отчужде­ние может привести к расщеплению Эго. В качестве примера можно привести ипо­хондрический страх, связанный с носом в случае «Человека с волками» (1918), который МакБрунсвик (1928) считала отрицанием истории трансферентных от­ношений пациента с Фройдом. Данный пациент хорошо показывает специфиче­ский характер языка ипохондрии в сравнении с языком истерии, о котором писал Фройд в «Очерках истерии». В конце концов, ипохондрик вынужден предприни­мать чрезмерные для себя усилия с целью одолеть своего собеседника по качеству и силе боли. «На самом деле, он думает, что язык слишком беден для того, чтобы он мог выразить свои ощущения; эти ощущения носят в некотором роде уникальный характер: раньше он их никогда не испытывал, их невозможно четко описать» (1895 Ь, G. W., I, р. 164; S. Е., II, р. 107; франц. перевод - с. 107). По этой причине возникает впечатление, что он всегда остается непонятым и полностью поглощен­ным своей телесной болью. Истерический пациент, наоборот, демонстрирует «кра­сивое безразличие» к своим физическим симптомам и в своих описаниях представ­ляется, прежде всего, озабоченным мыслями о болях, чем самими болями. Поэтому возникает ощущение близости истерии, которая ведет к тому, что вытеснено. Это подразумевает контринвестирование неудовольствия, вызванное галлюцинацией удовлетворения, и связь аффектов в представлениях. Если ипохондрик охвачен своими аффектами и не имеет представлений в своем распоряжении, то пациенту, страдающему истерией¹, наоборот, удается добиться исчезновения аффекта и полностью сохранить свои представления. В данном случае нас, конечно, интересуют мо­дели: клиническая реальность часто имеет иную степень сложности².

Что же тогда можно сказать об экономике мазохизма в этом третьем телесном решении — соматизации? В отличие от ипохондрии боль органа в целом представляется мазохистски слабо инвестированной, что приводит к появлению разрыва между телом и его представлением в психике.

¹ Мы всегда имеем в виду конверсионную истерию, психическая организация которой не похожа на психическую организацию при истерическом неврозе.

² Фройд (1926) отмечал, что при конверсионной истерии постоянные симптомы, свя­занные со способностью к движению, служат иллюстрацией подобного исчезновения аф­фекта, а симптомы, проявляющиеся время от времени, и симптомы, связанные с сенсорной сферой, могут сопровождаться болями, иногда становящимися невыносимыми (G. W., XIV, р. 141; S. Е., XX, р. 112; франц. перевод — с. 32). Именно с этим связаны трудности в дифференциации между ипохондрической и истерической болями без использования ссылок на язык пациента и понимания психической топики.

559

Функциональная схема актуального невроза могла бы подтвердить здесь свою правильность и идею Фройда о том, что в основе всей психической организации лежит ядро актуального невроза. Травматическое состояние способно также в любой момент поставить под сомнение психическое функционирование невротика или психотического па­циента и спровоцировать соматизацию. Это предвидел Фройд (1920), когда он говорил о возможности наблюдать временное исчезновение психических про­блем, характерных для меланхолии или шизофрении, по причине «интеркуррентного органического заболевания» (GW., XIII, р. 33; S. Е., XVIII, р. 33; франц. перевод — с. 76).

В противоположность представлениям Шильдер, органическая боль при соматизации не вызывает ни специфического возврата к садомазохизму, ни магического мышления. Отсутствие инвестирования боли может навести на мысль о безразли­чии при конверсионной истерии, за исключением вытесненных представлений, характерных для подобной симптоматики. При соматизации имеет место резкое подавление аффектов (Green, 1985) в отличие от ипохондрии, которая живет их внешними выражениями.

Что можно сказать в отношении застоя либидо в Я в качестве экспликативной гипотезы ипохондрического страха? Фройд (1912) уже использовал понятие «застой либидо» для объяснения возникновения невроза. Поскольку в то время он еще не имел в своем распоряжении понятия нарциссизм, он считал, что застой либидо свя­зан с объектным инвестированием. С этой точки зрения, отвод либидо, который он считал интроверсией к фантазматическим образованиям, коррелирует с вытеснени­ем и психоневротическими симптомами. Правда, в то же время нужно отдавать себе отчет в том, что застой объектного либидо лежит в основе процессов идентификации и сублимации, которые руководят образованием Я и его функционированием. Во всяком случае, можно отметить замешательство Фройда (1912 а) по поводу экспликативной ценности этой единственной количественной гипотезы, поскольку ему по­надобилось уточнить, что «в данном случае речь идет не об абсолютном количестве, а о взаимоотношении между активным квантом либидо и тем количеством либидо, которое способно управлять Я индивида, так сказать, держать его под напряжением, сублимировать или непосредственно использовать» (G. W, VIII, р. 328; S. Е., XII, р, 236; франц. перевод — с. 180). Другими словами, данная экономическая гипотеза застоя либидо имеет смысл лишь в отношении психической топики.

