19 Августа 1898 г.

Дорогой друг, спасибо за Ваше доброе письмо, спасибо за те докучные хлопоты, которые Вы взяли на себя, чтобы избавить от тревог и неприятностей мою бедняжку-жену. Вы не представляете себе, как глубоко трогает меня то, что ныне, когда вокруг царит подлость, я чувствую рядом с собой нескольких верных друзей.

С тех пор как я смог вернуться к работе, мое существование здесь стало терпимым. Работа всегда успокаивала, спасала меня. Но у меня все еще дрожат руки, ибо подавить внутреннее кипение не удается никак. Вы не представляете себе, какое возмущение вызывают во мне доходящие сюда отзвуки событий во Франции. По вечерам, когда сгущаются сумерки, иногда мне кажется, что наступает конец света.

Вы полагаете, что мне следует вернуться во Францию и подвергнуться тюремному заключению, не являясь в Версаль. Было бы превосходно, если бы я мог спокойно коротать время в тюрьме; но я не думаю, чтобы это было возможно. Не затем я уехал, чтобы вернуться таким образом: наше поведение в этом случае не было бы ни последовательным, ни достойным. Я предпочитаю неопределенно долгое изгнание чудовищному риску нового процесса. Кроме того, мы сможем принять решение только в октябре. А до тех пор кто знает, что произойдет? Хотя я и надеюсь только на чудо, в которое почти не верю.

Итак, будем мужественны, друг мой, и да свершится наше дело! Если только я смогу продолжать работу, все обстоит не так уж скверно!

Вы и Ваша жена выказали большую доброту и сердечность в отношении моей жены, которой приходится переживать тяжкую пору жизни. Я никогда не забуду, какую поддержку оказали вы ей своей теплой дружбой. Прошу Вас крепко поцеловать Вашу жену от моего имени и обнимаю Вас самого, мой добрый друг, чью верность и отвагу я познал в горькие для себя дни.

ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ

Воскресенье, 30 октября 1898 г.

Спасибо, дружище, за то, что Вы так охотно выполнили мои поручения, и за Ваше новое письмо.

Я пишу Вам очень обрадованный; только что я узнал, что Кассационный суд решил провести всеобщий опрос. Что бы ни произошло — это означает внесение ясности в дело, а от ясности мы можем только выиграть. Наконец-то победа близка. Но мне, конечно, придется пробыть здесь еще добрых два месяца. Я устраиваюсь так, чтобы остаться до января, — это наименьшее из зол. Между прочим, я снова принялся за работу, все идет хорошо. Самое главное то, что теперь победа уже обеспечена.

Признаюсь Вам, что состав будущего министерства меня ничуть не беспокоит. Все там стоят друг друга. Да и, кроме того, какое министерство осмелится теперь пойти наперекор Кассационному суду? Когда на нашей стороне будет общественное мнение, правительство тоже станет на нашу сторону. После доклада Бара и обвинительной речи Манана я готов биться об заклад, что в палатах дрейфусары получат большинство.

Как видите, я в данный момент настроен оптимистически, хотя обычно не склонен видеть вещи в розовом свете. Мне страстно хочется поскорее покончить с этим изгнанием, вернуться домой и зажить по-прежнему, залечив раны, нанесенные нам в эти ужасные месяцы. Поцелуйте за меня Вашу жену и Джейн; обнимаю Вас, дружище.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Воскресенье, 20 ноября 1898 г.

Дорогой друг и собрат, Вы ведете великолепную кампанию в пользу Пикара, и я не могу не высказать Вам это. Ваши статьи полны логики и красноречия, которые меня глубоко трогают. И я был очень доволен, прочитав статью Мирбо, которая воздает Вам по справедливости. Да здравствует справедливость! Но как медленно она пробивает себе дорогу, и в какое отчаяние я прихожу, видя, что мне придется оставаться здесь еще долгое время!

Мы, моя жена и я, шлем Вам выражения нашей живейшей симпатии.

ЖОРЖУ ШАРПАНТЬЕ

Воскресенье, 4 декабря 1898 г.

Дорогой друг, сразу же отвечаю на предложение, которое Вы делаете мне от имени «Матен».[152] Я прекрасно знаю, насколько авторитетна и платежеспособна эта газета, и был бы счастлив вступить с ней в деловые отношения. Однако, хотя я твердо решил написать что-нибудь о своем вынужденном пребывании за границей, я еще не определил даже, в какой форме лучше это намерение осуществить. Таким образом, пока дальше замысла дело не пошло, и до его осуществления еще весьма далеко. Поэтому будьте любезны сообщить «Матен», что сейчас я еще не в состоянии взять на себя какие-либо обязательства, но что вместе с тем я весьма счастлив и польщен сделанным мне предложением и буду иметь его в виду.