С появлением понятия нарциссизма концепция застоя либидо выступила в несколько ином свете. Изучение этого процесса позволило понять избыточный за­ряд аффективного напряжения, характерного для любой нарциссической пато­логии. В данном случае ипохондрия служит для Фройда моделью объяснения отвода нарциссического либидо и его накопления в Я. Нужно иметь в виду, что в этом процессе Я фактически теряет свою способность к связям и сталкивается с сопротивлением накоплению некоторого количества несвязанного возбужде­ния, которое он позже (1926) опишет как автоматический травматический страх. Отсюда возникает идея того, что потеря объекта вызывает в данном контексте по­терю Я. С тех пор ипохондрия предстает, согласно данной гипотезе о застое в Я, как патологический процесс. Нам кажется, что неполнота данного понятия объясняется затруднениями Фройда разглядеть в ней

качество связи. С этой точки зрения, ипохондрия имеет отношение не только к «патологическим процессам» от­вода либидо, как он полагал в 1914 году, но и к процессам «реституции, шторме снова фиксируют либидо на объектах» (G. W., X, р. 153; S. Е., XIV, р. 86; франц. перевод — с. 92-93), которые Фройд сводил к маниям. Это позволяет рассматри­вать ипохондрию не только как симптом, но и как психическое решение. Это свя­зано с тем, что ипохондрия свидетельствует об использовании проекции в тело, которое становится, как подчеркнул Тауск (1919), первым внешним объектом. Это означает, что уход нарциссического либидо никогда не бывает полным, и, при этом, сохраняется связь с объектом. Это как раз то, о чем Фройд скажет в конце своей работы, делая акцент на процессе расщепления Я в нарциссической симптоматике. Если гипотеза застоя в Я представляется недостаточной на топическом уровне, это будет также и в плане экономическом. Не имея в своем распоряжении кон­цепции «первичного мазохизма», Фройд еще не мог объяснить присутствие удо­вольствия в неудовольствии, удовольствия, связанного с накоплением возбужде­ния, и прогрессивную функцию мазохизма в психической жизни. С этой точки зрения, вся ценность ипохондрического выхода заключается в динамическом ре­шении, которое в самом деинвестировании объекта сохраняет минимум объектных инвестиций. Это, конечно же, не является окончанием, однако открывает путь для возможного повторного инвестирования объекта. Клинические случаи подтверждают справедливость утверждения Фройда (1926) о возможности реорганизации в ходе лечения, поскольку «переход от телесной боли к боли психиче­ской соответствует трансформации нарциссических инвестиций в инвестирова­ние объекта» (G. W., XIV, р. 204; S. Е., XX, р. 171; франц. перевод - с. 101).

Лечение ипохондрии

Шарль страдал от мучительных ипохондрических страхов и болей уже шесть месяцев, когда он начал два раза в неделю проходить курс психотерапии у одного из авторов. С тех пор он начал жаловаться на адскую жизнь: «У меня такое впечат­ление, что мой конец близок, и я полностью сойду с ума. Вот уже шесть месяцев я не понимаю, что происходит. Все началось внезапно. У меня случаются потери памяти, появились проблемы со зрением. Я испытываю невыносимые боли в жи­воте. Я решил, что у меня рак». И Шарль изложил многочисленные подробности о своих «физических проблемах», о врачах, у которых он консультировался, и мно­гочисленных осмотрах, которым его подвергали с целью узнать «правду» о его со­стоянии. Иногда у него создавалось впечатление, что врачи отказывались говорить ему, что им известно.

В этой истории, сосредоточенной на невыносимом характере его болей и непосредственной угрозе наступления кошмара, Шарль уже не мог больше думать ни о чем другом. Данная навязчивая идея была предназначена для того, чтобы исключить любую мысль, которая могла бы напомнить о многочисленных потерях, которые он испытал за последнее время.

¹ В данном случае небезынтересно отметить, что в последней теории влечений выдвижение на первый план процесса «образование связи — потеря связи» делает теорию за­стоя бессмысленной.

561

Во-первых, у него произошел разрыв со своей подругой, с которой он случайно познакомился в одном кафе полто­ра года назад. У него сохранились воспоминания об этой исключительно сильной любовной связи, которую ему не приходилось испытывать раньше: «Это была женщина, к которой тянет», — и хотя он испытал огромное удовлетворение, в то же время он начал испытывать страх перед ее эротическими потребностями, осо­бенно когда она заняла активную позицию во время их сексуальных взаимоотно­шений. Вследствие пассивности он столкнулся с гомосексуальностью, которая поставила под сомнение все его идентификации. Сила страха со всей жестоко­стью привела его к попытке самоубийства при помощи избыточной дозы лекар­ства, из-за чего его положили в больницу. Получив поддержку в ходе лечения, он сохранил исключительно положительные воспоминания об этих нескольких днях: «Я никогда не чувствовал себя так хорошо, у меня больше не было страхов и болей». Находясь под защитой от этой женщины, он снова стал ощущать свою целостность и защищенность от охватившего его страха перед кастрацией, который в последний период их отношений проявлялся в болевых ощущениях во время полового акта. После попытки самоубийства подруга бросила его. В этой ситуации он вновь стал ощущать физическую боль, в основном в области живота, спины и головы. Все это началось за шесть месяцев до начала курса психотерапии, В начале лечения он постоянно думал о ней и мечтал о ее возвращении.

Подобные ипохондрические страхи возникли у него не впервые. В конце концов, разрыв с подругой вновь актуализировал относительно недавнюю потерю жены, умершей от рака за два года до этого. После ее смерти у него появился сильный страх заболеть раком. Он внезапно «выздоровел» после консультации в од­ной специализированной больнице и начала новой связи с другой женщиной.

Аналогичным образом у него произошло впечатляющее выздоровление от ипохондрических страхов после начала прохождения курса психотерапии. После не­скольких очень тяжелых лет, отмеченных болезнью и смертью его жены, которым предшествовало его увольнение с работы, Шарль почувствовал, что у него начи­нается новая жизнь. Первый ипохондрический эпизод можно было бы считать результатом объединения ситуаций, которые имели травматическое значение, и периода психической реорганизации, поскольку Шарлю уже было почти пять­десят лет. Примечательно, что он выглядел при этом лет на пятнадцать старше, так как его борода и волосы были совершенно седыми, и он ощущал это. Данный факт способствовал появлению у него чувства неадекватности перед лицом аф­фективных и профессиональных требований жизни.

Магическая ремиссия ипохондрических симптомов, тем не менее, продолжалась недолго. При повторном обретении пассивности (на этот раз в психотерапевти­ческих отношениях) Шарль вновь прибегнул к ипохондрическому самонаблюде­нию и провел многие сеансы в жалобах на телесные боли, связанные, в частности, с тем, что он назвал «дизентерией». Он приписывал происхождение болей в жи­воте главным образом мнимому сифилису отца, который «заразил» его, и паразитозу, который он подцепил во время военной службы в Тунисе, потому что пил воду в источниках, «зараженных арабами». Это привело его к поиску врачей, ко­торые способствовали бы избавлению от этих болей, — врачей, которых он сначала идеализировал и которые потом никогда не могли удовлетворить его. Этот поиск породил трансферентное отношение с

психотерапевтом, как показал его сон: «Я держал в руке стакан пива, я был именно с вами и дул на пену. Я сказал: "Осто­рожно. Пена пачкает"»: Этот сон является предупреждением о заражении, сгуща­ющим гетеросексуальные и гомосексуальные объекты с эрогенными генитальными, уретральными и анальными зонами (пена — сперма, пиво — мочеиспускание; грязь, которая пачкает; напиток, который отравляет его). Он также говорит об ак­тивном движении, преобразующем его пассивность в отношениях с аналитиком, и о своем страхе этого. Все сны для Шарля остаются предостережениями, и в игре слов, включенной в явное содержание его сна, можно увидеть дополнительное дистанцирование от грозящей при этом опасности. По причине его привычного возврата к магическому мышлению и садомазохистским влечениям проработка снов имела для него меньшее значение, чем их психическая функция: осознание того, что его сны представляют собой реализацию личного желания и воображе­ния, а не признак реальной ситуации, которая воспроизводила бы ситуацию сна. Точно так же страх заболеть повлек за собой убежденность в том, что он на самом деле болен, и это вызывало у него еще больший страх, но в то же время охраняло его от любых неожиданностей, которые могли бы поглотить его, как это получи­лось с событиями его жизни. Ипохондрическое решение, каким бы болезненным оно ни было, отражает также интерпретацию мира, близкую к паранойе, при ко­торой систематизация обеспечивает контроль над Я и остальными. В связи с этим не удивительно, что его бешеные поиски врачей-специалистов и медицинских знаний в книгах способствовали возникновению у него ощущения, что он стал самым лучшим врачом и его никто не понимает.

Благодаря работе своего мышления, в психотерапии Шарль снова обрел психическое пространство, позволившее ему создать новые связи с важными момента­ми своей истории¹: смерть его отца, также умершего от рака, по отношению к ко­торому он иногда испытывал восхищение и разочарование; смерть матери, которая всегда переживалась им как «женщина, к которой тянет» и о которой у него прак­тически не осталось хороших воспоминаний; воспоминания детства, омраченные банкротством отца вследствие начала войны (случившимся еще до его рожде­ния), способствующие появлению ощущения, что он является нежеланным ре­бенком; воспоминания о том, как к нему никто не подходил в младенчестве, когда он кричал, и его утешал старший брат, — все это, по его мнению, подтверждало отсутствие его матери и ее недостаточный уход за ним. Именно эта работа позво­лила ему вновь открыть в ходе психотерапии историческую сверхдетермииированность его болей в животе. Возобновление симптомов по причине его опозда­ния на сеанс привело его к тому, что он связал свой актуальный страх с детским страхом разрыва с матерью перед началом посещения школы. Страх за свое опоз­дание и телесное наказание привел к возникновению у него «бурления в животе».

История Шарля отмечена также депрессией, начавшейся у него еще в раннем детстве, но обнаружить которую в ходе лечения оказалось возможным лишь пос­ле проработки его страхов перед преследованием, переживавшихся прежде всего в отношении врачей-отцов и лишь потом ассоциировавшихся с недостаточно

¹ Подробности хода лечения этого пациента, длившегося десять лет, см. в: А. Gibeault, 1989 (с. 1589-1597).