С завтрашнего дня я снова остаюсь здесь один. Мы, впрочем, сделаем все возможное, чтобы ускорить мое возвращение во Францию, не дожидаясь решения Кассационного суда. Исход чудовищного дела Пикара позволяет мне надеяться на это. Вы, конечно, правы: мне здесь живется очень спокойно, я защищен от ударов и острых переживаний. Но мне уже невмоготу терпеть это тоскливое существование вдали от борьбы и от всех, кого я люблю. Я готов даже рискнуть своей победой, лишь бы увидеть вас всех, — если это не сочтут слишком неосторожным.

В общем мне работается недурно. Я очень радуюсь всему происходящему и нахожу даже, что гнусности, направленные против Пикара, и есть то последнее преступление, которое было необходимо, чтобы вызвать наконец возмущение всех честных людей Франции. После этого, я надеюсь, бандитам уже не миновать каторги. Покуда что обнимаю Вас, дружище, и прошу поцеловать от моего имени Вашу жену и Джейн.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Воскресенье, 11 декабря 1898 г.

Ну, дружище, вот и Вас вынесло в бурное море политики! Я прочел в «Орор», что Вы председательствуете на собраниях, на которых приветствуют Пикара и голосуют за упразднение военных советов. Кто бы мог сказать, что мы способны на такое, мы, столь презрительно взирающие на уличную толпу с высоты нашего литературного утеса? В конце концов мы станем солдатами революции, не иначе.

Вы счастливы, что имеете возможность быть в Париже, в гуще борьбы. А я вот здесь изнемогаю оттого, что нахожусь в обстановке покоя и безопасности. Но мои друзья, узнав о моем желании вернуться, пишут мне из Парижа перепуганные письма. Они говорят мне, что здесь надо считаться не только с моей личной безопасностью, но и с успехом нашего дела, которое я, вернувшись сейчас, наверняка погублю.

Так что я вынужден провести еще несколько недель в моем монастырском затворничестве, не видя ни живой души и по целым дням не раскрывая рта. Но, по крайней мере, у меня здесь есть счастливая возможность работать в ничем не тревожимом одиночестве, и я ее использую в полной мере; это — единственное, что спасает меня, помогает мне смиряться со своим положением и не чувствовать себя совсем уж несчастным.

Я страдаю лишь от разлуки со всем, что люблю. Всем сердцем и всеми помыслами я там, с вами. Здесь у меня есть один-единственный друг — это роман, над которым я сейчас работаю, он товарищ что надо. Я его дописал почти до половины, и это стоило мне немалых сил, ибо роман мой — изрядная глыбища, целый мир; такую глыбу разом не своротишь. До скорого свидания, друг мой, — надеюсь, что так оно и будет, — и деритесь хорошенько, скорее побеждайте, чтобы я мог пораньше вернуться. Вы сумели вызволить из тюрьмы Пикара, сумеете вызволить и меня.

Все это, разумеется, между нами, дружище. Об этом письме — никому ни слова, так как я хочу оставаться мертвым для Франции, пока в ней не победит справедливость.

Нежно поцелуйте за меня Вашу жену и детей; обнимаю Вас по-братски…

1899

© Перевод Д. Лившиц

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Понедельник, 23 января 1899 г.

Дорогой собрат и друг, даю Вам любые полномочия, какие только можно себе вообразить, и притом очень тороплюсь, так как хочу, чтобы эти несколько строк ушли как можно скорее.

Соучастие полковника Анри[153] — в тот день, когда оно будет доказано — прольет яркий свет на все дело. Ваши доводы, Ваши аргументы не выходят у меня из головы. Вы почти убедили меня, настолько Ваша гипотеза удовлетворяет требованиям моего рассудка. Это должно быть именно так, ибо это объясняет все. Вы не можете себе представить, как горячо я желаю, чтобы вещественные доказательства были найдены, — ведь в этот день, только в этот день, наша бедная Франция наконец-то избавится от ужасного кошмара.

Я еще не получил Вашей книги. Как счастливы будем мы, если Вы когда-нибудь приедете сюда повидаться с нами!

Весь Ваш.

ПОЛЮ АЛЕКСИСУ

Четверг, 2 февраля 1899 г.

Дорогой старый друг, не сердитесь, что я так долго собирался Вас поблагодарить за Вашу прекрасную, теплую речь. Я много работаю, немного устал, а уединение заставляет меня желать еще большего уединения, а также покоя и забвения всего окружающего. Вот почему я стараюсь писать как можно меньше.

И все-таки Вы говорили обо мне от всего сердца, которое я хорошо знаю: ведь, как сказал Флобер, Вы — «надежный старик», вернейший из верных друзей. Ваш банкет в Леваллуа очень меня растрогал. Прошу Вас от моего имени поблагодарить всех тех, кто выказал ко мне расположение. В общем, это настоящий успех, и я обязан им Вам. От этого он еще более мне приятен.

Время ужасное, гнусностей в Париже становится все больше. Я продолжаю верить в Истину и в Справедливость, но думаю, что мы идем к самым мрачным осложнениям. Пусть они пеняют на себя — революция приближается.

Я здоров, работаю и жду.

Обнимаю всех Ваших и нежно обнимаю Вас, мой добрый старый друг.

ОКТАВУ МИРБО

Воскресенье, 12 февраля 1899 г.

Благодарю, дорогой друг, за сведения, которые Вы мне прислали. Я медлил с ответом, ожидая Фаскеля, чтобы узнать, что мне сообщит он. Он был у меня вчера днем и повторил лишь то, о чем Вы уже рассказали мне в своем письме. Как видно, Лабори по-прежнему полон уверенности в конечном результате, какова бы ни была юрисдикция. Он считает, что только какой-нибудь чрезвычайный акт насилия может помешать торжеству истины. Должен признаться, что меня преследуют самые мрачные предчувствия. То, что творят эти бандиты, нельзя делать без твердого намерения довести подлость до конца. Чтобы умертвить правосудие, они пойдут на все, даже на убийство. Мой разум еще хочет надеяться, но внутренний голос кричит, что это наивно и что надежно и устойчиво все, кроме справедливости и логики, которые могли бы вернуть нашей стране здоровье и силу. И вот я жду катастрофы — не знаю сам, какой именно, — катастрофы, которая поглотит нас всех.

Из ведения Уголовной палаты дело изъято. Не знаю точно, чем это угрожает торжеству истины. Знаю только, что этот новый закон исходит от вашего доброго правительства, что бандиты встретили его воплями радости, и этого вполне довольно, чтобы я преисполнился недоверия. Почему им так этого хотелось и чего они от этого ждут? Есть ли у них веские основания радоваться? Окончательно ли наше поражение, — я хочу сказать, поражение права и чести Франции? Когда Вы увидите наших друзей, которые лучше осведомлены, спросите их об этом от моего имени, узнайте и о составе трех палат, и об истинном духе, который там господствует, и о том, каково же будет их решение. А потом понемногу информируйте и меня. С моей стороны это не простое любопытство, а желание иметь возможность предусмотреть события и прийти к определенному выводу.

Не надо слишком завидовать моему спокойствию, друг мой, не надо мечтать уединиться, уйти в пустыню, как это сделал я. Ваши страдания примут другую форму — только и всего. Чтобы перестать страдать, мне пришлось бы наглухо закрыть свою дверь и не впускать в дом свежий воздух, но вот этого я не могу сделать.

Мы с женой часто дружески вспоминаем вас обоих и мысленно общаемся с вами. Какое несчастье, что Ваша жена заболела. Тяжело, когда ко всем бедам прибавляется еще и нездоровье; нам тоже немного знакомы эти досадные осложнения — жена моя снова сильно простудилась и не выходит из дому. Да, от судьбы не жди пощады.

Мы нежно обнимаем вас обоих.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Четверг, 16 февраля 1899 г.

Дорогой собрат и друг, спешу написать Вам и настоятельно попросить никому не давать моего адреса. У меня есть основания предполагать, что некоторые из Ваших лондонских друзей хотят увидеться со мной и собираются обратиться к Вам с просьбой помочь им и этом. Но я твердо решил замкнуться в своем уединении и никоим образом не нарушать его. Итак, молчание и полная тайна.

То, что происходит, возмущает меня и глубоко огорчает. Я провел ужасную неделю и убежден, что они доведут свое чудовищное преступление до конца. Моему изумлению нет границ. Как сможет великая нация жить рядом с другими народами после этого открытого, выставленного напоказ злодеяния?

Мне смертельно грустно, дорогой друг, и я думаю, что Вы разделяете со мной мое скорбное чувство — такое чувство, словно все мы потеряли близкое существо.