563

ухаживавшей за ним матерью. Свидетельством этого послужил один короткий случай, который произошел во время одного сеанса: не придя на предыдущий сеанс вследствие перехода на новое время, Шарль пришел на этот сеанс с опозданием на четверть часа. Как обычно, он принялся жаловаться на боли в животе и заме­тил, что смог прийти сегодня, только приняв успокоительное: «Я по-прежнему болен паразитозом, амебиаз; эти вещи имеют греческие названия, которые невоз­можно запомнить; от этого у меня болит живот; мне надоел доктор X., он не Бог». Его аналитик заметил ему: «Таким образом, он является паразитом; вы ожидаете от него, что он даст вам все, а он лишь забирает у вас много денег». Удивленный двой­ным смыслом слова «паразит», Шарль подчеркнул, что он думал об этом лишь в ме­дицинском смысле, однако это привело его к мысли, что он сам является паразитом для социального страхования: «Вы скажете мне, что я живу за их счет». Шарль жил на пенсию по инвалидности, и он часто упрекал себя за то, что использует эти деньги в иных целях, чем «подкармливание врачей», а также за то, что получает бесплатное лечение в психоаналитическом центре. Его психоаналитик вмешался, чтобы пока­зать ему, что он не позволяет себе тратить эти деньги на свои удовольствия и пользо­ваться бесплатной психотерапией. Возможность получить ее снова заставила его обратиться к мысли о том, что он несколько отличался от нежеланного ребенка, поскольку рос завистливым и жадным. Страх быть паразитом часто вызывал до этого страх лишиться всего («социальное страхование лишит меня средств к существова­нию») и «смерти в нищете». Подобная фантазия о материальных лишениях сопро­вождалась ипохондрическим страхом лишиться собственного тела.

Поэтому не удивительно, что в ходе этого сеанса он снова давал ассоциации, связанные с его болями: «Несмотря на то, что я имею на это право, я всегда испытываю эти боли, сейчас у меня боли в спине, как будто по мне ползает краб, впе­ред, назад, неважно». Аналитик ответил ему: «Я ни в коем случае не хочу опро­вергнуть существование ваших болей, однако очень важно понять смысл, который вы в них вкладываете. Очевидно, существует что-то, разрушающее вас изнутри, например гнев или зависть». На это Шарль воскликнул: «На самом деле я хотел быть таким, как весь остальной мир». Когда же его аналитик заметил ему, что «весь мир — это звучит очень абстрактно», Шарль с живостью среагировал на это и ска­зал: «Я хотел бы быть таким, как вы: вы не согнуты пополам, как я».

Можно заметить, что в этом случае депрессивная составляющая его ипохондрии привела, как и при меланхолии, к инкорпорации потерянного объекта. Краб, который разрушал его изнутри, был, конечно же, связан с раком, а также со всеми смертями, которые получали в нем подпитку. Упоминание о сне в конце того же самого сеанса подтверждает это: «Мне приснился сон после прошлого сеанса, в котором я рассказывал вам об арабах, которые хотели украсть все имущество из моей квартиры. Там были три вороны, поедавшие гнилое мясо».

Гнилое мясо представляет собой страдающее тело, пораженное физической болью, а также идентификацию с покойной матерью, «красивое тело» которой на самом деле является отталкивающим образом разрушающего себя трупа¹. Три вороны являются ссылкой, как на молодых арабов, так и на троих детей семьи,

¹ Мы используем удачное выражение Мишеля Фэна на 49-м Конгрессе психоаналитиков франкоязычных стран (Париж, май 1989 года).

представленных в виде жадных и завистливых малышей. Кроме того, он не мог вынести криков ворон, которые кружили вокруг его дома, — крики, похожие на крики ребенка, которые уже давно были невыносимы для него.

В процессе проработки данного депрессивного ядра использование проекции для отрицания создало возможности для дистанцирования в случае, если им овладеет меланхолия: «Вы скажете, что я тоже паразит», — или его слова, сказанные по другому поводу: «Вы еще подумаете, что я испытываю боли, потому что вы уезжаете отдыхать, однако...»

С этой точки зрения, ипохондрическое решение занимает промежуточное место между паранойей и меланхолией, и его невозможно сопоставить с какой-либо из этих моделей, как это представляет кляйнианская интерпретация ипохондрии (М. Klein, 1934,1940, 1952; H. Rosenfeld, 1965, 1987; D. Meltzer, 1964; D. Rosenfeld, 1984). Кляйнианская гипотеза о существовании объектного отношения с самого рождения ведет к пониманию ипохондрии как результата расщепления объекта и его проекции в тело — механизма, который также имеет место при психосома­тическом заболевании и истерической конверсии. Именно с этим связаны за­труднения в определении специфического характера ипохондрического решения, Непосредственная интерпретация в смысле бессознательных фантазий чревата не­дооценкой роли предсознательного и психической функции, что мы уже подчерки­вали при обсуждении лечения Шарля¹.

С этой точки зрения, мы можем предложить гипотезу об ипохондрии переноса², которую, по нашему мнению, подтверждает ход лечения Шарля. Под защитой жалоб по поводу телесных болей в начале практически каждого сеанса в течение всего процесса его лечения он смог открыть для себя всю историю сгущения влечений и лучшую жизнь, которую он всегда рекламировал. Таким образом, он смог вступить в конфронтацию с психической болью, которую отрицала телесная боль, и заменить поиск нарциссических идеализированных объектов на объектные инвестиции,

Парадоксально, но в тот момент, когда Шарль подумывал о завершении курса психотерапии, он увидел следующий сон: «Он был со своим аналитиком, который сказал ему, что больше ничего не сможет для него сделать». Шарль мог решиться открыто размышлять об этой сепарации лишь при условии сохранения своих болей.