Жена шлет Вам наилучшие пожелания.

ЭРНЕСТУ ВОГАНУ

Воскресенье, 19 февраля 1899 г.

Дорогой господин Воган, благодарю за ту лестную для меня настойчивость, с которой Вы предлагаете приступить к печатанию «Плодовитости». Разумеется, мы придем к соглашению. Несколько дней назад мой издатель, г-н Э. Фаскель, посетил меня, и я как раз просил его договориться с Вами относительно печатания этого романа.[154] Он должен зайти к Вам от моего имени.

Единственное, что меня смущает, это Ваша чрезмерная поспешность.

Я по-прежнему считаю, что как для меня, так и для газеты гораздо лучше было бы дождаться мая. Во-первых, я еще не закончил роман и все время боюсь, что какие-нибудь внезапные осложнения могут меня задержать. Во-вторых, поскольку в «Орор» пойдет «Дело Дрейфуса», газета и без того окажется в выигрыше. Не будет ли умнее попридержать «Плодовитость», с тем чтобы пустить ее сразу после «Дела», когда оно уже не будет заполнять все столбцы? К тому же, если мы победим, — на что я все еще надеюсь, — мой авторитет сильно возрастет, и Вы опубликуете книгу победителя, чье имя до тех пор, пока это не случится, будет для многих лишь символом мятежа. Я хочу сказать, что все те, кого признание невиновности Дрейфуса вновь приведет ко мне, станут Вашими читателями.

Подумайте об этом и о многом другом. Теперь Вам ясно, почему мы не должны начинать печатание раньше второй половины мая. После того как Вы увидитесь с г-ном Э. Фаскелем, мы окончательно уточним дату, и Вы сможете поместить извещение о предстоящей публикации романа. Этот заблаговременный анонс будет даже полезен.

Благодарю за те выражения симпатии, о которых я узнал из Вашего письма. Передайте борцам, таким решительным, таким мужественным, что я всем сердцем с ними.

Чтение «Орор» приносит мне утешение каждый вечер.

Жена моя часто дружески вспоминает Вас и вместе со мной шлет свое глубокое почтение г-же Воган.

Искрение Ваш.

ТЕОДОРУ ДЮРЕ

Воскресенье, 26 марта 1899 г.

Дорогой друг, я знал, что Вы больны, но никак не думал, что Вы даже не выходите из дому. Жена пишет, что Вас одновременно мучит инфлюэнца и подагра, и я шлю Вам пожелание поскорее оправиться от болезни, надеясь, впрочем, что это письмо застанет Вас уже совершенно здоровым.

Вы были правы, когда писали мне, что борьба будет яростной до конца и что, даже если нам суждено победить, мы тем не менее до последней минуты находимся под угрозой поражения. И Вы превосходно разъяснили, какие страшные силы реакции объединились против нас. Я размышляю об этом по целым дням, ибо ничего другого мне не остается. Это самый серьезный кризис, какой когда-либо переживала наша страна, и можно сказать, что сейчас решается судьба нации. Помимо той роли, какую мне довелось сыграть в происходящих событиях, они волнуют меня как писателя и дают материал для будущих книг, последних книг, которые мне хотелось бы написать, чтобы, как в некоем завещании, выразить в них свои мысли об истине и справедливости.

В «Сьекль» Вы напечатали весьма интересную статью о положении Франции в Европе. Она отвечает всему тому, что я знаю, всему, что думаю. Да, это так — Франция сыграет свою роль и вновь обретет свое величие лишь в тот день, когда сбросит с себя прошлое и шагнет к будущему.

Я все еще полон неуверенности, потому что не вижу развязки, не вижу разрешения вопроса. В конце концов это уже становится пыткой. Я не теряю надежды, но ничто теперь не может меня удивить, даже поражение. От томительного ожидания меня спасает только напряженная работа. В течение некоторого времени, до 12 апреля, не пишите мне туда, где мы с Вами виделись, так как я хочу воспользоваться пасхальными каникулами и пожить в другом месте.

Благодарю Вас, старый друг, за обещание бывать почаще у моей дорогой жены. Всецело Ваш.

ЖОЗЕФУ РЕЙНАКУ

Вторник, 18 апреля 1899 г.