Очевидно, что функция ипохондрии у данного пациента заключалась в избегании возможного повторного инвестирования своего тела, а не тела, испорченного вследствие траура. Психическая переоценка своего тела в данном случае корре­лирует с настоящей работой ипохондрии благодаря посредничеству трансферентного объекта, признанного в своей завершенности.

Сон и ипохондрия

Гипотеза о работе ипохондрии заставляет нас предположить существование минимального ипохондрического инвестирования тела, необходимого для всей психической организации в целом. Он соответствует инвестированию

¹ Мы придерживаемся сходных взглядов с концепцией ипохондрии А. Jeanneau (1990) как «объектной связи» и его критического отношения к кляйнианской интерпретации,

² Удачное выражение Р. Анжелерга.

565

объектом, особенно матерью, неудовольствия и телесной боли в процессе первых опытов удовлетворения; это означает ипохондрическое инвестирование части матери¹, которое не является чрезмерно сильным. Данный процесс имеет свой аналог в «преувеличении... ипохондрического характера», о котором говорил Фройд (1917) в своих рассуждениях о снах. Он упоминает о «диагностических возмож­ностях» сна, который способен открыть «первоначальные» телесные страдания и тем самым выразить беспокойство «быстрее и яснее, чем в состоянии бодр­ствования». Нарциссическая регрессия сна в сочетании с нарциссизмом сно­видца приводит к возникновению этой новой и необычной ситуации, в которой «все телесные ощущения в данный момент представляются увеличенными в ги­гантских пропорциях» (G. W., X, р. 414; S. Е., XIV, р. 223; франц. пер. — с. 127).

Сон пациента в процессе психотерапии, проводимой одним из авторов, служит иллюстрацией подобного ипохондрического инвестирования в функции сна. У Мари-Поль, активной и приятной молодой женщины 36 лет, отсутствует ка­кая-либо ипохондрическая симптоматика. Она согласилась на прохождение психотерапии из-за приступов депрессии, которые могут появляться без какой-либо видимой причины и заканчиваться в тот момент, когда она способна осуществить инвестирование какого-нибудь индивида. У нее к тому же очень разнообразные интересы. В момент сна она ощущает внутренний конфликт выбора между двумя мужчинами, с которыми она одновременно находится в связи. С одним из них она знакома больше времени, к нему она испытывает уважение и нежность; а дру­гой — «новый человек», который вызывает у нее главным образом эротическое возбуждение. Выбор при этом также заключается между инвестированием ее ана­литика и потребностью сохранить контроль над ситуацией посредством ограни­чения количества сеансов.

В то время она увидела следующий сон:

Она заблудилась в толпе африканцев, не испытывая при этом слишком сильного страха, глазами ищет в толпе своего друга, который, как она знает, должен быть здесь. Она не видит его, однако знает, что, в конце концов, найдет его, поскольку он единственный белый в этой толпе чернокожих. Всякий раз ее беспокоит мысль, что на ней нет солнечных очков. Она думает, что оставила их в Париже. Вокруг слишком много света, и солнце начинает припекать все сильнее и сильнее. У нее начинаются трудности со зрением. Тем не менее, она продолжает смотреть на солнце, и в ее главах возникает сильная боль.

Она рассказывает, что не помнит, чем заканчивается сон. После пробуждения она отчетливо помнит содержание сна и испытывает потребность убедиться в состоянии бодрствования, что с ней не случилось ничего плохого. В тот вечер она неожиданно почувствовала стреляющую боль в зрачках; она больше не мог­ла держать глаза открытыми и срочно обратилась к офтальмологу. Диагностика показала, что у нее воспаление роговицы. Хотя врач сказал ей, что для ее

¹ Это один из аспектов бихевиористского подхода М. Klein (1952) и А. Freud (1965), которые, каждая по-своему, смогли подчеркнуть важность внешних факторов в развитии ипохондрических страхов. Одна настаивает на важности страха перед родителями для здоровья ребенка, а другая — на том, что отсутствие страха и отсутствие матери способ­ствуют появлению ипохондрии у детей-сирот.

выздоровления потребуется примерно десять дней, выздоровела уже через два дня, На следующий день вечером она пришла на сеанс и рассказала, как о своем сне, так и о своей соматизации. Она была удивлена своим сном-предупреждением, Ее аналитик спросил у нее, не вызвал ли ее сон приход на сессию вне графика, и убеждал ее, что в данном случае речь идет, скорее, о диагностическом, а не о вещем сне. Мари-Поль неохотно выдерживает любую регрессию, обрекающую ее на пассивность, ей присуща гиперактивность в движении к идентификации с ма­терью, такой же активной, как она сама, и временами недостаточно чутко реаги­рующей на потребности своего ребенка.

Мари-Поль выдала ассоциацию о противоположности между Старым и Новым светом, которыми в ее представлении были Европа и Африка¹, которые воз­вращали ее к старой и новой связям. Географическая отдаленность напомнила ей о многочисленных путешествиях с родителями и стихотворение Бодлера: «Дет­ской любви зеленый рай / Разве он теперь не дальше, чем Индия и Китай?» Ностальгия по бесконфликтному нарциссическому инвестированию, преемником которого стал близкий друг из сна, так как речь шла о друге юности, Она пере­жила с ним одну из тех типичных историй любви-дружбы, которые характерны для этого возраста с относительно небольшой сексуальной дифференциацией. Черный континент — это феминность, которую для Мари-Поль было затрудни­тельно принять в ее пассивном аспекте и против которой она боролась посред­ством поисков ослепительного возбуждения, такого как солнце.

В попытках объяснения соматизации всегда присутствует доля риска; в данном случае в контексте ассоциаций сеанса она приобрела значение благодаря сну, который занял место проработки потери; всякий выбор угрожал ей потерей мате­ринского объекта, перенесенного на аналитика, потерей защиты от возбуждений (черные очки, оставленные в Париже). Можно предположить, что столь быстрому выздоровлению Мари-Поль способствовала проработка данного сна в ходе сеанса.

Использование чего-то вроде магической мысли, являющейся частью работы сновидения, в данном случае говорит о нарциссической инвестиции пораженно­го органа: у больного, страдающего ипохондрией, она обостряется в состоянии бодрствования, в то время как у пациента-соматика она очень часто приводит к образованию дефекта. В последнем случае неспособность прислушаться к сигна­лам тела подтверждает отсутствие минимального ипохондрического инвестиро­вания тела, и можно предположить, что это является одной из причин затрудне­ний в принятии регрессии.

Несмотря на то, что в жизни Мари-Поль, как и у остальных больных-соматиков, имеются тенденции избегать любого беспокойства, связанного со своим те­лом, у нее в данном случае есть ресурсы создать ипохондрический сон, который будет служить

¹ В данном случае она совершила ошибку, или конденсацию: Новый свет — это Амери­ка, а не Африка. Америка представляет из себя детскую мечту или рай.

² Для Freud (1922) предсознательные мысли — материал для образования сновидения — являются нормальными или носят характер патологического состояния, с которым идет борьба и которое подавляется в состоянии бодрствования (G. W., XIII, р. 203—204; S. Е., XVIII, р. 229-230; франц. пер. — с. 278). По этой причине сновидение при его интерпретации может скрывать патогенный процесс, отсутствующий в обычной клинической картине пациента.

567

для нее заблаговременным предупреждением¹. Согласно восприятию ипохондрии во сне, как в случае с Мари-Поль, или в состоянии бодрствования, как в случае с Шарлем, воспринимается предупреждение, которое имеет нечто общее с магическим мышлением и также связано с ипохондрическим инвестированием тела. Таким образом, данное «повышенное» внимание является неотъемлемой частью этого необходимого минимума творческой иллюзии, делающей возможным принятие потери.

Ипохондрия и органическое заболевание

Фрагменты представленных нами клинических историй связаны с двумя пациентами, проходившими курс психоаналитической психотерапии. В клинической практике ипохондрия предстает в исключительно разнообразных, иногда крайних формах — от ипохондрической мании пациента, который убивает своего врача, до ипохондрической поддержки всей невротической организации в периоды лавных реорганизаций в жизни (юность, менопаузы, старение...). Поле является тень обширным и зачастую имеет очень сложную структуру.

В данном случае нас интересовал типичный случай, который остается слабо 1эученным. Наверное, это объясняется тем, что данный случай занимает место между медицинским наблюдением и психиатрическо-психоаналитическим подходом. Мы имеем в виду загадочный случай ипохондрии, которая вначале диаг­ностируется как внезапная симптоматика, имеющая видимость ипохондрической и органической, которая может также затронуть другой участок тела¹ и перейти в болезнь, которой пациент боится.

В первом случае мы можем говорить лишь об общей и теоретической точке зрения, поскольку мы не располагаем достаточным материалом, однако мы хотели бы, тем не менее, подчеркнуть его важность для понимания экономической функции ипохондрии. Если допускается, что соматическая декомпенсация свидетельствует о неспособности ипохондрии как более психического решения, это приводит нас к гипотезе об ипохондрическом страхе как сигнале тревоги.

Подобную мысль уже защищал Р. Столороу (1977), который, правда, не упоминал об органическом заболевании. На основе проведенной Фройдом (1914) параллели

¹ Наше внимание на подобных пациентов обратили терапевты и специалисты, которые в ходе консультации во многих случаях ставили диагноз «ипохондрик», а впоследствии обнаруживалось, что пациенты страдают заболеванием, с которым велась борьба. Харак­терным примером подобных больных является Гленн Гаулд (см. М. Schneider, 1988). В области литературы по поводу страха и соматической декомпенсации большой интерес представляют письма Ф. Кафки (1913-1915) Фелиции Бауэр, которую он полюбил, но не смог Ютиться ни на совместную жизнь с ней, ни на жизнь без нее. После второй помолвки у нее обнаружился туберкулез легких, о котором он писал, «что он решил прийти на по­мощь его голове... Настоящий туберкулез или в ее случае притворный туберкулез бросает­ся мне в глаза и вынуждает меня уехать». Это орудие, рядом с которым бесчисленные орудия, когда-то используемые по причине физической неспособности к работе, предстают во всем своем экономическом утилитаризме и примитивном характере... В данном случае речи идет не о туберкулезе, который скрывают и лечат, а об орудии, крайняя необходи­мость которого равняется возможности существования (с. 873).