Дорогой собрат и друг, Вы правы, я не обладаю Вашим оптимизмом. Для меня — заговор продолжается, закон об изъятии[155] будет использован до конца. Уж если они отважились на этот позорный закон, значит, чудовищный план кампании утвержден, значит, они решили идти дальше, несмотря ни на что. И Вы увидите, что он будет приведен в исполнение, этот план. Ведь, кажется, Лебре недавно назначил председателем Кассационного суда г-на Балло-Бопре? Разве Вам это ничего не говорит? Именно честность этого судебного деятеля, котирующаяся так высоко, и ужасает меня. Когда честность не сопровождается ни гуманностью, ни умом, она может сделаться опаснейшим политическим орудием. Помните Кавеньяка? Председатель Балло-Бопре вполне может официально заявить, что новых фактов нет, думая при этом, что он спасает Францию. И, к несчастью, многие будут преклоняться перед его «честностью». Ведь, кажется, ходят слухи, что и весь Суд готов подчиниться его решению. Вот чего я боюсь — как боялся и бедный Лабори, — и меня бросает в дрожь, когда я думаю, что мы с ним можем оказаться единственными провидцами.

Я беспрестанно пишу друзьям, что пересмотр будет отклонен. Должно быть, гг. Дюпюи и Лебре неприятно видеть в «Фигаро» материалы следствия, но, уверяю Вас, их бесстыдство еще не иссякло. Остается одна надежда — дополнительное расследование и вмешательство капитана Фрейстеттера. Это гарантировало бы немедленную отмену приговора. Но если дополнительного расследования не будет? План наших друзей таков, — если пересмотр будет отвергнут, немедленно поднять вопрос об отмене приговора. О, господи, но почему не сделать этого сегодня же? Страшно подумать, что сражение возобновится, что будут еще развалины и обломки. Мне ни за что не понять, почему бы не сделать одно последнее, мощное усилие и не завершить дело одним ударом, пока не поздно.

Я делюсь с Вами теми мыслями, которые вертятся у меня в голове во время моих одиноких прогулок. Боюсь, что отсюда, издалека, я вижу все более ясно. Дай бог, чтобы я ошибся!

Меня волнует и восхищает мужественная кампания, которую ведете Вы. Честь будет сохранена, и победа когда-нибудь придет, это несомненно. Но как ужасно буду я терзаться, думая о мученике и о всех нас, если ждать придется еще долго.

Всем сердцем с вами.

ТЕОДОРУ ДЮРЕ

Воскресенье, 23 апреля 1899 г.

Дорогой Дюре, я счастлив убедиться, что Вы не утратили веру в торжество истины и справедливости, и это для меня большая поддержка, потому что я в своем одиночестве только что пережил период мучительной тревоги. Вполне возможно, что пересмотр будет отклонен, скажу Вам даже, что меня это не удивит, и тем не менее теперь я убежден, что на другой же день борьба возобновится с новой силой и что мы непременно победим в сравнительно короткий срок.

Быть может, именно страх перед тем, что приговор будет признан недействительным, и вынудит Суд проголосовать за пересмотр. Судьи проявят беспросветную тупость, если откажутся от пересмотра и попадут под угрозу отмены приговора.

Итак, я жду развязки более или менее спокойно. Разумеется, я вернусь сразу после приговора, каков бы он ни был. Но могут встретиться кое-какие осложнения, которые меня задержат. Это было бы ужасно. Я еще готов оставаться здесь, пока не закончу свой роман — то есть еще месяц, по уж после этого мне не выдержать.

Будем надеяться на лучшее. Я здоров, работаю хорошо. Всю эту огромную трагедию я, очевидно, пройду, не бросая своего дела, и в этом большое мое утешение.

Пережитые страдания и волнения раскроют наше сердце и обогатят ум.

Искренне Ваш.

ОКТАВУ МИРБО

Четверг, 27 апреля 1899 г.

Да, это правда, дорогой, верный друг, я только что пережил период мучительной тревоги и отчаяния. Я был в состоянии душевной «сухости», как выражаются мистики. Я утратил веру. Слишком уж много было лжи, слишком много несправедливости, казалось, что истина и правосудие уже невозможны. Я и в самом деле считал, что все кончено. И даже сейчас, чтобы разделить Вашу прекрасную уверенность, мне приходится сделать над собой усилие — столько раз мы обманывались и так велик мой страх оказаться во власти новой иллюзии.

Но Вы правы, — быть может, на сей раз это победа. Ваше письмо для меня большая радость. Победа эта была предрешена, я никогда не сомневался в ее приходе. Но как ужасно было бессилие человека перед лицом такого нагромождении мерзостей! Мне хотелось бежать, хотелось укрыться где-нибудь на необитаемом острове. У меня было физическое ощущение, что этим воздухом невозможно дышать, что надо искать какое-то убежище.

То, что Вы рассказали о Лабори, немного удивило меня. Мне показалось, что он настроен пессимистически, но полон мужества. Он приезжал ко мне перед тем, как дать решительное сражение. Думаю, впрочем, что уже тогда он был болен. Он успеет поправиться — события будут развиваться медленно, увидите сами.

Итак, надеюсь, что через месяц смогу Вас обнять. Каков бы ни был приговор, я вернусь. А пока что постараюсь закончить книгу. Я работаю, чувствую себя хорошо. Вот только телеграммы из Франции переворачивают мне душу каждое утро. Сердце мужественно, но нервы буквально не выдерживают всех этих треволнений. А каково вам, тем, кто живет в самой гуще! Что ж, быть может, все, что происходит, расширит горизонты нашего сердца и ума. И пойдет нам на пользу.

Благодарю за утешение и поддержку. Дружески обнимите за меня Вашу милую жену, как я обнимаю Вас, мой добрый, верный друг.

Чуть не забыл. Прошу Вас, дорогой мой, передать Себастьену Фору, что с тех пор, как я стал членом Общества литераторов, мне, к сожалению, уже нельзя больше распоряжаться переизданием моих романов. Возможно, я еще найду способ уладить это дело, но попросите его подождать до моего приезда в Париж.

СОЮЗУ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ[156]

Париж, 7 июня 1899 г.

Милостивые государи и дорогие собратья по перу!

Я счастлив и горд, что могу мыслью и всем своим сердцем писателя присоединиться к вам в день, когда вы празднуете юбилей вашего гениального, вашего бессмертного Пушкина, родоначальника современной русской литературы.

Я познакомился с ним, главным образом, благодаря большому моему другу — Тургеневу, который часто и с восторгом говорил мне об этом универсально образованном человеке, превосходном поэте, глубоком и ярком романисте, поклоннике свободы и прогресса, об этом совершенном образце, который вы предлагаете своим детям, чтобы научить их писать и мыслить. И я полюбил его, как надлежит любить те могучие умы, чье национальное творчество является вкладом в сокровищницу всего человечества.

Минуя границы, я посылаю ему дань своего глубокого восхищения. Писатели всего мира обязаны выразить ему в этот день свое благоговение. И это празднество станет подлинным празднеством всеобщей цивилизации и всеобщего мира.

Примите, милостивые государи и дорогие собратья по перу, уверения в моих братских чувствах.

КАПИТАНУ ДРЕЙФУСУ

Париж, 6 июля 1899 г.

Капитан, если я не оказался в числе тех, кто написал Вам немедленно по Вашем возвращении во Францию, и не выразил всего своего сочувствия, всей своей симпатии, причиной тому было опасение, что мое письмо останется непонятым Вами. Мне хотелось дождаться, чтобы Ваш замечательный брат увидел Вас и рассказал о нашей длительной борьбе. Только что он принес мне добрую весть о том, что Вы здоровы, полны мужества, веры в справедливость, и вот я могу излить перед Вами свои чувства, зная что теперь Вы уже поймете меня.

О, ваш брат — герой! Он был олицетворением преданности, храбрости и мудрости. Именно благодаря ему мы полтора года громко кричим о Вашей невиновности. Как он обрадовал меня, сообщив, что Вы выходите из могилы живым, что эти чудовищные страдания сделали Вас еще благороднее и еще чище! Ибо дело еще не кончено; Ваша невиновность, когда о ней будет объявлено во весь голос, должна спасти Францию от моральной гибели, на грани которой она находится. До тех пор, пока невинный будет находиться за решеткой, для нас нет места среди благородных и справедливых народов. Сейчас главная наша задача состоит в том, чтобы вместе с торжеством справедливости принести Вам успокоение и наконец-то умиротворить нашу бедную и великую страну, завершив дело восстановления истины и явив всем того человека, ради которого мы сражались и в котором воплотилось для нас торжество человеческой солидарности. Когда невинный поднимется во весь рост, Франция вновь станет землей справедливости и добра.

К тому же Вы спасете и честь армии, той армии, которую Вы любили, которой отдали все Ваши устремления. Не слушайте тех, кто кощунствует, кто хочет возвеличить ее ложью и несправедливостью. Это мы — истинные ее защитники. Это мы будем приветствовать ее в тот день, когда Ваши товарищи, оправдав Вас, явят миру самое священное и самое высокое зрелище — признание ошибки. В этот день армия будет представлять собой не только силу, она будет представлять собой справедливость.

Сердце мое переполнено, и я могу лишь послать Вам всю мою братскую любовь за то, что выстрадали Вы, за то, что выстрадала Ваша неустрашимая жена. Моя жена присоединяется ко мне, и все самое лучшее, самое благородное, самое нежное, что есть в наших сердцах, мне хотелось бы вложить в это письмо, чтобы дать Вам почувствовать — все честные люди с Вами!

Дружески обнимаю Вас.

ВИЗЕТЕЛЛИ

Август 1899 г.

Дорогой собрат и друг!

Я не могу принять предложения[157] журнала «График», сколь бы лестны и выгодны они ни были. Во-первых, я твердо решил ничего не печатать о Деле Дрейфуса за границей, и даже Ваши похвальные побуждения не могут ничего изменить. Во-вторых, я не беру денег за те мои статьи о Деле, которые печатаются во Франции, и уж тем более не приму гонорар от иностранного журнала.

Дружески расположенный к Вам и всем Вашим.

ЛЕОНУ ВАННОЗУ

Медан, 16 сентября 1899 г.

Дорогой собрат по перу!

Ваше прекрасное письмо вселяет в меня большие надежды. Да, если Вы любите жизнь, если Вы боретесь за то, чтобы она, эта жизнь, была прожита правильно, если Вы верите, что преобразованный труд, будучи распределен справедливо, должен привести к царству братства и мира, я — с Вами. Истина и справедливость могут восторжествовать лишь с помощью человеческого разума и человеческой солидарности. Мне скоро шестьдесят, но если поколение, к которому Вы принадлежите, берется через десять лет даровать мне радость, я постараюсь дожить до поры его цветения, до всего того, что сделало Францию королевой: я говорю о ее великодушии, о ее доброте, о ее пылкой любви к свободе и справедливости. Вы и Ваши дети должны сделать ее избавительницей, освободительницей всего мира.

Я с вами и дружески жму Вашу руку.

ЛЮСЬЕНУ ВИКТОР-МЕНЬЕ[158]

Париж, 16 октября 1899 г.

Я бесконечно горд и растроган, дорогой собрат по перу, тем, что Вы пожелали написать статью о «Плодовитости». Пожалуй, это чувство даже и нельзя назвать гордостью: просто я перенес столько оскорблений, что мне приятно — признаюсь в этом — почувствовать вокруг себя друзей, которые осмеливаются любить меня и открыто высказывать свою любовь.

Книги имеют свою судьбу. Мне бы хотелось, чтоб моя хоть немного способствовала счастью грядущих поколений. Того же хотите и Вы, вот почему Ваша статья так взволновала меня. Я вознагражден, для меня драгоценно то, что меня понял и похвалил такой борец, как Вы, — человек, никогда не перестававший сражаться за Свободу, Истину и Справедливость.

Мы победим, это несомненно. Благодарю Вас тысячу раз и прошу считать меня искренним и преданным Вашим другом.

ОКТАВУ МИРБО[159]

Париж, 29 ноября 1899 г.

С каким радостным волнением прочитал я Вашу статью о «Плодовитости», дорогой друг. Она пронизана чувством, она прекрасна, она значительна, и причина — в Вашей любви ко мне, в тех братских узах, которые возникли между нами. Я очень хорошо сознаю недостатки своей книги, — неправдоподобие и искусственность некоторых ситуаций, наличие избитых истин, ходячей морали; и единственное оправдание именно то, какое приводите Вы: особенность конструкции, продиктованная сюжетом. Но с какой горячей симпатией говорите Вы об удачных страницах, где видна душа книги — любовь к жизни, к полной, яркой жизни, которой я принес в жертву все остальное! Чтобы понять это, надо любить.

Я думаю также, что буду лучше понят, когда мою мысль завершат три последующих романа. «Плодовитость» — это картина человечества, которое расширило свой кругозор, заботясь о завтрашнем дне, — и только. Но победа здесь, по-видимому, остается за грубой силой, — и вот это будет исправлено разумной организацией труда, приходом истины и справедливости. Разумеется, все это весьма утопично, но что же делать? Вот уже сорок лет, как я занимаюсь вскрытием трупов, так разве нельзя на старости лет позволить себе немного помечтать?

Я только хотел рассказать Вам, какую большую радость мне принесло сегодня утром Ваше теплое, дружеское письмо. А теперь, как любящий брат, я обнимаю Вас и Вашу милую жену.

1900

© Перевод Е. Ксенофонтова

М.-А. ЛЕВЕНШТЕЙНУ, издателю в Штутгарте

Париж, 22 марта 1900 г.

Милостивый государь, мне прислали первый выпуск иллюстрированного издания «Разгрома», которое Вы печатаете, и я был весьма неприятно поражен при виде цветной гравюры, помещенной на обложке. Я не могу дать согласия на эту гравюру, я считаю ее оскорбительной и категорически прошу Вас изъять ее, убрать из всех выпусков. Мы с Вами всегда были в прекрасных отношениях, и я уверен — мне достаточно обратиться к Вашей деликатности, и Вы поймете, что именно в подобном рисунке тягостно и неприемлемо. Издатель, приобретающий право переводить роман, не имеет права иллюстрировать его, не ознакомив автора с рисунками, особенно когда они идут вразрез с духом произведения. Вы, конечно, понимаете, что я никогда не дал бы согласия публиковать подобную обложку. Я повторяю — она меня крайне оскорбляет, и полагаю, Вы ее уберете, не вынуждая меня разрывать наши отношения и прибегать к необходимым мерам.

Наконец, я надеюсь, что ни одна из иллюстраций последующих выпусков не будет носить ранящего нашу национальную гордость и агрессивного по отношению к Франции характера. Я заранее прошу Вас изъять те из них, которые я был бы вынужден просить уничтожить. Это просто вопрос такта.

Я буду Вам очень обязан, если Вы в кратчайший срок известите меня о своем решении и одновременно напомните дату моего с Вами договора о передаче прав на издание немецкого перевода «Разгрома».

Примите заверения в совершенном моем почтении.

М.-А. ЛЕВЕНШТЕЙНУ

Париж, 30 марта 1900 г.

Милостивый государь, Ваши доводы в защиту цветного рисунка, помещенного на обложке немецкого издания «Разгрома», к сожалению, ни в малейшей мере не могут изменить мое мнение как француза об оскорбительном характере этого рисунка. Если с точки зрения исторической война 1870 года закончилась поражением Франции и победой Германии, то роман свой я написал вовсе не для освещения сего факта; и повторяю, гравюра, о которой идет речь, противоречит общему духу романа. Вы говорите, что издание Ваше предназначено только для Германии. Конечно, это так, но именно это обстоятельство усугубляет оскорбительный характер рисунка, ибо во Франции не стесняются приписывать мне половинную долю в Ваших доходах и обвинять меня в том, будто я вместе с Вами радуюсь поражению нашей армии, символом которого служит на рисунке немецкий солдат, закалывающий французского знаменосца. Вся антисемитская и националистическая печать не перестает по этому случаю поносить меня, и создается некоторая видимость их правоты. Простой здравый смысл должен подсказать Вам, что мне совершенно невозможно мириться долее с подобным положением.

Итак, я прошу Вас заменить гравюру на обложке, как Вы и предлагаете, начиная с седьмого выпуска. Вы официально возьмете на себя обязательство использовать только ту гравюру, которую Вы мне представите на рассмотрение. И прошу Вас, кроме того, написать мне письмо, в котором удостоверялось бы, что напечатанная гравюра мне не была показана, я даже не знал, что издание «Разгрома» будет иллюстрировано, и как только был поставлен в известность, Вы, в ответ на мое возражение, согласились убрать цветную гравюру с обложки и заменить ее. Добавьте: Вы мне обещали, что ни одна из публикуемых гравюр не будет оскорбительна для Франции.

Как только это будет урегулировано, я сообщу Вам все, что Вас интересует, о моем будущем романе.

Искренне Ваш.

Е. СЕМЕНОВУ

Медан, 14 сентября 1900 г.

Милостивый государь!

Боюсь, что теперь уже поздно выполнить данное Вам обещание. Но я написал своему издателю, чтобы он тотчас же отправил Вам сборник моих статей «Новый поход», где Вы найдете страницы, написанные мною когда-то о евреях, и я буду весьма счастлив, если Вы переиздадите их в упомянутой Вами книге.

Эта книга, доходы от которой пойдут в пользу евреев южной России, так пострадавших от голода, является прекрасным и трогательным примером человеческой солидарности, великим добрым делом, и я благодарен Вам за то, что Вы привлекли меня к участию в нем. Нужно, чтобы со всех концов земли люди протянули друг другу руки и сжали бы их в братском пожатии, если они хотят, чтобы их страдания были облегчены и воцарился бы наконец мир.

Искренне Ваш.

МОРИСУ ЛЕБЛОНУ[160]