между ипохондрическим страхом - «… из Я-либидо в невротическое расстройство» (G. W„ X, р, 151; S. E, XIV, р, 84; франц. пер. - с. 90-91) - и страхом, встречающемся при неврозах переноси, Столороу предложил гипотезу об ипохондрическом страхе как сигнале об опасности, угрожающей нарциссической сфе­ре. Это, правда, что в свете второй концепции страха (1926), согласно которой страх считался сигналом Эго о существовании интрапсихической опасности, появляется возможность распространить подобное представление и на ипохон­дрический страх: он может служить признаком тревоги, связанной с нарциссическим инвестированием своего тела. Подобные диффузные ипохондрические страхи, по-видимому, известны в клинической практике в критические перио­ды (например, в случаях менопаузы у женщин), однако данное явление представ­ляется более загадочным, когда оно связано со специфическим соматическим рас­стройством. Тем не менее, можно заметить, что, благодаря нарциссическому отводу, происходит «увеличение в гигантских пропорциях» (G. W., X, р. 414; S. E„ XIV, р. 223; франц. пер. — с. 127) телесных ощущений, пока еще молчащих, подобных ощущениям, испытываемым при сновидении. Когда тревога объявляется подоб­ным образом, эти нарциссические инвестиции иногда создают возможность ДЛЯ дальнейшего перераспределения либидо, а неспособность сделать это открывает путь для декомпенсаций. Мы стремимся в данном случае лишь сформулировать суть проблемы; несомненно, она заслуживает того, чтобы стать предметом дальнейших дискуссий, которые затронут не только возникновение органического заболевания, но и образование психоза.

С этой точки зрения, на этот сигнал тревоги, содержащийся в ипохондрическом страхе, для нас также интересны сопутствующие внешние признаки соматоза и ипохондрических страхов, сосредоточенных на другом органе или участке тела. Нам удалось получить доступ к нескольким отчетам о психиатрических консуль­тациях пациентов, у которых ипохондрия либо преобладала, либо усиливала дру­гую патологию. Для краткого отчета мы выбрали один случай¹, в котором сосуще­ствуют друг с другом открытое совсем недавно тяжелое заболевание (карцинома гортани) и неожиданная симптоматика смешанного характера — хотя речь и тре­вога пациента казались типично ипохондрическими, головокружения и атипич­ное спутанное состояние без органической основы заставляли врача думать о ме­ханизме конверсии.

У Жюстена, 63 года, при осмотре после дисфагии и болей в правом ухе была обнаружена карцинома гортани. Начался курс химиотерапии, а через некоторое время ему была рекомендована частичная фаринголаректомия, которая не вели к потере слуха. Была определена дата хирургического вмешательства, однако операция была отложена из-за признаков левого гемипареза. Многочисленные осмот­ры исключили гипотезу о наличии органической патологии, и неврологические симптомы исчезли менее чем за неделю. Месяц спустя, за новым предложением ЛОР-вмешательства сразу же последовало повторное наступление атипического спутанного состояния, сопровождавшееся головокружениями и причиняющими беспокойство болями, который Жюстен ощущал «в голове, в мозгу». В этот период он и попал на консультацию.

¹ Мы хотели бы выразить здесь свою признательность доктору Ж. К. Монфору за его заметки об одном пациенте, сделанные в ходе психиатрической консультации в больнице,

569

Жюстена характеризовали как приятного и вежливого мужчину, с готовностью шедшего на контакт. Раньше он никогда не консультировался у психиатра, у него отсутствовали навязчивые идеи, и он ут­верждал, что он не грустит. У него возникали тревожные мысли, связанные с будущим. Теперь он уже был против ЛОР-вмешательства: «Она у меня не бо­лит, я хочу сохранить свою гортань, вы неправильно говорите, я не хочу, чтобы у меня ее удалили». Хотя он не отрицал наличия у него ракового заболевания — «ошибки в диагностике случаются очень редко», — он не проявлял никакого беспокойства по поводу его серьезности и хотел просто пройти курс химиотерапии. Он «с веселым безразличием» рассказал консультирующему врачу свою биографию. Жюстен не знал своего отца; мать отдала его совсем юным в религи­озный приют. Его воспоминания не были ни счастливыми, ни горестными. По­сле срочной военной службы он остался на сверхсрочную и участвовал в «коло­ниальной», как он называл войну в Индокитае.

После возвращения к гражданской жизни (его причины он не указал) он работал строителем. Холостяк, он не хотел иметь детей, прожив двадцать лет с женщиной, которая была на пятнадцать лет старше его. В записи о консультации фигурируют опрос его соседей и наличие в его досье письма, ходатайства его соседей, требовавших выселения мадемуазель С., которая со своим любовником в течение несколь­ких лет «жестоко избивала» Жюстена. Жюстен постоянно отказывался писать жа­лобы; он оставался безгласным и лишь говорил о «сплетнях» в своем доме.

Этот весьма содержательный отчет служит хорошим примером затруднений, встречающихся в клинической практике. Не идет ли в данном случае речь об ипохондрическом элементе, а не об атипичной нозофобии, соединившейся с гипоте­зой об истерической конверсии? А может быть, в данном случае присутствует конверсия, хотя речь и производит впечатление типичной для ипохондрика?

Нам представляется невозможным делать на основании консультации нозографические заключения, однако для психоаналитиков выглядит заманчивой по­пытка реконструировать следующую последовательность: задержка мазохистско­го поведения — рак — угроза хирургического вмешательства, переживаемого как травматическое (военное прошлое Жюстена), — признаки ментальной симптома­тики с ипохондрическим страхом, сосредоточенным вокруг головы, проявляю­щимся в форме связи с телом, которое Жюстен стремился представить центром своего внимания... (он хочет сохранить свой голос). Представленный выше мате­риал в контексте психиатрической консультации имеет большое значение, по­скольку он показывает исключительную трудность и важность такого подхода к ипо­хондрии, который учитывал бы психосоматическую экономию.

Заключение

В своей попытке определить место ипохондрии по отношению к остальным телесным решениям мы отказались от использования единственной экспликативной гипотезы — как это сделал Фройд при помощи ссылки на функциональную психо­физиологическую схему; как Мелани Кляйн — при помощи расщепления объекта и проекции в область тела. В таком случае возникает риск остаться в рамках дуа­лизма «психика—сома», в котором не учитывается специфика понятия «влечение» как «мера потребности в работе, которая

навязывается психике по причине телесной связи» (Freud, 1915 а; G, W., X, р. 215; S, Е„ XIV, р. 122; франц. пер, - с. 18), а это, по нашему мнению, имеет существенное значение для дифференциации различных соматических исходов.

То, что мы говорили об ипохондрическом страхе, а не о симптоме, подчеркива­ет наше стремление делать постоянный акцент на двойном психосоматическом аспекте понятия, которое избыточно связано с внутренним. Это преобладание внутреннего подтверждается этимологией: слово «ипохондрия» происходит от греческого υπο χονδροξ — «боковые стороны под хрящом грудной клетки», поскольку в античности полагали, что ипохондрия связана с внутренним органом, расположенным между желудком и грудью, являющимся вместилищем страхов. Данный аспект содержится в соматическом выражении страха, проявляющегося в ощущении «пустоты в желудке», как нам очень выразительно сообщил об этом Шарль. Кроме того, в этом содержалось догадка, что ипохондрия связана с неви­димым телесным (υπο — «под», «позади»); отсюда ее потребность в психическом представлении, как у влечения. У обоих полов это невидимое телесное связано с инвестицией невидимого женско-материнского¹. Хотя ипохондрический страх бывает довольно заметным в своих наиболее патологических формах, можно предположить, что в этих случаях он является защитой от страха перед тем, что скрыто у женщин, — «черным континентом».

Речь ипохондрика подтверждает это защитное свойство, в котором слово преобладает над вещью. Это язык тела, создающий экран против возможного вторжения объекта, своего рода защитный барьер, а также призыв к повторному инвестирова­нию представлений о вещах (теле и объекте)². Если данный процесс возможен, то ипохондрия может стать более дискретной или ограничиться функцией сновидения. Язык тела пациента, страдающего истерией, наоборот, предполагает инвестирование представлений о вещах и приобретенную дифференциацию, подразумевающую организацию анальности. Все это обеспечивает возможность получения ребенком первого опыта локализации возбуждения как исходящего изнутри³.

Ипохондрический страх также связан с аспектами психической бисексуально­сти. Оба пола в состоянии интегрировать пассивность, которую Фройд приписы­вал женскому началу. Можно задаться вопросом, не связано ли очень частое присутствие ипохондрических болей и страданий у женщин с размерами скры­того и невидимого в женском генитальном аппарате⁴.

¹ У Гиппократа слово «нидюс» (νηδυζ) первоначально означало «матка», затем оно также приобрело значение «живот», а впоследствии стало обозначать любую полость тела. В томе V «Об искусстве» он говорит о невидимых болезнях, болезнях скрытых полостей; они тем не менее являются более опасными (с. 235).

² Федида (1972) придерживается сходного мнения, когда замечает, что при ипохондрии «орган галлюцинируется в слово», а «речь становится, таким образом, единственной воз­можной для соматика проекционной поверхностью» (с. 237).

³ В «Трех очерках» (1905) Фройд говорил о первичности анальной зоны в эрогенной стимуляции.

⁴ С этой точки зрения, менструальные боли в период полового созревания, ассоциируемые в жалобах, представляют собой также психические представления о матке.

571

Ч ерез бисексуальность и двухфазность работа ипохондрии участвует в процессе символизации тела и мира в психике. Тело — необходимое условие и источник психической реальности — в то же время относится к внешнему миру (К. Angelergues, 1988) и становится в данном случае привилегированным местом для определе­ния отношений между субъектом и объектом, а также между различными психи­ческими инстанциями. Ипохондрическое самонаблюдение врастает в подобную «кваэирефлексию» тела в том виде, как она описана у Мерло-Понти (1964), со­храняющую промежуток между чувствующим телом и воспринимаемым телом, который не всегда остается незаполненным (р. 326). Если эта работа ипохондрии проявляется в патологических выражениях, близких к психозу, то можно также увидеть важность необходимого гиперинвестирования тела в психику, для того чтобы сделать возможным распознавание изменений объекта в имеющем поло­вые признаки теле.

5 73

575

ВАШЕ ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ!