Добавил:

Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Киевский национальный университет им. Т. Шевченко

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

УЛАЩИК Введение в БЛЛ.doc

Скачиваний:

Добавлен:

01.05.2025

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 56 / 76 7 > Следующая >>>

Образование государственной территории Великого княжества Литовского

Несколько обжившись на новом месте по берегам Дубиссы, в Жемай-тии, поселенцы начали осваивать более пространную территорию. Направление движения было в основном на восток и лишь в небольшой мере на запад. Судя по тому, что старший сын Палемона, Борк, основал свой город (Юрборк) в устье Юры, колонисты скоро освоили и. бассейн этой реки, находящийся к западу от Дубиссы. Однако они не достигли моря, так как между Юрой и морем протекает еще река Ми-ния, о колонизации которой летописи не упоминают. Вероятнее, всего, летописцы считали, что к моменту появления «римлян» (да и позже) по берегу моря до самого устья Немана сидела «латыгола»; во всяком случае, сказание позже упоминает латыголу, «сидевшую над берегом морским» (т. XXXV, с. 146). Стрыйковский, а за ним и хроника Литовская и Жмойтская устранили эту неясность и «передали» переселенцам всю область до самого моря. Согласно этой версии, Борк владел территорией, «почавши от Юры реки аж до мора Пруского и Кур л индского» (ч. I, с. 84; т. XXXII, с. 16).

На востоке граница Жемайтии показана хотя и не очень четко, но гораздо более определенно, чем на западе. Вообще, восточной границей Жемайтии считается река Невяжа, текущая меридионально, однако - город Ковно, расположенный несколько восточнее Невяжи, тоже относился к Жемайтии. Следовательно, первоначальная территория представляла собой как бы четырехугольник, краем которого на западе был бассейн Юры (или, согласно хроникам, берег моря), на севере граница строго не очерчена, на востоке река Невяжа, о юге упоминаний нет, но из дальнейшего изложения следует, что южной границей служил Неман.

О деятельности организатора всего дела — Палемона на новом. месте источники не сообщают ничего; говоря точнее, по приезде в Же-майтню он известен лишь в качестве отца трех сыновей, которые и стали основателями первых государственных образований. При выборе территории сыновья предводителя были совершенно самостоятельны; Палемон к этому отношения не имел.

Старший сын Палемона, Борк, начал осваивать крайний запад — бассейн реки Юры. Районом деятельности второго сына Палемона — Куноса стал крайний восток Жемайтии, где он основал город Куносов (Каунас).

Младший сын Палемона — Спера показан личностью, гораздо менее значительной, чем его братья. Спера начинает действовать только тогда, когда население в Жемайтии увеличилось настолько, что потребовалась дополнительная территория, а поскольку пришельцы в основном двигались на восток, то и в дальнейшем они придерживались-того же направления. Возглавил это движение за пределы Жемайтии Спера, который, переправившись через реки Невяжу (Невежис), Святую (Швянтойи) и Ширвинту, нашел озеро «луками розмаитыми и деревом окрашено», где и поселился с сопровождавшими его людьми; найденное озеро было названо Спера. Такое озеро, очень небольшое»

147

действительно есть в Литве, к северо-западу от Вильнюса (недалеко ют верхнего течения Ширвинты), и чтобы добраться до него с запада, действительно необходимо переправиться через Невяжу и Святую. Примечательно, что Спера, не в пример старшим братьям, согласно летописям, не создал на своей территории города и вообще какого-либо поселения и своим именем назвал только озеро.

Стрыйковскому, однако, показалось, что деятельность Сперы была большей, чем показано в летописях, поэтому он написал, что этот князь построил замок, названный им «Спера». В дальнейшем значение Оперы в «Кронике» было еще более усилено: сделав его наследником Борка, Стрыйковский «передал» ему всю западную Жемайтию. То же повторено в хронике Литовской и Жмойтской (ч. I, с. 84—85; т. XXXII, с. 16). Западная Жемайтия с Юрборком (а также владения Сперы), по этой версии, перешли к Куносу после смерти Сперы.

Здесь можно предположить, что Стрыйковский хотел «исправить» положение в пользу собственно Литвы. В летописях подчеркнуто превосходство Жемайтии над Литвой (Литва — нечто вроде колонии Жемайтии). В действительности Литва, по крайней мере в историческую .эпоху, имела гораздо большее значение, чем Жемайтия, и поэтому Стрыйковский постарался показать, что Литва не была столь зависима от Жемайтии (местность, где Спера построил свой замок, находится почти в центре Завилейской Литвы, исторического ядра Литвы). Стрыйковский и хроника Литовская и Жмойтская подчеркивают значение Сперы и после смерти: его труп сожгли «ведлуг римского обычаю» над озером Спера, прах, положенный в урну, был закопан в .землю, а на месте захоронения поставлен «болван», которого «аж до часов Ягейловых хвалили», т. е. поклонялись ему до принятия христианства. Детали о похоронах даны, видимо, для того, чтобы еще раз напомнить о римском происхождении Сперы (ч. I, с. 85; т. XXXII, <;. 16—17).

Владения Сперы находились между Невяжей и Ширвинтой, где, согласно Стрыйковскому и хронике Литовской и Жмойтской, появляется и «Доспронгус, товарищ Палямонов, патрикий або отчичь княжат римских», который над рекой Святой построил рядом два замка, назвав их Вилькомир (современный Укмерге). Доспронгус (Довспрунк, по другим источникам) титуловался князем девялтовским, его владения простирались до Вилии (ч. I, с. 85; Начала, с. 93; т. XXXII, с. 16). Как видим, Стрыйковский здесь непоследователен; ранее, в «Началах», назвал Доспронгуса потомком Палемона, сейчас же он только «патрикий», палемонов товарищ. В дальнейшем сын «патрикия», человек, близкий к Палемону, потребуется для того, чтобы князем литовским стало лицо знатного происхождения. Колонизационная деятельность Сперы и Доспронгуса представляет собой начальный период создания Литовского государства.

Однако, как бы ни старался Стрыйковский возвысить Сперу, он «не дал» ему сыновей, в результате чего ведущая роль в ходе дальнейших событий должна была сохраниться за Куносом, у которого было два сына: Гимбут и Кернус.

Именно Кунос, согласно основной версии, сразу после смерти Борка получил Юрборк, в результате чего стал

148

владельцем всей Жемайтии. Далее сказание передает события, связанные с колонизационной деятельностью Куноса: население Жемайтии возросло настолько, что ему стало тесно на старом месте и оно начало «выходити на реку Велю в землю Завельскую». Движение на этот раз возглавил Кунос, который переправился через реку Святую и основал город Керново, названный так в честь сына Куноса — Кернуса (ч. I, с. 85—86). Впрочем, в «Началах» сказано, что Кернов основал сам Кер-нус, а не его отец (Начала, с. 93). Как видим, относительно небольшое пространство на берегах рек Святой и Ширвинты было колонизовано сначала Сперой, там же начал свою деятельность девялтовский князь Доспронгус, туда же двинулся и Кунос. Любопытно отметить, что, возможно, как раз этот уголок дал название литовскому народу и государству ¹⁸.

Здесь летописи впервые упоминают Завилейскую землю. В данном случае это понятие больше географическое, чем политическое. Само название говорит за то, что область находилась за Вилией.

Вилия в основном течет с северо-востока на юго-запад. Следовательно, Завилейская земля должна (в зависимости от того, откуда на нее смотреть) находиться или на правом северном берегу, или на левом южном. (Из дальнейшего следует, что Завилейская земля находилась к северу от реки Вилии.) Однако не все источники говорят об этом одинаково. Выражение «на реку Вилию» свидетельствует, что колонисты достигли правого берега Вилии. Так сказано в летописях Рачинского, Ольшевской, Румянцевской и Евреиновской (т. XXXV, с. 146, 174, 194, 215). В то же время в летописи Красинского, хронике Быховца, «Кронике» Стрыйковского и хронике Литовской и Жмойтской сказано «за реку Велью в землю Завельскую» (т. XXXV, с. 129; т. XXXII, с. 16, 129; ч. I, с. 85). Версию «за Вилию» принимает и М. А. Ючас ^1Э, ссылаясь, однако, лишь на те источники, которые содержат эту версию. Здесь явная ошибка, поскольку все дальнейшие события разворачиваются на правобережье, тем более что и город Керново находится на правом берегу Вилии.

Поскольку более вероятно, что составители летописи Красинского и хроники Быховца, по крайней мере в этом месте, не исправляли испорченный текст, а искажали правильный, то более вероятным кажется выражение «на Вилию», т. е. что колонисты не переправились через реку, а лишь достигли ее.

Если принять версию, что жемайтами была колонизована лишь правая сторона Вилии (где и образовалась Литва), то территория Жемайтии и Литвы к моменту выхода жемайтов на Вилию будет иметь следующий вид: на западе— Балтийское море (или бассейн р. Минни), на востоке — несколько не доходя до города Браславля, на севере — не доходя Западной Двины и на юге — Вилия — Неман. Согласно сказанию, такая территория Жемайтии — Литвы оставалась неизмен-

^{----------------------------}

¹⁸ Волкайте-Куликаускене Р. К.. Образование литовской народности.— Советская этнография, (979, № 3, с. 40. Согласно этой версии, название «Литва» первоначально относилось к территории, расположенной на правом берегу Вилии, и увязывается с названием правого притока этой реки — Листавы (Листауки).

¹⁹ Juсas M. Lietuvos metrasciai. Vilnius, 1968, p. 60.

149

Припяти, реки весьма значительной, то о ней не сказано ничего. Характерно, что, говоря о Полоцке, Гродно или Бресте, расположенных на таких реках, как Западная Двина, Неман и Буг, летописцы ни разу не.отметили-этого,, как .не отметили и того, что Туров, Мозырь и Пинск расположены на берегах Припяти. Из озер упо-мин^ются^два маленьких, находящихся в Литве,— Спера иЖосли.Из городов, имевшихся в Литве, легендарная часть называет Юрборк (Юрбаркас), Каунас (Куносово)^ Кернов (Кярнаве), хроника Литовская и Жмойтская добавляет к ним Вилкомир. Гораздо больше городов отмечено летописями в Белоруссии — Браславль, Новогрудок," "Кой-даново, Могильно, Полоцк, Друцк, Гродно, Брест, Дорогичин, Белъск, Мельник, Сураж, Пинск, Туров, Мозырь, а'также Киев, Чернигов, Карачев.

Летопис_цы нигде не говорят о рельефе^лимате, растительности. Исключение составляет местность по берегам Дубиссы, о богатстве и красоте которой летописи говорят с восхищением. Во всех остальных случаях, когда нужно было сказать что-то хорошее о месте, избранном д'лМ"постройки города, летописцы'ограничиваются тем, что называют «гору красну» (притом даже в том случае, когда'город создавался на равнине, как произошло, например, со Старыми Троками). В_целом_ легендарная часть, касаясь географических факторов, .оперирует самыми общими данными.

Генеалогия великих князей литовских

Легенда излагает как бы начальный период истории Жемайтии, Литвы и Западной Белоруссии в лице руководящих деятелей этих областей, но так как одно и то же лицо в разных летописях называлось по-разному, то необходимо уяснить, как и в каких летописях именуются эти деятели и в каких отношениях они находились между собой.

Родоначальником князей, а затем великих князей литовских называется Палемон. У Палемона было три сына: Борк, Кунос и Спера [в Румянцевской летописи Спера при первом упоминании именуется Истра (т. XXXV, с. 193), но в дальнейшем и в этом источнике он называется Спера]. Впрочем, в «Началах» Стрыйковского в числе потомков Палемона называется еще Доспронгус, почему и его можно ориентировочно причислить к сыновьям Палемона. Сразу после сообщения об основании Сперой замка говорится о Доспронгусе, причем Доспронгус называется князем девялтовским, и о создании им замка на том месте, где находится Вилькомир, над рекой Святой (Начала, с. 92). Однако это единственный случай подобного упоминания.

Два старших брата основали города в Жемайтии, Спера же двинулся на восток, за пределы Жемайтии, на территорию будущей Литвы (собственно Литвы). Борк и Спера умерли без потомства, У Куноса же были два сына — Кернус и Гимбут; Гимбут стал князем в Жемайтии, Кернус — в Литве. У Кернуса была только дочь Поята, которую отец отдал за Гируса, в результате чего Гирус сделался князем литовским.

139

Сын Гимбута Монтвил оставил после себя двух сыновей. Начиная с этого места, между известиями летописей появляется различие. Согласно Евреиновской летописи, князем Жемайтии после Монтвила стал Немонос, но в каком родственном отношении он был к предшествующему князю, летопись не сообщает, как не сообщает ничего о его кончине и потомках; что касается другого сына Монтвила — Скирмонта или Скилмонта, то он был отправлен отцом, придавшим ему трех знатных вассалов, в поход из Жемайтии на юго-восток и тот, перейдя реки Биллю и Неман, занял область, где, найди «гору красну», основал город Новогрудок (Новгородок) и создал Новогрудское княжество, однако князем новогрудским стал не возглавлявший этот поход Скир-монт, а сам Монтвил [«И учинил себе князь великий Монтвин в нем (в Новогрудке.— Я. У.) столец, и назвался великим князем новгородц-ким»; т. XXXV, с. 215]. Впрочем, тут же сообщается, что в Новогрудке сел не Монтвил, а Скирмонт. Возможно, в первом случае произошла ошибка в написании (вместо «Скирмонт» — «Монтвил»). Летопись Кра-синского излагает обстановку несколько иначе: Немонос был сыном Монтвила, в Новогрудке же сразу сел княжить Скирмонт (т. XXXV, с. 129). В остальных летописях сыновья Монтвила называются иначе или у них имеются двойники. В летописи Рачинского, например, сказано, что у Монтвила было два сына — Немонос и Скирмонт, но тут же добавлено, что «в иншых тых жэ называ: Викента и Ердвила» (т. XXXV, с. 146). Согласно Ольшевской летописи, сыновья Монтвила назывались Ердвил и Кримунт (т. е. Скирмунт), но затем вместо Кримунта появляется Викинт, Кримунт же бесследно исчезает (т. XXXV, с. 174). В хронике Быховца Немонос и Скирмонт не упоминаются, есть только Ердивил и Викинт (т. XXXII, с. 130).

В «Началах» Стрыйковского сказано, что у Монтвила было три сына — Ердивил, Неман и Викинт, причем Неман во время похода на Полоцк (совместно с Викинтом) был убит (Начала, с. 171). В «Кро-нике» того же автора говорится, что у Монтвила было три сына, с теми же именами, как и в «Началах», но затем Неман исчезает (ч. I, с. 236). То же и в хронике Литовской и Жмойтской с той лишь разницей, что там Ердивил называется «Ердивил, або Радивил», и в дальнейшем почти всегда выступает только Радивил (т. XXXII, с. 17, 19). У Кояловича-Виюка утверждается, что у Монтвила было три сына — Викинт жмудский, Ердивил новогрудский и Неман. Викинт и Неман умерли, не оставив потомства¹⁰,

В нелегендарной части летописей литовские князья нередко имеют по два или по три имени (языческие и христианские), но здесь одно мифическое существо называлось по-разному. Очевидно, существовали разные варианты легенды, что и отразилось в летописях. Поэтому сыновья Монтвила и называются по-разному, но из известных в настоящее время летописей и хроник Ердивил и Викинт без упоминания Немоно-са и Скирмунта сохранились лишь в хронике Быховца.

Викинт — Немонос, согласно всем летописям и хроникам, умер

¹⁰ Kojalowicz-Wiuk A. Herbarz rycershva Wielkiego ksigstwa Litewskiego. Krakow, 1897, s. 2.

14O

без потомства (прямо об этом нигде не говорится, но вместе с тем не сказано, что у него были дети) и после его смерти Жемайтией стал править Гирус, «князь литовъскии, который вышол с Китоврасу, обема тыми княженьи, Литвою и Жомоитью» (т. XXXV, с. 129—130). Поэтому, если принять версию, что Немонос — Викинт был сыном Монтви-ла (а не появился неизвестно откуда, как это изложено в Евреиновской летописи), то на нем оборвалась еще одна линия потомков Палемона и, следовательно, из прямых потомков родоначальника остался лишь Скирмэнт — Ердивил, князь новогрудский.

По-разному летописи говорят и о князьях литовских. Все они согласны с тем, что первым князем в Литве был Кернус, сын Куноса и внук Палемона. Дальнейшее излагается неодинаково. Уже отмечалось, что Кернус выдал свою дочь Пояту за Гируса, в результате чего Гирус

•стал князем Литвы. Кто же такой Гирус? Как и в предыдущем случае (с Немоносом), наиболее неясной оказалась версия Евреиновской летописи. Из текста этой летописи следует, что Поята стала женой Гируса, но не утверждается, что она была дочерью Кернуса; что касается Гируса, too нем сказано, что он «вышол с Китаврус» (т. XXXV, с. 216), т. е. что его род принадлежал к знатнейшим фамилиям, прибывшим в Жемайтию вместе с Палемоном. Таким образом, согласно Евреиновской летописи, права Гируса на литовский «столец» кажутся весьма сомнительными, тем более что и происхождение Пояты неясно. В Евреиновской летописи Поята появляется только в качестве матери князя Куко-войта, а так как отцом его называется Гирус, то лишь из этого можно сделать заключение, что Поята была женой Гируса. Так же неясно обрисован Гирус и в летописи Красинского (т. XXXV, с. 129). По летописям Румянцевской, Рачинского, Ольшевской, Гирус был сыном Дов-спрунка «з Дявилтова», т. е. княжества Девялтовского (расположенного к северо-западу от Вильнюса.— Я. У.). Однако и эти летописи, сказав, кто был отцом Гируса, не сообщают, в каком родственном отношении к Гирусу был Живинбуд, ставший после смерти Гируса князем литовским, а после смерти Викинта — еще и князем жемай-

•тским. Вообще, титулатура князейзаэто время летописями постоянно путается. Так, Живинбуд называется то князем литовским, то князем литовским и жемайтским, то великим князем литовским. Далее сообщается, что у Живинбуда был «старший сын» Куковойт, но ничего не говорится, кто был «младшим» и был ли вообще у Живинбуда еще кто-либо (т. XXXV, с. 147, 175, 195).

Согласно «Началам», «Кронике» и хронике Литовской и Жмойтской, Поята была женой не Гируса, а Живинбуда Довспрунговича, а так как Довспрунг, согласно версии Стрыйковского, числился сыном Палемона, то Живинбуд — Гирус представляется не лицом, случайно занявшим «столец» Литовского княжества, а прямым потомком Палемона. В результате женитьбы на Пояте Живинбуд стал править «в Кер-нове, в Вилкомиру, в Девялтове и в Литве межи Невяжею и Вилиею», а после смерти бездетного Викинта на Живинбуда «спала» и Жемай-тия (т. XXXII, с. 19—20).

Следовательно, Литвой и Жемайтией, согласно основным источникам, стали править князья, связанные с Палемоном лишь по жен-

141

ской линии, прямые же его потомки правили княжествами Новогруд-ским и Полоцким. Полоцкая линия скоро вымерла, тогда как новогруд-ская оказалась самой жизнестойкой.

Родоначальником новогрудской линии, по летописям Евреиновской и Красинского, был Скирмонт, по всем остальным — Ердивил — Ра-дивил.

^/ Сын Ердивила ^^Скирмонта.Мин.Г'_аи_ло^ошел_прходрм на Полоцк,. г^азг^омил"'полочан и стад, князем полоцким, оставаясь _в .то же время и_князем новогрудским. Цо_Л£шписям Евреиновской-И-Квасинского» князем полоцким _сразу после захвата Полоцка стал сын Мингаило ГинвшьТЖенившись' на дочери тве р с к о го~ ''к н я з я Г]он _: «с тал т-_е__:крестнлся по православному обрядуд.д.^язж^л^^прин PJacTy^EopHca были сын Глеб и дочь Парасковия. Глеб ' умер__молодым^ не оставив потомства (т. XXXV, с. 130, 216). Согласно летописям_Еа-чи некого, Ольшевской и Румянцевской у Мингаило был сын Гинвил» крестившийся по пр авосл_авному~ об£яду,__в_с_вязи_ с чем он~стал_назы-ва^ься~Вб'р¥сом."У^^Б^ис_а^1Л..сын_Рогволод_ — Насилий, _а_у того — сын" Глеб "и дочь Парасковия (т. XXXV, с/ 147," 175," 195)7

Значит, летописи Рачинского, Ольшевская и Румянцевская по сравнению с другими летописями увеличивают линию полоцких князей на Рогволода — Василия. Согласно «Кронике» Стрыйковского, хронике Литовской и Жмойтской и хронике Быховца, христианское имя Гинвила было не Борис, а Георгий (ч. I, с. 241; т. XXXII, с. 21, 131). При всех этих различиях Глеб везде числится последним полоцким князем.

На «стольце>>^Новог£у_дке первым__был Ердивил ^Скирмонт, затем его сьшЖингайло (по ОльшевскоТлетописи, Михаиле). В дальней-шем "в~"разных источниках имена князей названы по-разному. Так, в^ летоп^ся^Е_вре^о_в^ко^___д_..]Кр£1.с^нс^о^о_ ^сьш Мингаило _именуется Шварн (Шкварно, он же Ямонт и _Амрнт]_,_сьщ _Шкварна"— ~Ямонта Ск ир гай л о; сын СкирТа и л 6 "Ол ьгй монт {Акгимонт), последний" в роде, он"жё последний в роде Палемона, — Рьшгрльт (т. XXXV, с. 130, 216). Согласно летописям Рачинского, Румянцевской и Ольшевской, сыном. Лингайло на Новогрудском княжестве_ был Скирмонт, затем его сын. ТроЙнат, после него Ольгимонт и последним Рынгольт (т. XXXV_fсЛ48;"175, Т96— 197). То же в «Началах» (с. 183, 186). По хронике Быховца, «Кронике» Стрыйковского и хронике Литовской и Жмойтской, после Мингаило следует Скирмонт, за ним Тройнат, потом Ольгимонт, Рынгольт и, наконец, Миндовг и его сын Войшелк (т. XXXII, с. 26— 27, 132—133; ч. I, с. 248—249, 252—253).

В кратком^виде_генеалогия ,_князеи легендарной части может быть изложёна^лёдующим образом. В Жемайтии потомки Палемона вымер-ли_в третьем или в "четвёртом поколении (в четвертом, если принять» что у""Монтвила ^ь!л~с'ь1н^Т1е1тонос"^::=::Викинт).

На литовском престоле оказался_лишь один потомок Палемона — Керлус. Очевидно, поэтому

ну четвертого сына — Довспрунка, который (а затем его потомки) стал править Литвой (Начала, с. 92). В Полоцке потомки Палемона правили два или три поколения. Дольше всего «Палемоничи» прави-

142

ли в Новогрудке, причем «Кроника» Стрыйковского, хроника Литовская и Жмойтская и хроника Быховца называют вполне реального Миндовга, а также его сына Войшелка прямыми потомками Палемона (ч. I, с. 253; т. XXXII, с. 26, 132).

Можно предположить, что на Рынгольте и заканчивался первоначальный текст легенды. Однако впоследствии появилась необходимость увязать ее с реальными деятелями, что проще всего было сделать, придав Рынгольту потомство, а так как уже имелась летопись, в которой излагалась история князя Гедимина, то нужно было дописать промежуточную часть — от Рынгольта до Гедимина. Во всех летописях и хрониках сказано, что Рынгольт стал князем в Новогрудке по праву наследства, но в «Началах» это показано иначе, что, вероятнее всего, было измышлением самого Стрыйковского. В «Началах» сказано, что Рынгольт начал править в Новогрудке с 1200 г., но князем он стал не по праву наследства (или не только по этому праву), а «поднесенный» на престол «всеми станами» (сословиями.— Я. У.) государства, и с этого времени он первым начал называться князем литовским, так как Жмудь, Литва и Новогрудок достались ему одному (Начала, с. 187). Сыном Рынгольта был Миндовг, которого «Литва опрометчиво и глупо в своих летописях не вспоминает», и далее следуют приведенные ранее слова, что после возвращения из-под Могильно Рынгольт «уробил» трех сыновей (Начала, с, 194). Пользуясь работами Мехов-ского, Кромера, прусскими и ливонскими хрониками, Стрыйковский исправил ошибку летописцев и изложил историю Миндовга (Мен-дольфа), придерживаясь названных источников. ^Великим _^нязем Миндовг стал в 1240г. (Начала, с. J94), крестилсявТ^50*г., ajtopo-новался1ГКерновё1зТ252г. (Начала, с. 197). Сыном Миндовга был Войшслк7~на котб'^ом^одТТ^але^о^а_ок_о^дл_ся. После смерти_Вой-шелка князья, бояре и^нзр-ОД,.5об.раБЩи.сь_в..Кернове,.избрали..кяяаем «Свентограда» (Свинторога Утенусовича), короновался__же он в Новогрудке в J2681\J^3^^ia^c7_2QQ). ^<^^^^т, -

КакГуже~отмечалось, все источники утверждают, что род'Палемона " пресекся, разница заключается в том, на ком это произошло — на Рынгольте или на Войшелке? А раз род пресекся, то должен был явиться кто-то, кто бы занял освободившийся в Новогрудке «столец». Во всех предыдущих случаях престол после смерти князя занимал его сын или крайне редко ближайший родственник, что рассматривалось как вполне естественное явление. После смерти последнего из наследников Палемона надо было решать вопрос иначе. Летописи сообщают, что после смерти Рынгольта «[панове], ж^луючд^сгюдар.а .своегдпрыро-)KOHqro,jH узяли собе господарем кндзя.^лщ'.овскаго^и^жомритского, , / сына'Утенусова с Китаврасу_; Швинтр_огаидш. Этот князь начал пра- V вить «на~Новегородцы и на руских городех», а его отец оставался князем Литвы и Жемайтии (т. XXXV, с. 92, 131, 149, 177, 197, 218). После же смерти Утенуса_Швинтор_ог_сделался князем также, в Литве и Же-м1ГйтииГТаким образом, представитель герба Китоврас объединил под своей властью все три части государства в одно целое и это государство стало называться Великим княжеством Литовским, Жемайтским и Новгородским и Русским, причем объединение произошло без приме-

143

нения силы. Хроника Литовская и Жмойтская отмечает, что избирательный съезд происходил в Кернове, но, где был коронован великий князь, не говорит, тогда как «Начала» утверждают, что коронация происходила в Новогрудке (т. XXXII, с. 30; Начала, с. 206).

СьгнрмШвинторога был Гермонт, оставивший двух сыновей — Тра-буса, правившего Жемайтией, и Гилигина, князя «на земле ^1итовскрй и Руской» (т. XXXV, с. 93, 132, 149, 177, 197, 218). Гилигину наследовал его сын Роман, который^после смерти бездетного Трабуса, его дяди, стал одновременно и князём"Жём'айтйи." Роман оставил пять сыновей — Наримунта, Довмон"та7~"ТольшуГ Гедруса и Тройдена (т. ХХХУГс.93, 132, 150, 177, 198, 218)'; В «Началах» к этому добавлено, что Швинторог умер в Новогрудке (Начала, с 207). При изложении данных о жизни потомков Романа начинают действовать вполне реальные личности, и эти личности тотчас же вступают между собою в кровавую борьбу, в результате которой Довмонт должен был бежать в Псков. Легендарная генеалогия если и не оканчивается на сыновьях Романа, то в значительной мере теряет легендарный характер.

Стоит упомянуть еще одно обстоятельство. Уже говорилось, что если дело шло о представителях гербов Китоврас или Колюмнов, то источники (сказание) о них упоминают всегда, тогда как для Рожи и и Урсинуса подобное совсем не обязательно. Особо подчеркнуто то место, в котором сообщается об избрании великим князем Витеня: «И тут скончался род с Китоврассов а начало великое княжене Вите-нево, род великих князей литовских с поколения а з роду Колюмнов» (т. XXXV, с. 95, 151, 179, 199). Поскольку в дальнейшем великие князья литовские, включая Сигизмунда-Августа, были прямыми потомками Витеня, то это означало, что и династия Ягеллонов принадлежала к гербу Колюмнов.

Сказание умалчивает о том, к какому гербу принадлежал Пале-мон, хотя разумеется, знатнейший из всех эмигрантов, родоначальник великих князей, должен был иметь герб. Судя по тому, что Свинто-рог и его потомки принадлежали к гербу Китоврас, можно предположить, что Палемон был того же герба. Правда, Стрыйковский в «Началах» (с. 35) сообщал, что Палемон был из герба Колюмнов, но в дальнейшем эта версия не была им подтверждена.

Различия в именах князей, неувязки в последовательности родственных связей в одних летописях, в то время как в других эти «недочеты» в значительной степени сглажены, могут служить показателями, что мы имеем дело, по крайней мере, с двумя вариантами легенды (не говоря о «Началах», содержащих немало деталей, которые, вероятнее всего, являются домыслами Стрыйковского), Наличие Немоноса и Скирмунта, действовавших вместо Ердивила и Викинта, возможно, говорит о существовании и третьего варианта.

Учитывая неувязки в наследование.^^етогшсях Евреиновской и Красинского (и_з остальнь1Х.ЛЛижё.всего_к ним Румянцевская), можно, предположить^ что Евреиновская содержит" самый древний текст, что она_о_тр_ажает то.т,период, когда легенда еще оформлялась. Позднейшие летописцы постарались исправить все те несуразности, которые_име-лись в первоначальном виде.

144

.Легенда не отмечает ни одного случая кровавой расправы князей

между сооЪи","^г6гда как™е-появлением реалън'йх^Жчностеи^Вгшства

"князей/близких между собой родственников, становятся едв а л и не

обязательными "(борьба Миндовга с племянникам^убийство Миндов-

~га и т. д.).

Наиболее уязвимым местом легенды, связанным с генеалогией, на

которое исследователи прежде всего и обратили внимание, было слиш-

, ком малое число поколений потомков Палемона, живших слишком дли-

' тельное время: Палемон, согласно основной версии, уехал из Рима при

Нероне, т. е. в начале нашей эры, Миндовг же появляется в начале

XIII"в'.'Значит, 11алемон_и_его_пот^кй']п2авили почти ГЗО^ГлёПГза

. это врёмяГсменилось 1 i' поколений "(Палемон"^"Кунос—" I имбуГ—

, Мбнтвил™— Ьрдивид — МйнТаЙЛо — Скиргайло — Ольгимонт —

Рынгольт — Миндовг — Войшелк). Таким образом, на поколение

• приходилось около 100 лет. Это слишком много даже для легенды.

Генеалогия сказания не увязывается с генеалогией Ипатьевской ле-; тописи. Эта летопись сообщает о нескольких походах |киевских кня-. зей против Литвы в XI—XII вв., не называя, однако, ни имен литов_-; ских деятелей, ни какой-либо определенной местности, куда совершались походы. С началом XIII в. известия о Литве становятся гораздо : более частыми и намного более основательными. Особенно содержа-

• тельной является запись за 1215 г., где говорится о прибытии к галиц-; ко-волынским князьям делегации, в которую входили князья литов-' 'ские, жемайтские, от Дел ту вы (Дяволты), а также представители знатных родов — Рушковичей и Булевичей; всего перечислено 21 человек. Персонально от Литвы были Живинбуд, Давьят, Довспрунк, Миндовг, брат Довспрунка, и Виликаил, брат Давьята; затем жемайтские — Ердивил и Викинт (прочих не перечисляем) ^п. Как видим, четверо из названных (Живинбуд, Довспрунк, Ердивил и Викинт), не считая Миндовга, называемого в хрониках, постоянно упоминаются в сказании. Как следует из текста летописи, запись о прибытии делегации была сделана много лет спустя после 1215 г.; во всяком случае, там сказано, что Миндовг убил нескольких членов рода Булевичей, а жену одного из них — Вишимута — «поял». По весьма вероятному предположению В. Т. Пашуто, Вишимут — Висимонт был убит Миндовгом под Тви-реметом в 1253 г.¹² Значит, запись о прибытии литовской делегации в 1215 г. сделана приблизительно через 40 лет.

Значение Миндовга возрастало очень быстро: в 1235 г. Даниил га-лицкий «возведе на Кондрата литву Миндовга» ¹³. Следовательно, к этому времени Миндовг стал самым сильным владетелем в Литве. В 1252 г. Миндовг начал истреблять свою родню ¹⁴. В 1263 г. он был убит и княжить стал его убийца Тройнат; в том же году Тройнат убил своего союзника полоцкого князя Товтивила, но вскоре и сам был убит конюхами Миндовга **. Услышав об убийстве Тройната, сын Миндов-

¹¹ ПСРЛ, т. II, стб. 735—736.

¹² Пашуто В. Т. Образование Литовского государства. М., 1959, с. 379.

¹³ ПСРЛ, т. II, стб. 776.

¹⁴ Там же, стб. 815—817.

¹5 Там же, стб. 860—861.

145

га Войшелк отправился из Пинска, где он укрывался, с пинянами в Новогрудок и оттуда, забрав с собой новогрудчан, пошел в Литву княжить. «Литва же вся прияша и с радостью своего госгюдичича». Прибыв в Литву, Войшелк «поча вороги свои избивати, изби их бещисле-.ное множество», а другие разбежались ^1е. В 1268 г. Войшелк был убит, княжить стал Шварн, но он жил недолго, и после него Литвой начал править «окаянный и беззаконный» Тройден, которого летописец приравнивает к Антиоху Сирийскому, Ироду Иерусалимскому и Нерону Римскому ^1Т. На Тройдене, следовательно, сходятся сведения как сказания, так и Ипатьевской летописи.

Летописное сообщение 1270 г., характеризующее Тройдена как человека крайне жестокого, не приводит никаких данных относительно

-этого качества, притом его четыре брата показаны лицами предельно добродетельными. Ничего не говорят о жестокости Тройдена и записи за 1274 и 1278 гг. (за 1278 г. сказано, что он «еще княжащю в Литовь-ской земле»). В записи за 1270 г. говорится, что Тройден прожил еще 12 лег; значит, о нем написано не раньше, чем в 1282г., и характеристика-человека жестокого дана после малосодержательных записей за 1274 и 1278 гг. Кто стал править после Тройдена, летопись не говорит.

В сказании история Тройдена изложена тоже путанно, но по-иному. Прежде всего у него есть как предки, так и потомки. По сказанию, Тройден был праправнуком по прямой линии Свинторога Утенусови-ча, у него был и сын, которого он отправил к князю Льву во Львов. Этот сын назывался по-литовски Рымонт, по-русски Василий, а после того как Рымонт стал монахом, получил имя Лаврыш (в летописях его имена несколько разнятся) (т. XXXV, с. 93—94, 132, 150—151, 177—178, 198—199, 219—220). По наущению его брата Довмонта Тройден был убит, и тогда князем стал Рымонт — Лаврыш, который, однако, отказался от престола и предложил избрать князем Витеня, что и было сделано.

Сказание говорит, в чем заключалась жестокость Тройдена: буду-

•чи очень воинственным, он непрерывно воевал с русью, поляками и мазурами, над землями которых «силныи окрутенства чинил», о чем сообщает русская хроника. (Между прочим, в хронике Быховца о жестокости Тройдена говорится точно так же, как в сказании, но, кроме того, Сигизмунд Кейстутьевич тоже приравнивается к Антиоху Сирийскому и Ироду Иерусалимскому; т. XXXII, с. 135, 155.) Очевидно, такое сравнение было очень популярным при характеристике жестоких правителей.

( Из приведенных данных о Тройдене видно, что разница между Ипатьевской летописью и сказанием настолько велика, что первая не могла быть источником второго.

¹⁶ Там же, стб. 861.

¹⁷ Там же, стб. 869.

146

Образование государственной территории Великого княжества Литовского

На востоке граница Жемайтии показана хотя и не очень четко, но гораздо более определенно, чем на западе. Вообще, восточной границей Жемайтии считается река Невяжа, текущая меридионально, однако-город Ковно, расположенный несколько восточнее Невяжи, тоже относился к Жемайтии. Следовательно, первоначальная территория представляла собой как бы четырехугольник, краем которого на западе был бассейн Юры (или, согласно хроникам, берег моря), на севере граница строго не очерчена, на востоке река Невяжа, о юге упоминаний нет, но из дальнейшего изложения следует, что южной границей служил Неман.

О деятельности организатора всего дела — Палемона на новом. месте источники не сообщают ничего; говоря точнее, по приезде в Же-майтню он известен лишь в качестве отца трех сыновей, которые и стали основателями первых государственных образований. При выборе-территории сыновья предводителя были совершенно самостоятельны; Палемон к этому отношения не имел.

147

Стрыйковскому, однако, показалось, что деятельность Сперы былабольшей, чем показано в летописях, поэтому он написал, что этот князь построил замок, названный им «Спера». В дальнейшем значение Оперы в «Кронике» было еще более усилено: сделав его наследником Борка, Стрыйковский «передал» ему всю западную Жемайтию. То же повторено в хронике Литовской и Жмойтской (ч. I, с. 84—85; т. XXXII, с. 16). Западная Жемайтия с Юрборком (а также владения

•Сперы), по этой версии, перешли к Куносу после смерти Сперы.

•значение Сперы и после смерти: его труп сожгли «ведлуг римского обычаю» над озером Спера, прах, положенный в урну, был закопан в .землю, а на месте захоронения поставлен «болван», которого «аж до часов Ягейловых хвалили», т. е. поклонялись ему до принятия христианства. Детали о похоронах даны, видимо, для того, чтобы еще раз .напомнить о римском происхождении Сперы (ч. I, с. 85; т. XXXII, <;. 16—17).

Владения Сперы находились между Невяжей и Ширвинтой, где, согласно Стрыйковскому и хронике Литовской и Жмойтской, появляется и «Доспронгус, товарищ Палямонов, патрикий або отчичь княжат римских», который над рекой Святой построил рядом два замка, ;назваз их Вилькомир (современный Укмерге). Доспронгус (Довспрунк, .по другим источникам) титуловался князем девялтовским, его владения простирались до Вилии (ч. I, с. 85; Начала, с. 93; т. XXXII, с. 16). Как видим, Стрыйковский здесь непоследователен; ранее, в «Началах», назвал Доспронгуса потомком Палемона, сейчас же он только «патрикий», палемонов товарищ. В дальнейшем сын «патрикия», человек, близкий к Палемону, потребуется для того, чтобы князем литовским стало лицо знатного происхождения. Колонизационная деятельность

•Сперы и Доспронгуса представляет собой начальный период создания Литовского государства.

Однако, как бы ни старался Стрыйковский возвысить Сперу, он

•«не дал» ему сыновей, в результате чего ведущая роль в ходе дальнейших событий должна была сохраниться за Куносом, у которого было два сына: Гимбут и Кернус. Именно Кунос, согласно основной версии,

•сразу после смерти Борка получил Юрборк, в результате чего стал

148

.владельцем всей Жемайтии. Далее сказание передает события, связанные с колонизационной деятельностью Куноса: население Жемайтии возросло настолько, что ему стало тесно на старом месте и оно начало «выходити на реку Велю в землю Завельскую». Движение на этот раз возглавил Кунос, который переправился через реку Святую и основал город Керново, названный так в честь сына Куноса — Кернуса (ч. I, с. 85—86). Впрочем, в «Началах» сказано, что Кернов основал сам Кер-нус, а не его отец (Начала, с. 93). Как видим, относительно небольшое пространство на берегах рек Святой и Ширвинты было колонизовано

•сначала Сперой, там же начал свою деятельность девялтовский князь Доспронгус, туда же двинулся и Кунос. Любопытно отметить, что, возможно, как раз этот уголок дал название литовскому народу и государству ¹⁸.

Здесь летописи впервые упоминают Завилейскую землю. В данном

•случае это понятие больше географическое, чем политическое. Само название говорит за то, что область находилась за Вилией.

^{-----------------------}

¹³ Волкайте-Куликаускене Р. К.. Образование литовской народности.— Советская этнография, (979, № 3, с. 40. Согласно этой версии, название «Литва» первоначально относилось к территории, расположенной на правом берегу Вилии, и увязывается с названием правого притока этой реки — Листавы (Листауки).

¹⁹ Juсas M. Lietuvos metrasciai. Vilnius, 1968, p. 60.

149

ной от момента основания Ердивилом Новогрудка до того времени, когда три государства (Жемайтия, Литва и Новогрудское княжество) слились, образовав громадное Великое княжество Литовское, Жемайт-ское и Русское Новогрудское. Следовательно, наращивание государственной территории происходило исключительно силами Новогрудского княжества, на помощь которому (не всегда) приходили силы Жемай-тии и Литвы.

Согласно сказанию, силой оружия непосредственно был завоеван: лишь Полоцк, но в дальнейшем (вернее, сразу после его покорения)-ни Полоцк в отдельности, ни вся Полоцкая земля в качестве области,, подчиненной Новогрудку, никогда не упоминаются. Эта обособленность заходит так далеко, что Полоцк не участвует ни в одной из военных акций Новогрудка. Дав краткую сводку культурной деятельности: в Полоцке потомков Гинвила и отметив, что эта династия вымерла,, сказание к Полоцку больше никогда не возвращалось.

Во всех остальных случаях (исключая Полоцк) территория Новогрудского княжества (Великого княжества Новогрудского) увеличивалась или в результате победоносных битв, ведшихся с татарами или-волынскими князьями, или путем захвата областей, население которых нисколько не сопротивлялось этому.

Из племен и народов сказание упоминает жомойть, литву и русь, на которых и сосредоточено главное внимание, а также, но крайне редко, татар, латыголу (латышей), немцев и корсь.

Граница между Литвой и Русью показана очень четко — это река Вилия (с жомойтью у руси непосредственных контактов не было). Чем, однако, разнилась литва от руси? О том, что язык жомойти отличался от русского, упоминает только летопись Красинского, и притом всего один раз (в связи с названием «Жомойть»). Очевидно, для летописцев, как и полагалось в средневековье, самым существенным был вопрос не этнический, а религиозный. Русь была христианской, литва и жомойть — языческими. Переход литовца или жемайта в христианство (по православному обряду) означал превращение неофита в «русина»; так произошло, например, с князем полоцким Гинвилом (т. XXXV, с. 130, 147, 175, 195, 216; т. XXXII, с. 160). Однако у Стрыйковского сообщается лишь, что Гинвил первым из литовских князей стал христианином, но о «русине» не говорится (Начала, с. 183; ч. I, с. 241). «Русинами» становились Гедиминовичи и вообще знатные литовцы и жемайты, получавшие владения на Руси, где они сразу крестились. Одновременно, попадая в иную этническую среду, меняли и язык, но это находится за хронологическими пределами сказания. Если о крещении литвина и превращении его таким образом в русина летописи, хотя и редко, сообщают, то о превращении русина в литвина — никогда, Язычество в то время угасало, повсеместно распространилось христианство, а чтобы стать литовцем, видимо, нужно было отказаться от христианства в пользу язычества.

Данные сказания о том, где находилась Русь, чрезвычайно ограниченны. «Русь» — это прежде всего Волынь, затем Друцкое княжество, Полесье (города Туров, Пинск, Мозырь), Киевщина, Подляшье (Бе-рестье, Дорогичин, Мельник), а также Городно, Чернигов, Стародуб,

150

Карачев. Полоцк не назван Русью, а о Минске и вообще о Белоруссии дюсточнее линии Полоцк — Койданово — Могильно (кроме Друцка) летописи и хроники не упоминают.

Значит, из необъятной Руси сказание упоминает только отдельные

'районы или города, прежде всего находившиеся на Волыни. Весьма

.неясно представление сказания относительно этнического состава

населения того княжества, которому этот источник уделяет больше

всего внимания, т. е. Новогрудского.

Судя по тому, что основатель этого княжества Ердивил—Скир-з-юнт, отправляясь на «руские земли» из Жемайтни, должен был переправиться через Вилию и Неман, можно считать, что Русь находилась непосредственно за Вилией, что согласуется и с предыдущими высказываниями того же сказания, что Литва — это область между Вилией и Двиной. Однако Новогрудское княжество, созданное южнее Вилии, восточной границей которого были Койданово — Могильно, в летописях и хронике Быховца нигде не называется Русью, как не называется Русью и Полоцкое княжество. Так, Ердивил—Скирмонт, основав Новогрудок, двинулся на юго-запад и «зарубил» города Городно, Бе-рестье, Дорогнчин и Мельник, разрушенные татарами. Однако о том, что это были русские города, источники не говорят (т. XXXV, с. 91,

129. 146, 174, 194, 215). Туров и Пинск, которые после битвы на Ясель-де занял новогрудский князь, тоже не называются русскими (там же). Иначе обстоит дело с восточным Полесьем и северной Украиной — это земли русские. Так, после разгрома татар под Койдановом новогруд--ский князь «пошол на Рускую землю, и взял город Мозыр и Чернигов, Огародуб, Карачев» (т. XXXV, с. 91, 130, 148, 176, 196, 217). О том, что Новогрудок с областью были тоже «рускими», имеются в большинстве косвенные указания: волынские князья непрерывно заявляли претензии на этот район как принадлежавший ранее русским князьям. Татарский «царь» требовал от Новогрудского князя дани на том основании, что русские князья прежде платили дань за Новогрудскую землю, называя при этом Новогрудского князя потомком русских князей {хан Балаклай потребовал, чтобы Скирмонт, князь новогрудский, «выходы его дал и баскаки его ховал по тым городом по тому, как с тых городов хоживал за предков его, князей руских»; т. XXXV, с. 91,

130. 148, 175, 196, 216—217). Вместе с тем в одном из последних сообщений о Новогрудке как о столице большого государства прямо сказано, что это был «руский» город: «И кнежечы Рынкголту не мало лет на Новегородцы и на иншых городех руских» (т. XXXV, с. 148).

Сказание никогда не называет Новогрудское княжество ни литовским, ни жемайтским. Оно существует само по себе, занимая при этом положение (в политическом отношении) выше, чем Литва или Жемай-тия. Князья-литовцы в Новогрудке были кем-то вроде варягов, но варягов, которые не денационализировались. В то же время эти князья в сказании никогда не называются ни литовскими, ни жемайтскими, а только новогрудскими (вернее, великими князьями новгородскими), и лишь у Стрыйковского их титулатура несколько изменяется.

Очевидно, тот же вопрос, который сейчас возникает у нас при чтении летописей, о национальном характере Новогрудского княжества.

151

возник в свое время и у Стрыйковского. Оценивая значение литовского-и жемайтского элемента в истории Новогрудского княжества, Стрый-ковский изменил свою точку зрения, что и отразилось в его «Началах» и «Кронике».

В «Началах», т. е. в своем раннем произведении, Стрыйковский изложил версию об отношениях литвы с русью, которая отличается or всех остальных. Во-первых, «Начала» отличают Литву «Понема некую» от той, которая сидела «над Вилией и Двиной». Отсюда можно вывести, заключение, что поскольку, по мысли Стрыйковского, район между Вилией и Западной Двиной был лишь недавно колонизован жемайтами, то Понеманье заселено литовцами издавна. Это, конечно, не вяжется с представлением, что Литва — область, колонизованная жемайтами. Очевидно, Понеманская Литва — это не Жемайтия, поскольку центром области была река Дубисса. Судя по позднейшим сообщениям,, это и не район верхнего Немана. Более всего под «Понеманскую» подходит местность, расположенная по Неману ниже Гродно и далее, не доходя до Ковно, вернее, до Невяжи. Политическая история Поне-манской и Повильской Литвы па раннем этапе была разная. «Та Литва,, которая жила над Неманом в пущах, издавна прислуживала Ново-грудскому княжеству», сидевшая же над Вилией и Западной Двиной: жила спокойно (Начала, с. 93). Следовательно, в истории Понеманской Литвы был период, когда она «прислуживала» Новогрудку, а это должно означать, что Новогрудок не был создан жемайтским князем, а существовал много ранее.

«Начала» сообщают также о ранних столкновениях между литвой (видимо, Повильской) и Полоцком. Полоцкий князь (не сказано, какой) совместно с псковичами напал на литовцев как на язычников, взял многих из них в плен и сделал из пленников «как бы скот». В ответ Гимбут с Кернусом напали на полоцкие владения. Они пришли к Брас-лавлю, разорили всю волость, затем двинулись к Полоцку, разорили все окрестности города, взяли в плен много народа, полоцкий же князь, испугавшись, спрятался в замке (Начала, с. 93—94). Несогласия в Руси привели к тому, что Кернус постепенно освободился от зависимости русских князей (Начала, с. 154).

.Далее сообщается, что у жемайтского князя Монтвила было три сына — Ердивил, Немонос и Викинт. Двух последних отец послал воевать против Полоцка. На помощь полочанам пришел смоленский" князь Мстислав Давыдович. Литовцы были разбиты, Немонос убит (Начала, с. 170—171). Начальная часть сообщения есть и в «Кронике» (ч. I, с. 233), но об убийстве Немоноса там ничего не сказано. Очевидно» сведение об этом убийстве было внесено в «Начала», чтобы объяснить непонятное исчезновение этого князя. Позже, не имея подтверждения обстоятельств смерти Немоноса в летописях, Стрыйковский исключил это место ²⁰.

Рассказ Стрыйковского и хроники Литовской и Жмойтской о по-

^{----------------}

²⁰ А. Коялович-Виюк (1609—1677), тоже опиравшийся на летописи, писал о наличии у Монтвила трех сыновей, в том числе Немана, но, как окончилась жизнь Немана, он не сообщает (Kojalowicz-Wiuk A. Op. cit., s. 2).

152

ходе Ердивила на Русь, о захвате им территории к югу от Немана, а затем юго-запада Белоруссии отличается от рассказа летописей тем, что Новогрудок был создан не на пустом месте, как об этом сказано в летописях, а на городище, разоренном Батыем. Население при этом не противилось жемайтам (вернее, защищать край было некому, так как его опустошил Батый). Далее «Кроника» и хроника Литовская .и Жмойтская о деятельности Ердивила говорят то же самое, что и летописи, но в хронике Литовской и Жмойтской Ердивил именуется Радиви-лом (при первом упоминании он называется «Ердивил або Радивил», но далее только Радивил) (ч. I, с. 235; т. ХХХП, с. 19). Что касается «Начал», то в них есть ряд дополнительных сообщений, которые позже были Стрыйковским исключены. Так, «Начала» утверждают, что Ердивил во время похода на юго-запад Белоруссии построил при впадении реки Меречи в Неман замок Меречь. В дополнение к городам, которые, согласно другим источникам, восстановил Ердивил (Берестье, Дороги-чин, Бранск, Мельник, Бельск), «Начала», называют Волковыск и Мстибов. В заключение в «Началах» сказано, что потомство одного из вассалов Ердивила — Ейкша (ставшего родоначальником Довой-нов) — вскоре так размножилось, что Новогрудская, Гродненская, Волковысская и Мстибовская земли оказались заполненными шляхтой из этого рода (Начала, с. 172—177).

Заняв Подляшье, Ердивил восстановил разрушенные замки, причем население и здесь не только не оказывало ему никакого сопротивления, но выражало свое сочувствие. Расширив свои владения, Ердивил стал титуловаться так: «Радивил Монтвиловичь Жомоитской и Литовское земли дедичный пан, перший великий князь руский новгородский» (ч. I, с. 235; т. XXXII, с. 19). Следовательно, по этой версии, Ердивил был не предводителем небольшого отряда, направленного Моитвилом <; определенной целью на восток, а «дедичным» (наследственным) князем Жемайтии и Литвы. Стрыйковский не объясняет, кем в таком случае становился Монтвил, если владельцем и Литвы и Жемайтии делался его сын. Вместе с тем Стрыйковский подчеркивает, что Новогрудское княжество было русское, чего нет в летописях. Что касается тех знатных жемайтов, которые пришли с Ердивилом и которым он раздал на Руси поветы, то они вскоре побратались и покумились с «русью, христианами» (ч. I, с. 235; т. XXXII, с. 19).

Части «Начал» и «Кроники» Стрыйковского, в которых содержатся легендарные данные, основаны на летописях, точнее говоря на сказании, и схожи с летописями. Однако между летописями и работами Стрыйковского местами есть и значительная разница. Она особенно отчетливо проявляется при определении роли руси (вернее новогруд-чан) и литвы (а также Жемайтии) в победах, одержанных новогрудски-ми князьями. Больше всего эта разница ощущается между летописями и «Началами» и гораздо меньше между летописями и «Кроникой», показывая тем, что в «Кронике» Стрыйковский в гораздо большей степени следовал за летописями, чем в «Началах». Вероятнее всего, в своей работе («Началах») этот автор больше фантазировал, тогда как позже стал больше следовать за своими источниками, тоже, впрочем, достаточно фантастическими.

153

В летописях говорится о четырех битвах новогрудских князей^ которые неизменно оканчивались блестящими победами: на реке Ясель-де, у Койданова, на реке Окуневке и у Могильно на Немане.

По летописным данным, в битве на Ясельде с волынцами, которой руководил новогрудский князь Скирмонт или Шкварн, главную силу составляли новогрудчане, на помощь которым пришел с литовской силой (или литовской и жемайтской) князь Куковойт {т. XXXII, с. 131; т. XXXV, с. 91, 130, 147, 175, 195,216). В то же время в «Началах» говорится, что победу над волынцами одерживали главным образом литва и жмудь (Начала, с. 184—185). В «Кронике» же и хронике Литовской и Жмойтской, как и в летописях, сказано, что войско литовского князя Куковойта представляло лишь вспомогательную силу, решающую же роль играли повогрудчане (ч. I, с. 244; т. XXXII, с. 22).

В битве у Койданова победа над татарами, согласно летописям и хронике Быховца, была одержана исключительно силами новогрудчан (князем Скирмонтом); ни литва, ни жемайты в битве не участвовали (т. XXXV, с. 91, 130, 148, 176, 196, 217; т. XXXII, с. 131). По хронике Литовской и Жмойтской, Скирмунт назван князем новгородским и литовским, но пришел он к Койданову с войском «руским» (т. XXXII, с. 23). Согласно же «Началам», Скирмунт у Койданова был «с литвой и русью», причем «триумф взяла» одна литва (Начала, с. 185). В противоречии с летописными данными «Начала» утверждают, что в результате битвы Скирмунт захватил не только Мозырь, Стародуб, Чернигов и Карачев, ной Брянск, и «Путвиль» (Путивль) (Начала, с. 185), Согласно «Кронике», победу одержали совместно Скирмунт и Куковойт, т. е. Новогрудок и Литва (ч. I, с. 248). Значит, в этом случае разницы между «Кроникой» и «Началами» нет.

У Могильно против коалиции русских князей и татар, по летописям и хронике Быховца, выступал только новогрудский князь Рынгольт, битва окончилась сокрушительным поражением союзников (т. XXXV, с. 92, 131, 148, 176, 197, 217; т. XXXII, с. 132). В хронике Литовской и Жмойтской говорится, что Рынгольт, великий князь литовский, жемайтский и новогрудский, пришел к Могильно, «зобравши литву и жомойть, также и русь свою» (т. XXXII, с. 25). Иначе изображено в «Началах»: Рынгольт выступил к Могильно с «вымуштрованым рыцарством Литвы и Жмуди»; жмудское войско шло впереди, литовское — с правой стороны, а отряды новогрудчан — в центре (Начала, с. 187). Сразу после этой битвы Рынгольт двинулся против немцев, так как в то время крестоносцы направились против прусов (Начала, с. 188). Почти то же самое, хотя и без деталей, которые так охотно добавлял Стрыйковский, говорится в «Кронике» (ч. I, с. 248).

В «Кронике», а за ней и в хронике Литовской и Жмойтской есть описание еще одной битвы с татарами, тоже окончившейся полным разгромом врага. Об этой битве ни в летописях, ни в «Началах» нет ничего. В хронике Литовской и Жмойтской это событие описано так: татарский хан Кидан, услышав, что Радивил жомойтский захватил «панства» Новогрудское, Берестейское, Подляшское и другие, «аж до Мозыра», в 1263 г. послал к нему своих баскаков, требуя дани. Радивил обратился за помощью к братьям — Викинту жомойтскому и Живин-

154

буду литовскому, и те прислали свои отряды. К тому времени Кидан переправился через Днепр и «тамтою стороною» (очевидно, правым берегом) пришел к Мозырю. Радивил, у которого были русь, новогруд-чане, слонимчане, пишцане, жемайты и литва, ударил на рассвете по татарам и одержал блестящую победу (т. XXXII, с. 20). Как видно, в этом случае на первое место выдвинуты войска «руси» и ряда городов западной Белоруссии; литовский отряд играл подсобную роль. Здесь, как и в ряде других случаев, видно плохое знание составителем летописи географии описываемой им местности. Так, в летописи написано: Кидан «притягнувши под Мозыр... положил ся над Днепром на устю Прилети» (т. XXXII, с. 20), но от Мозыр я до устья Припяти больше - 100 км, и поэтому «положиться» одновременно и в устье Припяти, и у Мозьтря невозможно.

Все летописи и хроники, а также Стрыйковский подчеркивали, что ^: новогрудские великие князья завладели юго-западом Белоруссии, не ¹ встречая никакого сопротивления населения и даже при его одобре-' нии, войны же против волынских князей и татар имели характер оборонительный. Волынские и другие русские князья выступали против ; владельцев Новогрудка, потому что считали Новогрудское княжество своим наследственным владением, но на собственно литовские земли j они не претендовали.

; В соответствии с направлением экспансии из Новогрудка на юго-' запад сказание совершенно не упоминает об отношениях с немецкими i орденами и лишь мимоходом отмечает нападение на Жемайтию «латы-; голы» и ответную акцию жемайтских князей.

I В результате удачных войн Новогрудское княжество во время I правления Рынгольта, т. е. вообще в конце существования его в качестве независимой политической единицы, представляло собой огромное по тому времени государство. Северной границей его служила река Вилия, восточной — линия Койданово — Могильно; на юго-западе владения Новогрудка охватывали Гродно и все Подляшье с городами Берестье, Дорогичин, Бельск, Мельник, Бранск, Сураж, а также Полесье с Пинском, Туровом и Мозыр ем, а на юго-востоке — Чернигов, Оародуб и Карачев. Западная граница в летописях не указана, но, согласно «Началам», она шла примерно по современной советско-польской границе. Впрочем, в «Кронике», а также в хронике Литовской и Жмойтской есть сообщение, что владения новогрудского князя начинались на северо-западе у Вильно, но это, видимо, описка (вместо от «Вилии» написано «от Вильны»), тем более что далее говорится, что сын князя Мингайло «сел на отцевской столици в Новгородку князства Руского и Литовского по Вилии реце» (ч. I, с. 249; т. XXXII, с. 21). В политическом отношении только в одном случае, после победы у Койданова и захвата ряда земель, Скирмонт посадил в Турове своего брата Писимонта, а Любарта — в Карачеве (согласно «Кронике» и хронике Литовской и Жмойтской, названные князья получили по два города, но это в данном случае не имеет значения). Оба князя пали в битве на Окуневке, и их уделы должны были вновь отойти к великому князю новогрудскому. Таким образом, согласно сказанию, Новогрудское княжество представляло собой государство, которое

155

непрерывно увеличивалось, но на уделы не дробилось (ч. I, с. 248; т. XXXII, с. 24).

Титулатура правителя страны в средневековье имела большое значение. В летописях татарский хан всегда назывался царем, правители Литвы и Жемайтии — великими князьями; точно так же и в Но-вогрудке всегда сидели великие князья. Уже Ердивил, согласно летописям, «вчынил город» и назвался великим князем новгородским (т. XXXV, с. 129, 146, 174, 194, 215). И впоследствии новогрудские князья неизменно называются великими, тогда как русские — просто князьями (князь Мстислав луцкий и пинский, князь друцкий и т. д.). Естественно, что выражение «великий князь» в отношении правителей Новогрудка должно было подчеркнуть их высокое положение, равное положению князей литовских и выше русских. В дальнейшем из трех великих княжеств — Новогрудского, Литовского и Жемайтского — образовалось одно — Великое княжество Литовское, Жемайтское и Русское (Русское Новогрудское), столицей которого стало Керново, потом Старые Троки, затем Троки Новые и, наконец, Вильно. При всех этих переменах объединение происходило мирным путем.

После переноса столицы из Новогрудка летописи начинают говорить не о трех отдельных владениях — Жемайтии, Литве и Новогруд-ском княжестве, а об одном общем государстве. При перечислении княжеств на первое место стала всегда выноситься Литва.

События, происходившие после смерти Рынгольта, в хрониках и летописях описаны по-разному, причем в летописях, независимо от того, сказано ли там прямо, что Рынгольт умер «без плоду» или что он оставил наследником Войшелка, продолжение одинаковое: на престол великого князя был избран Свинторог, или Швинторог, сын Утенуса герба Китоврас, и он был князем в Новогрудке «и на руских городах». После смерти своего отца, Утенуса, Свинторог «начнеть кнежыти на великом кнежени Литовском и Жомоитском, и Новгородском и Рус-ком» (т. XXXV, с. 132, 149, 177, 197, 218).

С именем Свинторога — Швинторога не связано никаких примечательных событий. Свинторог — это как бы звено, связывающее перенос центра внимания летописей из Новогрудка б Вильно. Начало этому положило распоряжение Свинторога, данное его сыну Скирмунту, чтобы тот сжег труп отца там, «где река Вилня упадываеть у Велю», т. е. на том месте, где позже был создан город Вильно. Затем Свинторог распорядился, чтобы там вообще сжигали «всих князей литовских и знаменитых бояр», а далее сообщается, что «перед тым жыгали тела мертвых на том местцу, хто где умреть» (т. XXXV, с. 132, 149, 177, 197, 218). Таким образом, Свинторог создавал общелитовское святилище, а вместе с тем как бы предопределил место, где впоследствии должна быть создана столица. Дав такой наказ, Свинторог умер, и с телом его поступили именно так, как он приказал, т. е. сожгли на костре, причем вместе с ним сожгли любимого коня и слугу, а также охотничьего пса, сокола и одежду (т. XXXV, с. 132, 149, 177, 197, 218), Далее следует описание религиозных воззрений и погребальных обрядов того времени.

Скирмонт оставил после себя двух сыновей — Трабуса и Колигина.

156

Первый из них стал княжить в Жемайтии, второй — «на земле Литовской и Руской». После смерти Колигина править стал его сын Роман, который после смерти Трабуса делается князем триединого государства— Жомоитского, Литовского и Русского (т. XXXV, с. 150}.. При всем том Роман выступает в летописи только в качестве отца, пяти сыновей — Наримунта, Довмонта, Голшиса, Гедруса, Тройдена..

Наримунт, став великим князем, начал с того, что «вчинил» город, Керново, куда и перенес свой «столец» из Новогрудка, после чего-стал титуловаться великим князем литовским, новгородским и жомо-итским (т. XXXV, с. 150). Это последнее упоминание о том, что Ново-грудок был столичным городом. Здесь уместно вспомнить, что Керново, согласно тем же летописям, было создано уже давно (т. XXXV,. с. 129, 146, 174, 194, 215).

Далее следует пояснение, откуда в Литве появился ряд населенных пунктов и почему они так названы (об этом не говорится прямо, а следует из .текста летописей).

Второй сын Романа, Довмонт, «сел» в Утянах и назвался князем утянским; Гедрус «зарубил» город, назвал его Гедройти и стал титуловаться князем гедройтским; Голшис переправился через реку Вилию, нашел «гору красну» над рекой Вильней в миле от впадения ее в Вилию, где и основал город Гольшаны, но вскоре ему еще больше приглянулось место над рекой Кораблем, и он основал там другой", город, куда и перенес свою столицу, сохранив, однако, титул князя голыпанского (как был назван город над рекой Кораблем, не сказано).

Все названные здесь населенные пункты существуют издавна, и все-они расположены на недалеком (не более 100 км) расстоянии от Вильнюса. Утяны и Гедройти находятся к северу от Вильнюса и от Вилии. Значит, автор, который писал, что Голшису пришлось переправиться через эту реку, чтобы найти свою «гору красну», смотрел на описываемую местность, находясь на левой стороне Вилии. Гольшаны, как. и Гровжишки, находятся в современной Гродненской обл. на левобережье Вилии. Что касается поселения, которое создал Гольшис над. рекой Кораблем и названия которого в летописи нет, то определить его местоположение не удалось^а1.

Пространный рассказ, озаглавленный в ряде летописей «О пяти. сынех Романовых», далее излагает ход междоусобной борьбы между братьями. Этот раздел кончается сообщением, что сын Тройдена Ры-монт — Лаврыш герба Китоврас отказался от престола в пользу Ви-теня герба Колюмнов (т. XXXV, с. 151).

С приходом к власти «Колюмнов» Новогрудское княжество как: отдельная политическая единица исчезает со страниц летописи; существует уже только Великое княжество Литовское, Русское и Жомо-итское или Литовское, Жомоитское и Русское.

Сказание не знает дат, кроме года рождения Христа. Однако время создания Новогрудка и его огромных успехов определяется в общих

^{--------------}

²¹ В «Географическом словаре Польского королевства и прочих славянских земель» упоминаются деревни Корабли в Вилейскоы у. Вилснской губ. и Корабы в б. Ошмянском у. той же губернии. В обоих случаях не указано, на каких реках они находились (Stownik geograficzny krolestwa Polskiego. Warszawa, 1883, t. IV, s. 391).

157¹

чертах по событиям. Ердивил пришел в местность, где он основал Новогрудок, после нашествия Батыя, т. е. ориентировочно в 1240 г. Тройден начал править в 1270 г., когда Новогрудское княжество перестало расширяться. Значит, все приобретения были сделаны между 1240 и 1270гг.

Персонально сказание называет новогрудскими князьями тех лиц, которые в летописях не упоминаются (о Войшелке — Войшвилаке .вспоминают лишь «иные», да и то в туманной форме; о Миндовге, Войшелке и Шварие говорит лишь хроника Быховца). Сказанию неизвестны такие крупные города того времени, притом расположенные недалеко от Новогрудка, как Слоним и Волковыск, неизвестны также 'Свислочь, Кобрин и другие центры того времени.

Прежде всего о Новогрудке, находившемся в центре внимания -сказания. В 1235 г. Даниил, князь галицкий, «возвел» на Мазовию «Литву Минъдовга и Изяслава новгородьского» ²². Значит, в то время в Новогрудке был свой князь, притом русский. Какие у него были взаимоотношения с Миндовгом, неясно, но похоже, что Изяслав был б какой-то зависимости от литовского князя. В течение 1252—1268 гг. Ипатьевская летопись упоминает о Новогрудке девять раз ^аз. Почти 'все эти записи говорят о том, что Новогрудок был крупным политическим центром, однако совершенно очевидно, что сказание преувеличивало значение Новогрудка. Вместе с тем «смута» в Великом княжестве Литовском после ряда убийств была прекращена Войшелком с помощью сил Пинска и Новогрудка. Войшелк, став великим князем, истребил или заставил бежать противников своего отца (а значит, и самого Войшелка), опираясь на тех, с кем он пришел к власти, т. е. в первую очередь на новогрудчан. Все это, очевидно, и послужило материалом для создания легенды о Новогрудке как о центре могущественной державы.

Значение легенды

Начальные сведения по истории едва ли не всех народов представляют легенды, и едва ли не у всех исследователей, занимающихся этим периодом, возникает вопрос о целесообразности изучения подобного источника. Необходимость изучения легенды определяется хотя бы тем, что и самые фантастические сведения создавались в свое время с какой-то целью, нередко же легенда опиралась на факты, подавая их, однако, в сильно измененном виде. Все это ведет к необходимости уяснения движущих сил сказания, его подосновы.

Из предыдущего известно, что авторы легенды плохо знали географию как Литвы, так и Белоруссии. Из всей огромной территории, которой они коснулись, им известны (возможно, «в глаза») область северо-восточнее Вильнюса (древнее Девялтово), район Новогрудка и такие небольшие населенные пункты, как Койданово и Могильно. Что касается других пунктов, то о них сказано совершенно абстрактно:

^{-------------}

²² ПСРЛ, т. II, стб. 776.

²³ Там же. стб. 816, 818, 831, 838,

158

совершался поход к такому-то городу, да и число названных городов очень невелико. Для создания новых городов основатель находил «гору красну» (красивую), на которой и строил замок. Правило с горой соблюдалось настолько неукоснительно, что даже в той части летописи, в которой содержатся относительно реальные факты, летописец, говоря о заложении Старых Трок, сообщает, будто город был построен тоже на «красной горе», хотя этот замок расположен на совершенно плоской местности.

Из рек, кроме Юры, Немана, Вилии, Западной Двины, Святой и Ширвинты, авторы называют относительно небольшую — Ясельду и совсем маленькую — Окуневку. Что касается хронологии, то во-всей легенде есть лишь одна дата — 5526 (в хронике Литовской и Жмойтской 5508) г.— год рождения Иисуса Христа («от сотворения мира»).

Примерно 80% легендарного текста касается Новогрудка и Ново-грудского княжества (Великого княжества Новогрудского), причем: деятельность новогрудских князей всегда описывается только в героическом плане. В полном согласии с этим находится указание, что правили Новогрудком, и только Новогрудком, прямые потомки Палемо-на; князья Литвы и Жемайтии — потомки второстепенных деятелей,, вассалов Палемона.

Естественно, что при таком положении напрашивается вопрос, не была ли легенда написана в Новогрудке, ведь этот город, сильно укрепленный к тому же, не только существовал в легенде как создание князя Ердивила, но и был вполне реальным большим экономическим и политическим центром еще до появления литовцев. Весьма, возможно, что именно там составлялась летопись, отражающая деятельность Миндовга и Войшелка.

Ориентировочно приняв Новогрудок как место создания легендарной части летописи, необходимо выяснить, кто из деятелей первой: половины XVI в. (когда легенда оформлялась в том виде, в каком мы ее знаем сейчас) был заинтересован в ее создании.

Сообщив, что из Рима вместе с Палемоном уехало 500 семей римской «шляхты» или «рыцарства», сказание сосредоточивает все внимание на представителях четырех фамилий, потомки которых играли впоследствии видную роль в истории Литовского государства. Что же касается всех остальных «римлян», то о них легенда в дальнейшем вообще не упоминает.

Персонально сказание называет четырех человек, указывая, к какому гербу они принадлежали: первый — Довспрунк герба Китоврас (в польских источниках это Центаурус, т. е. Кентавр), второй — Прешпор герба Колюмны (Колонны), третий — Ульянус герба Урсеин (Медведь) и четвертый -— Гектор герба Рожи (Розы). Впрочем,, в разных летописях эти лица называются несколько по-разному, да и не всегда называются все четыре. Так, в Ольшевской летописи сказано, что среди знатных беглецов были представители четырех фамилий или гербов, но упомянуты только два — Китоврасы и Колюмны, имен же нет ни одного. Это наиболее примитивный вариант. В летописи Красинского перечислены четыре герба, но вместо «Рожи»

159

назван герб «Оургы», а в летописи Рачинского вместо «Урсеин» — «Руси». Что касается «Начал» Стрыйконского, то там говорится не о четырех представителях разных гербов, а о пяти: Дорспрунг герба Кентавр, Проспер Цезаринус герба Колюмны, Юлиан герба Урсеин и Компан герба Розы, а далее сообщается, что с ними же прибыл Гаштольд герба Гектор (Начала, с. 88—89).

Однако впоследствии и к представителям четырех родов оказывается совсем неодинаковое внимание. Члены гербов Урсеин и Рожи упоминаются только один раз в качестве родоначальников знатных фамилий: от Эйкша, представителя герба Урсеин, произошла фамилия Довойнов, а от Гровжа, принадлежавшего к гербу Рожи,— Монивиды <т. -XXXV, с. 129, 147, 174, 195, 215; т. XXXII, с. 130). Зато о членах родов Китоврас и Колюмнов летописи упоминают очень часто, а так как Китоврас (Кентавр) был гербом князей Гольшанских, а Колюмны (Колонны) — гербом Гаштольдов, то реально это означало, что сказание стремилось подчеркнуть выдающееся положение в истории Великого княжества Литовского деятелей, принадлежавших к этим фамилиям, и только их. Так, литовский князь Гирус принадлежал к Китоврасам(т. XXXV, с. 130, 146, 174, 196,216). Князь Живибунд — это тот, «што вышол с Китаврус» (там же). «С Китаврусу» же был и сын Утенуса Свинторог, или Швинторог, возглавивший Великое княжество Литовское после объединения всех его трех частей (т. XXXV, с. 131).

Представители Колюмнов в начальной части летописей упоминаются гораздо реже, чем Китоврасы, и притом всегда на втором месте. Впоследствии же Колюмны берут реванш — Китоврасы даже уступают им великокняжеский трон (в Евреиновской летописи, хронике Быховца и хронике Литовской и Жмойтской не сказано, что Витень принадлежал к Колюмнам; т. XXXII, с. 34, 136; т. XXXV, с. 220). Преимущество Колюмнов перед Китоврасами какое-то время подчеркивалось и далее (после того как Витень занял великокняжеский трон). Из дальнейших сообщений следует, что Гедимин и все его потомки, включая Ягеллонов, находились в родстве с Гаштольдами.

Гаштольды в начальном периоде правления Гедимина — ближайшие помощники великого князя, выполнявшие самые ответственные поручения. Так, в летописях Археологического общества, Рачинского, Ольшевской, Румянцевской, Евреиновской и хронике Быховца при описании отправки отряда для обороны от немцев Ковно отмечается, что командующим отрядом был назначен Гаштольд «з рожаю Колюмнов» (т. XXXV, с. 95, 152, 179, 199, 220; т. XXXII, с. 136). Далее летописи сообщают, что как только был основан город Вильно, Гедимин назначил туда «першим воеводою» того самого «Кгаштолта Колюмнов», о котором писалось ранее (т. XXXV, с. 96, 153, 181, 201, 222; т. XXXII, с. 41). Однако за пределами раздела о Гедимине, при многократных упоминаниях о Гаштольдах, никогда не отмечается, что они из «рожаю Колюмнов». Следовательно, настойчивое повторение о принадлежности двух фамилий к определенным гербам свойственно почти исключительно легендарной части, причем авторы сказания придавали этому очень большое значение, тогда как составители

160

реальной части летописей обращали на принадлежность к гербам гораздо меньше внимания. Вместе с тем летописи ни одного из Гаштольдов не назвали князем.

Раздел летописей, в котором говорится о правлении Гедимина и где упоминается «рожай» Гаштольдов — Колюмнов, содержит об этом «рожае» маловероятные данные. Гедимин, который, согласно летописи, назначил Гаштольда (имя Гаштольда не названо) «першим воеводою» в Вильно, умер в 1341 г. Реально же первым виленским воеводой стал Ян Гаштольд в 1412 г., первым же виленским старостой был Андрей Гаштольд в 1387 г.²⁴ Вместе с тем возможно, что Гаштольды занимали подобный пост и ранее, но назывался он иначе.

В противоположность Гаштольдам Гольшанские всегда именуются князьями, но за пределами сказания (включая разделы, посвященные деятельности Гедимина) никогда не упоминается об их принадлежности к Китоврасам и ничем особым не отмечается участие в жизни страны.

Каким образом или чем был связан Новогрудок с Гаштольдами или с какой-либо другой знатной фамилией? С 1341 г. этим городом владел в качестве столицы удельного княжества Кориат — Михаил Гедиминович, затем его сын Федор, в конце XIV в. Корибут — Дмитрий Ольгердович. После 1394 г. Новогрудок становится великокняжеским доменом. Следовательно, непосредственно к Гаштольдам в этот период Новогрудок отношения не имеет, но ведь и легенды в то время, видимо, не существовало — она создавалась позже. Впоследствии, в особенности в первой половине XVI в., связь Гаштольдов с Новогрудком стала очень тесной. С того времени, когда в Новогрудке появились наместники, а после 1507 г. (год образования воеводства) воеводы, и до 1542 г. (в том году род Гаштольдов угас) Новогрудком правили следующие лица (те, о которых имеются известия): Монтигирдович Петраш (1431 —1452), Гаштольд (Гаштольдович) Мартин (1464—1471), Монивид (Монивидович) Войтех Янович (1471—1475), Монтовтович Михаил (1483—1484), Солтан Александрович (1486— 1487), Радивилович Николай (1488—1490), Пац (Пацевич) Юрий (1492—1496), Заберезинский Ян Юрьевич (1496—1498), Хрептович Ян Литавор (1498—1500), Гольшанский Семен Юрьевич (1500), Глебович. Петр (1500), Гаштольд Альбрехт Мартинович (1503—1506). Гаштольд Станислав Альбрехтович получил назначение в 1522г., но реально стал новогрудским воеводой в 1530 г. и был таковым до 1542 г.²⁵

Значит, из первых 13 наместников и воевод в Новогрудке четыре раза этот пост занимали Гаштольды, все остальные — по одному разу. Гольшанский был новогрудским воеводой очень непродолжительное время, в сущности замещая воеводу в связи с тем, что наместник Хрептович попал в 1500 г. в плен. Стоит обратить внимание и на то, что Гаштольды не только четыре раза были наместниками и воеводами в Новогрудке, но и занимали пост воеводы почти непрерывно начиная с XVI в.

^-------

²⁴ Wolff J. Senatorowie i dygnitarze Wielkiego ksiestwa Litewskiego. 1386—1795. Krakow, 1885, s. 71.

²⁵ Ibid., s. 34—37.

161

Однако если инициатором создания легенды в целом были Гаштольды, то в отдельных деталях легенда существовала в работах польских хронистов и до XVI в., но в краткой редакции. Здесь жеразговор идет о том виде легенды, который зафиксирован в летописях, а через них в работах Стрыйковского. Поэтому наиболее вероятным инициатором создании легенды представляется Станислав Альбрехтович Гаштольд, первый муж Варвары Радзивилл, позже жены последнего Ягеллона — Сигизмунда-Августа ²⁶. Он дольше всех был воеводой в Новогрудке, конечно, знал все реальное и легендарное о своих предках. Кроме того, легенда в том виде, в каком мы ее знаем теперь, была записана не позже 1542 г. (год смерти Станислава Гаштольда),

Уже отмечалось, что легенда четко разделяется на две части, в первой из которых говорится о прибытии беглецов из Рима в Жемайтию и движении их потомков на восток, в Литву, вторая же целиком посвящена Новогрудку (деятельности великих князей новогрудских). Исходя из этого допустимо предположение, что к краткому первоначальному тексту было добавлено все остальное, т. е. раздел, в котором Новогрудок представлен в качестве центра могущественного государства. Управлять городом и воеводством с таким прошлым было, естественно, весьма престижно. Располагая данными, которые есть сейчас, деление на две части имеет характер гипотезы. Однако, учитывая, что из населенных пунктов возвеличивается только Новогрудок, а из деятелей — особенно Гаштольды и то обстоятельство, что как раз деятельность ряда Гаштольдов была связана с Ново груд ком, выдвижение такой гипотезы правомерно. Из Гольшанских — Китоврасов, которых наряду с Гаштольдами возвеличивала легенда, только один, и то самое краткое время, был новогрудским воеводой. Что касается таких второстепенных героев легенды, как Монивид, потомок Гровжа, то он был новогрудским наместником в 1471 —1475 гг. Другой Монивид (Монивидович), Ивашко, в 1443 г. стал воеводой трокским, позже виленским; к Новогрудку он никакого отношения не имел. Станислав Станиславович Довойна, потомок Эйкша, был полоцким воеводой, в 1563 г. попал в плен, где и умер ³⁷.

Очевидно, нет оснований считать, что кто-либо из Гаштольдов сам написал сказание. Судя по знанию отдельных местностей, первую часть ее мог написать уроженец древней Девялтвы, вторую — уроженец Новогрудка.

Из вопросов, которые затронуты (или, наоборот, не затронуты) в легенде, в данном случае важнейшими можно считать четыре: 1) преобладающий интерес к «руси», т. е. к Новогрудку; 2) отсутствие данных о борьбе с немцами; 3) отсутствие данных о борьбе с поляками; 4) безразличие к вопросам религии.

Вопрос национальный представляется простым: решающее значение в сказании придается не населению княжества (руси), а князьям, которые на всем протяжении остаются литовцами или жемайтами, но главное — прямыми потомками Палемона. Поэтому противоречия

^{--------------}

²⁸ Ibid., s. 58—59.

²⁷ Ibid., s. 34, 46, 56.

162

между литовским происхождением Гаштольда и «руским» характером Новогрудского княжества нет. Из всех потомков Палемона, правивших в Белоруссии, только Гинвил, осевший в Полоцке, стал «русином», но повесть о Полоцке стоит как-то в стороне от всего остального сказания. Вообще, до появления в Великом княжестве иезуитов религиозный вопрос там не был обострен. Как известно, сам Сигизмунд-Август относился к вопросам религии равнодушно. Равнодушие легенды, никак не осуждавшей языческие обычаи легендарных литовских князей, а затем не реагировавшей на то, что в православном Новогрудке столетия сидят князья-язычники, в какой-то мере согласуется с обстановкой в Великом княжестве в первой половине XVI в.

Непонятным остается только полное игнорирование борьбы с немцами, хотя в полулегендарной части летописей именно Гаштольд выступает в героическом плане в начальный период правления Гедимина (легенда ограничивается упоминанием, что в земле «латыголы» появились из-за моря немцы).

В легенде преобладают фантастические данные {прибытие из Рима 500 семей шляхты и пр.), другие же данные основаны на преданиях, но ряд сообщений отражает действительность. Возьмем Новогрудок, длительное время находящийся в центре внимания легенды. Согласно сказанию, жемайтский князь нашел «гору красну» и окрестность пустынными.

Исследования последних лет, в частности раскопки Ф. Д. Гуревич, показывают, что местность около Новогрудка была густо (по тем, конечно, временам) заселена славянским населением еще в X в. Сам Новогрудок возник в конце X в. и был обнесен валом уже тогда. Во второй половине XI в. Новогрудок — зрелый ремесленный и торговый город и одновременно крепость с мощными оборонительными сооружениями. Мало того, Новогрудок был наводнен товарами привозными, в основном утварью и предметами роскоши. В этом смысле он является исключением, так как хотя импортные изделия встречались и в других городах, но далеко не в таком количестве и не в таком ассортименте. Особенностью Новогрудка было и то, что в нем до XII в. не обнаружено следов христианства ³⁸.

Работа М. А. Ткачева показывает, что с начала XI в. до середины XIII в. «на валах древнего Новогрудка не менее пяти раз подновляли деревянные стены», а во второй половине XIII в. на смену частоколу пришли крепкие дубовые срубы — городни с двойной передней стеной. Тогда же в замке была построена первая каменная башня ²⁹.

Важнейшим местом легенды является рассказ о победах, одержанных новогрудскими князьями над татарами и волынскими князьями. Современная историография рассматривает вопрос о битвах с татарами по-разному. В. Т. Пашуто писал, что «источники не знают о вторжении татарских войск ни в Литву, ни в земли, захваченные немец-

^------------

²⁸ Гуревич Ф. Д. Детинец и окольный город древнерусского Новогрудка в свете археологических работ 1956—1977 гг.—Советская археология, 1980, № 4, с. 88— 89.

²⁹Ткачоу М, А. Замкі Беларусі Мінск, 1977, с. 15.

163

кими рыцарями», ни в Белоруссию ³⁰. Очевидно, это высказывание следует понимать так, что татары не дошли до Литвы во время первого похода в 1237—1240 гг., так как далее тот же автор отмечает, что в 1258—1259 гг. рать Бурундая нанесла «тяжелый удар по литовским землям с юга». Пашуто отмечает, что, согласно Новгородской I летописи, «взяша татарове всю землю Литовьскую, а самех избиша». К словам «воеваша землю Литовьскую» Пашуто делает примечание, что, следовательно, татары «воевали в Аукштайтии» ³¹. Но это может быть только предположением.

Со ссылкой на ряд летописей (ПСРЛ, т. X, с. 142; т. XXV, с. 143; т. II, стб. 846; Новг. I, с. 82, 310) С. А. Щербаков говорит о нападениях татар в 1258—1259 гг. на западнорусские и литовские земли, не поясняя, однако, что следует понимать под названными землями, т. е. не отвечает на вопрос, были ли в те годы татарские войска на территории Белоруссии ³². Кроме того, автор не обратил внимания на то, что использованные им источники изображают обстановку в указанные годы неодинаково.

В Новгородской I ³³ (а также в Новгородской IV³⁴, данные которой Щербаков не приводит) сказано, что татары в 1258 г. «взяша... всю землю Литовьскую, а самех избиша», тогда как согласно Никоновской (ПСРЛ, т. X, с. 142 — это место автор цитирует) летописи татары, пройдя по всей Литовской земле, «со многим полоном и богатством идоша во свояси».

Даже не принимая сообщения обеих новгородских летописей буквально (так как вообще не бывало, чтобы население какой-либо страны истреблялось поголовно) и учитывая лишь массовое истребление жителей, политическая активность Литвы в последующие годы была бы необъяснимой. Поэтому гораздо более вероятными представляются данные Никоновской, т. е. что страна была разорена и масса жителей уведена в плен. Однако в какой мере татарское нападение тех лет коснулось собственно Литвы? Ведь источники того времени не дают ясного представления о территории этого государства.

Наиболее основательно вопрос о борьбе литвы с татарами изучил Р. Батура, но у него встречается ряд неясных мест. За период, которого касается этот автор (1238 г.— конец XIV в.), небольшое Литовское государство выросло в огромное Великое княжество Литовское, с включением в его состав Белоруссии, большей части Украины и ряда русских земель. При таком положении неясно, каким был территориальный состав Литовского государства в середине XIII в., т. е. в пору первых столкновений с татарами. Неясна и точка зрения автора на то, каким образом были присоединены к Литве те или иные земли, т. е. была ли это прямая военная оккупация, когда население захваченных территорий должно было относиться к завоевателям враждебно, или иная форма.

По предположению Батуры, столкновения литовцев с татарами

^{------------------}

³⁰ Пашуто В. Т, Указ, соч., с. 375.

³¹ Там же, с. 381.

³² Гісторыя Беларускай ССР. Мінск, 1972, т. !, с. 121.

³³ Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950,

³⁴ ПСРЛ. СПб., 1915, т. IV, ч. 1, вып. I, с. 232.

164

происходили уже в 1238—1240, 1240—1241 и 1242 гг., при возвращении Батыя (Бату) из Центральной Европы, когда отряды татар под командой Кадана (или Кайду), Бала и, может быть, других полководцев «опустошили окраины Литовского государства», однако нападение это было, видимо, отражено ³⁵. Что такое «окраина», автор здесь не говорит, но далее, анализируя данные летописей за 1258 г., он утверждает, что «в опустошенной „Литве" нужно видеть государство (!), что разорялась ее юго-восточная часть — Новогрудское княжество, а также территория севернее верхнего Немана, включая, видимо, и Гальшю (Гольшаны), а также Ятвягию» ³⁶. Таким образом, Батура считает, что в данный период татары до собственно Литвы не доходили, окраина же Литвы — это западная Белоруссия. Вместе с тем из работы следует, что борьба с татарами велась исключительно силами литовцев.

Однако нападение 1258 г. кажется сомнительным. Согласно Ипатьевской летописи, нападение татар на Литву впервые произошло не в 1258 г., а в 1260 г. Идя в поход, командующий татарской армией Бурундай сказал Даниилу Романовичу: «Иду на Литву, оже если мирен, пойди со мною» ³⁷. На помощь Бурундаю сперва отправился Василь-ко, Даниил же только проводил брата до Бересгья, где, судя по тексту летописи, и начинались военные действия. Василько, встречая литву, избивал ее и привел Бурундаю «сайгат» (добычу), за что полководец похвалил его. Затем они вместе начали завоевывать земли Литовскую и Нальшанскую ³⁸. Нальшанская земля — это современная юго-западная часть Витебской обл. Географические пункты, которые упоминаются в летописи (город Волковыск, река Зельва, города Гродно, Мельник), находятся в западной Белоруссии. Это район действия волынских сил. Значит, в 1260г. татары повоевали лишь окраину Литвы, основные же военные действия происходили в Белоруссии и земле ятвягов.

В 1274 г. князь Лев Даниилович обратился к хану Менгу-Темиру, «прося себе помочи у него на Литву» ³⁹. Хан послал не только свои войска, но также Романа брянского с сыном Олегом, Глеба смоленского и еще несколько русских князей. Поход происходил зимой. Союзная армия, к которой присоединились князья пинские и туровские, двинулась от Турова к Слуцку и далее к Новогрудку. Продвигаясь в этом направлении, армия остановилась, немного не дойдя до реки «Сырьвяче», т. е. Сервачи, притока Немана. Расстояние от Сер-вачи до Новогрудка в направлении с юга на север — примерно 15— 20 км. Если же считать, что войска стали, «не дошедше реки», то можно думать, что армия остановилась примерно в 25—30 км от Новогрудка. Для нас существенно то, что объединенные силы татар и русских, направляясь «на Литву», двигались к Новогрудку и едва ли не

^{--------------}

⁸⁵ Батура Р. Борьба Литовского великого княжества против Золотой орды: Авто реф. дис. ... канд. ист. наук. Вильнюс, 1972, с. 15.

³⁶ Там же, с. 16.

³⁷ ПСРЛ, т. II, стб. 846.

³⁸ Там же, стб. 846—847.

³⁹ Там же, стб. 871—872.

165

Новогрудок и был главной целью похода; во всяком случае, не взяв этого города, коалиция распалась. Причиной распада называется то обстоятельство, что окольный город Новогрудка, а вместе с тем добыча были взяты силами татар и Льва, остальные князья отсутствовали, т. е. не участвовали в разграблении города, чем и были очень недовольны («гневахуся вси князи на Лва») ⁴⁰; результатом был распад союза и прекращение похода.

В 1277 г. Ногай потребовал у галицко-волынских князей Льва, Мстислава и Владимира помощи против Литвы. Целью похода было опять взятие Новогрудка. Армия выступила зимой, но, придя к Берестью, русские князья узнали, что татары опередили их. Тогда, решив, что татары захватили уже всю добычу у Новогрудка (опять у Новогрудка), волынские князья повернули к Гродно. Беспечно уснувшее войско подверглось нападению прусов и бортев, было разбито, и князь Мстислав спасся «наг и бос» ⁴¹.

Неудачный поход к Новогрудку в 1274 г. и поражение волынских сил в 1277 г. вполне могли стать основой для версии о разгроме тэта-ро-волынских сил с переносом места битвы на Неман у Могильно.

Новогрудок в середине XIII в. был самым крупным экономическим и культурным центром как западной Белоруссии, так и Литвы и Жемайтии, т. е. того района, который, согласно сказанию, после смерти Рынгольта объединился в одно государство — Великое княжество Литовское, Жемайтское и Русское Новогрудское. Вместе с тем Новогрудок был и самой мощной крепостью этого района и, должно быть, самым богатым городом, захват которого сулил большую добычу. Естественно, что при таком положении Новогрудок должен был стать центром, к которому в первую очередь стремились вражеские армии, а в то же время около него должны были собираться силы как Западной Белоруссии, так и Литвы.

По народному преданию, существовавшему у жителей Койданова еще в середине XIX в. (сейчас Дзержинска), татарская армия, которой командовал Койдан, была разбита около их города, называвшегося в то время Крутогорьем. В память об этой победе город и был переименован на Койданово ⁴². Сказание во всех шести летописях, содержащих легенду, не знает, однако, Койдана; по их версии, поход на Новогрудок был организован ханом Заволжской орды Балаклаем или Булаклаем; в битве у Койданова этот хан был убит (т. XXXV, с. 91, 130, 148, 175, 196, 216). О Койдане упоминают как Ипатьевская, так и старейшие белорусско-литовские — Супрасльская, Никифоровская и Слуцкая — летописи, называющие его при перечислении самых видных татарских полководцев, но все они не ставят его в связь с битвой у Койданова (т. XXXV, с. 26, 44, 84). Хроника Литовская и Жмойтская знает Койдана, называя его внуком Батыя и крупнейшим татарским полководцем, который «окрутне сплендровал» земли «Польскую, Куявскую, Шлионскую», а также «панства Муравское и Венгер-

^-----------

⁴⁰ Там же, стб. 872.

⁴¹ Там же, стб. 876—877.

⁴² Шпилевский П. Путешествие по Полесью и Белорусскому краю. СПб., 1854, с. 79,

166

ское» (т. XXXII, с. 26); что же касается битвы у Койданова, то и этот источник утверждает, что там татарами командовал Балаклай (т. XXXII, с. 23—24).

Русским летописям неизвестна и битва на реке Окуневке, в которой действовал, с одной стороны, «з многими ратми татарскими ...цар заволгский Курдас», а с другой — новогрудский князь Скиргайло или Тройнат — Тронята в союзе со своими братьями Любартом карачевским и Писимонтом туровским, а также с Семеном Михайловичем друцким, Давыдом Мстиславичем луцким и Святославом киевским. Татарская армия и на этот раз была разбита. Согласно хронике Литовской и Жмойтской, «Тройнята Скирмонтовичь новгородский, подляский и Литвы Повилской князь» привел с собой «ридерство» «новгородское, подляское, литовское, стародубское, чернеговское и туровское» (т. XXXII, с. 24—25, 132; т. XXXV, с. 92, 131, 148, 176, 196, 217).Это единственный случай, описанный в белорусско-литовских летописях и хрониках, когда против татар выступают совместные силы новогрудские и литовские в союзе с князьями волынскими, друцким и киевским. Отрицать возможность битвы именно на Окуневке едва ли стоит, но, вероятнее всего, битва там произошла значительно позже и едва ли в ней участвовали все антитатарские силы, которые указаны в наших источниках.

В заключение можно сказать, что походы татар на Белоруссию и Литву в XIII в. направлялись в первую очередь к Новогрудку, что и отразилось в летописании. Данные, которыми мы располагаем, дают основание утверждать, что татары (или татары совместно с галицко-волынскими силами) едва ли достигали когда-либо даже Нальшанской земли и никогда не доходили до собственно Литвы. Походы татар отдельно или вместе с союзниками разоряли край (почти исключительно Белоруссию), но они не сопровождались крупными военными успехами, что дало основание летописцам изобразить битвы с татарами как победы своей стороны. В то же время не исключена возможность и поражения татарского отряда у Койданова, а также на Окуневке.

Учитывая важнейшее значение Новогрудка, необходимо попытаться уяснить положение этого города и княжества: какими были его отношения с Литвой и Волынью, насколько, наконец, реально отражало обстановку сказание?

Данные, содержащиеся по этому вопросу в Ипатьевской летописи, неясны, местами противоречивы, что, вероятнее всего, отражает неустойчивость положения Новогрудка в начале второй половины XIII в. В хронологическом порядке летопись сообщает следующее. В 1255 г. Даниил Романович пошел «на войну на Литву на Новъгородок» ⁴³. Это сообщение состоит из одной фразы, вставленной в рассказ о борьбе волынских князей с татарами за Подолию, и поэтому представляется вставкой в основной текст. Но значит ли это, что Даниил пошел и на Литву и на Новогрудок, т. е. были ли Литва и Новогрудрк отдельными политическими единицами или Новогрудок был частью (в подчинении) Литвы?

^{-------------}

⁴³ ПСРЛ, т. II, стб. 828—829.

167

В самом конце записей за 1255 г. сообщается, что Войшелк, заключив мир с Даниилом, выдал сестру замуж за Шварна, отдал ему Новогрудское княжество, а сам стал монахом ⁴⁴. Выше отмечалось, что это вставка, отражающая более позднюю обстановку, и что, следовательно, судить о положении Новогрудка в том году на основании отмеченных записей невозможно, говоря точнее, содержание вставки сомнительно.

В 1256 г. Даниил Романович отправился в поход против ятвягов и потребовал, чтобы Роман, который в то время был новогрудским князем, присоединился к нему. «И приде к нему Роман со всими новгородци и со тцем своим Глебом и со Изяславом со вислочьскымь» ¹⁵. Роману Даниловичу в то время были нереданы, кроме Новогрудка, Слоним, Волковыск и еще что-то. Тот факт, что с ним пришел Изяслав свислочьский, может свидетельствовать о зависимости Изяслава от князя новогрудского ⁴⁶. Эти данные говорят о том, что, во-первых, власть новогрудского князя действительно, как говорится в сказании, распространялась далеко на юго-запад, но о зависимости Новогрудка от Волыни легенда не говорит нигде, во-вторых, в зависимости от литовского князя (Миндовга) Новогрудок не был, и поэтому можно предположить, что поход 1255 г. был направлен на Новогрудок и Литву как на отдельные объекты.

Несколько по-иному рисуется обстановка в 1257 г., когда Миндовг обещал Даниилу, собиравшемуся в поход к Возвяглю, прислать «Романа и новогородце» ⁴⁷. В J258 г. Даниил пошел походом к Возвяглю, «ждя вести от Романа и Литвы»⁴⁸. Здесь Новогрудок (князь Роман) и Литва — понятия разные, разным было и их участие б походе, вернее, их поведение после окончания похода: «Роман еха по отци, поемь со собою мало людии, а прочий пусти домовь», литовцы же занялись грабежом ⁴⁹.

Граница между Новогрудским княжеством и Литвой в то время определялась очень четко — это Неман. В 1262 г. Войшелк основал Лаврышевский монастырь «на реце на Немне межи Литвою и Новымъ-городком» ⁵⁰. Лаврышево находится на левом берегу Немана недалеко от Новогрудка. В 1268 г. Шварн, в то время князь новогрудский, объяснял полякам, что войну с ними вел не он, а Литва ⁵¹. В 1263 г. Войшелк с жителями Пинска прибыл в Новогрудок и оттуда, взяв с собой новогрудчан, двинулся в Литву ⁵². Войшелк установил свою власть в Литве, опираясь на силы Новогрудка и Пинска.

^-----------

⁴⁴ Там же, стб. 830—831.

⁴⁵ Там же, стб. 831.

⁴⁶ Свислочь — городок, расположенный на реке Свислочи к юго-западу от Волковыска; есть и другая река Свислочь, приток Березины, и при ее устье тоже есть городок Свислочь.

⁴⁷ Там же, стб. 838.

⁴⁸ Там же.

⁴⁸ Там же, стб. 839.

⁵⁰ Там же, стб. 859.

⁵¹Там же, стб. 864.

⁵²Там же, стб. 861.

168

Сказание, утверждая, что Новогрудку подчинялось все Белорусское Полесье, Подляшье и часть Украины, преувеличивало его значение, но политическая значимость Новогрудка в то время была очень велика.

Легендарная часть летописей в литературе

Выше отмечалось, что до выхода в свет хроники Быховца в 1846 г. читатели были уверены, что легенду сочинил М. Стрыйковский, но уже В. Н. Татищев отметил, что сообщения о прибытии предков литовской знати имеются в трудах Кадлубека, Длугоша и Меховского.

Говоря об исходном положении легенды, т. е. о переезде «римлян» из Италии в Литву морем, Татищев пишет, что «Стрыковский, или прежде всего Кадлубек, не токмо из Прусов, но из Италии их немалым, чаю, трудом на кораблях перевезли». И далее: «Прежде его (т. е. Стрыйковского.— Я. У.) Длугош и Меховий, от Дизбурка взяв, якобы Палемон или Публиус Ливанов римлянин, пришед, в Прусах поселились, есть явная басня» ⁵³. В самом общем виде содержание легенды изложено Татищевым ⁵⁴.

Несколько раз к сказанию (в изложении Стрыйковского) обращался Н. М. Карамзин. По его мнению, Стрыйковский написал историю Литвы, «выбрав оную из летописей польских, отчасти из наших, ливонских, прусских, из песен и сказок. Мнимые древние известия о происхождении великого герцогства (!) Литовского баснословны и явно основаны на догадках... История Палемонова,— продолжает он,— есть сказка, основанная единственно на сходстве некоторых слов языка литовского с латинским» ⁵⁵. В другом месте Карамзин в самой краткой форме излагает основные положения легенды, отмечая, что обстановка в Литве в XIII в. была неясной и эта неясность «еще более затмилась от пустых догадок историка Стриковского. Он рассказывает, что во времена нашествия Батыева господствовал в Литве Зивибунт, зять и наследник Керна, внука Палемопа» и т. д.⁵⁶

Сообщения о переезде морем 500 семей из Италии в Литву, а затем о смене десятка поколений в течение тысячи лет, конечно, настолько фантастичны, что иначе как «басней» уже в XVIII в. назвать их было невозможно. Однако, уяснив это, названные авторы не пошли дальше, т. е. не сделали попытки хотя бы предположить, с какой целью и кем была создана легенда.

Весьма иронически отнесся к легенде польский историк И. Лелевель, знакомый с ней по хронике Стрыйковского (как и многие другие, не знавшие летописей, Лелевель считал, что все это выдумки Стрыйковского). О приезде «римлян» морем из Италии в Литву Лелевель даже не упоминает. Очевидно, переезд морем как часть самая фантастическая вообще истребовала опровержения, и он только ука-

^{---------------}

⁵³ Татищев В. Н. История российская. М.; Л., 1962, т. I, с. 290.

⁵⁴ Там же. М.; Л., 1964, т. III, с. 268.

⁵⁵ Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1842, кн. 1, т. I—IV, примеч. к т. II, гл. II, № 35, с. 17.

⁵⁶ Там же, примеч. к т. IV, гл. II, № 103, с. 38.

169

зал, что смена четырех-пяти поколений за срок более чем в тысячу лет произойти не могла ⁵⁷.

Исследователем, впервые ознакомившимся со сказанием не в передаче Стрыйковского, а непосредственно по летописям, когда была найдена хроника Быховца, является Нарбут. Он был уверен в достоверности сказания. Однако некоторые места сказания показались ему сомнительными, и он постарался как бы «исправить» их. Полностью принимая версию о прибытии в Литву Палемона во главе 500 рыцарей с их семействами, Нарбут считал, что Палемон привел не римлян, а потомков тех герулов, которые раньше жили в Нижней Саксонии и потом двинулись на северо-восток, но в IX в. осели среди славян на левом берегу Вислы. Таким образом, Нарбут относит прибытие Палемона в Литву не к I в. и не к началу V в., а к IX в.⁵⁸ Кроме того, Нарбут отвергает версию, будто название «Литва» происходит отсоединения слов «Литус» и «Туба» ⁵⁹. По его мнению, версия о том, что князь Скирмунт приказал отрезать татарским послам носы, губы и уши, неправильна ⁶⁰. Он отрицает наличие татар — союзников русских князей в битве у Могилыю, так как, по его расчетам, битва произошла в 1235 г., когда татар на Руси еще не было. Нарбут предполагает, что там были не татары, а половцы⁸¹.

По сказанию, Палемон прибыл в страну пустынную, Нарбут же утверждает, что литовский народ жил на этой территории и до прибытия Палемона, притом жил не только на правом берегу Вилии, но и на левом (впрочем, в этом вопросе у него нет полной ясности, так как тут же им сказано, что на левом берегу той же реки жили «русины») ⁰³. В соответствии с положением, что Литва была заселена до прихода Палемона, Нарбут построил свою схему о том, как (частично) приобрели б Литве и Жемайтии целые княжества сыновья Палемона, женившись на дочерях местных крупных владельцев ⁸².

Не согласен Нарбут и с тем, что Новогрудок был основан Ердивилом — Скирмунтом на пустом месте. По его мнению, Новогрудок существовал задолго до появления там упомянутых князей. Начальная история Новогрудка излагается им так. Минский князь Глеб нападал на Завилейскую Литву, доходя до реки Дитвы, в ответ на что литовский князь Живинбуд совершил налет на Минское княжество, причем сжег самый Минск. Далее события переносятся в Друцк, который в те времена был «главным центром торговцев невольниками». Князь Ярополк Владимирович при участии Живинбуда напал на Друцк, разгромил дручан, но не истребил их, а приказал перейти на новое место и там построить город. Этим городом и был

^{-----------------}

⁵⁷ Lelewel J. Dzieje Litwy i Rusi az do unii z Polskа w Lublinie 1569 zawartej. Poznan, 1844. Мы пользовались этой работой в издании 1863 г. (Lelewel J. Polska, dzieje i rzeczy jej. Poznati, 1863, t. V, s. 4—8).

⁵⁸ Narbutt T. Dzieje starozytne narodu litewskiego. Wilno, 1838, t. Ill, s. 571.

⁵⁹ Ibid., s. 230.

⁶⁰ Ibid. Wilno, 1838, t. IV, s. 118.

⁶¹ Ibid., s. 75.

⁶² Ibid., t. Ill, s. 218, 221.

⁶³ Ibid., s. 216.

170

Новгородок — Новогрудок. Произошло это в 1116 г.⁶⁴ Позже, после захвата Новгородка литовскими князьями, Мингайло завоевал и Полоцк, образовав княжество Литовское — Полоцкое⁶⁵.

В общем, разных замечаний относительно данных, имеющихся в хронике, у Нарбута немало, но это только поправки к хронике. Что же касается общего хода событий, изложенных в сказании, то он не вызывал у Нарбута сомнений. Весьма показательно в этом плане его отношение к работе Стрыйковского. Поскольку хроника Быховца, которой он доверял почти безоговорочно, местами дословно совпадает с хроникой Стрыйковского, то он счел нужным выступить в защиту Стрыйковского от нападок разных лиц, ставивших под сомнение ряд фактов, содержащихся в хронике. Защищая репутацию Стрыйковского Нарбут указывал, что тот использовал для своей работы огромный круг источников, находившихся в собраниях Острожских, Радзивил-лов, Пацов, Тышкевичей, Дорогостайских, Пронских, Полубинских и других магнатов ⁶⁶.

И. Ярошевич издал вторую сводную работу по истории Литвы — свой трехтомник ⁶⁷ — после выхода всех девяти томов работы Нарбута ⁶⁸. Поэтому Ярошевич мог использовать не только Супрасльскую летопись (которую Ярошевич, как и Нарбут, называл летописью Даниловича) и хронику Стрыйковского, но и хронику Быховца (те места, которые имелись в «Истории» Нарбута, в частности разделы, где Нарбут говорил о религии древних литовцев). Поэтому и раздел, посвященный религии, Ярошевич написал, в основном следуя за Нарбутом («кто же не пользовался бы такими богатыми материалами, которые при образцовом увлечении и неутомимой работе уважаемый автор собрал в своих трудах»,— замечает Ярошевич) ^G⁹.

Однако, высказав в столь лестных выражениях свое уважение к предшественнику, Ярошевич очень осторожно отнесся к тем сведениям, которые находятся в сказании и которые Нарбут принимал. Так, о Палемоне, его сыновьях и внуках у Ярошевича нет ничего. Очевидно, приезд их из Италии он тоже считал «сущей басней». Победоносные битвы с татарами Ярошевич признает, но, по его соображениям, эти битвы проводил Миндовг и не в тех местах, которые указаны в летописях (и у Стрыйковского) ⁷⁰. Совсем скептически отнесся Ярошевич к изображению польскими хронистами (Кадлубеком, Длугошем, Меховским и Стрыйковским) литовцев как народа настолько примитивного, что он платил русским дань березовыми вениками ⁷¹.

Своеобразно интерпретировал данные летописей Я. Якубовский ⁷².

^------------

⁶⁴ Ibid., s. 272—273.

⁶⁵ Ibid., s. 307—308.

⁵⁶ Ibid., s. 234.

⁶⁷ Jaroszewicz J. Obraz Litwy pod wzgledem jej cywilizacyi od czascw najdawniejszych

do konca wieku XVIII. Wilno, 1844—1845. T. I—III.

⁶⁶ Narbutt T. Op. cit. Wilno, 1835—1841. T. I—IX.

⁶⁹ Jaroszewicz J. Obraz Lit^y..., t. I, s. 111.

⁷⁰ Ibid., s. 39.

⁷¹ Ibid., s. 66—67.

⁷² Jakubowski J. Studya nad stosunkami narodowsciowemi na Litwie przed Uniq Lubelska. Warszawa, 1912.

171

Он рассматривал историю летописания в связи с развитием культуры в Великом княжестве, в частности с развитием образования в среде верхушки литовских феодалов. Согласно его схеме, молодые литовцы, изучившие в университетах (прежде всего в Краковском) латынь, пришли к убеждению, что литовский язык имеет много общего с латинским, и постарались объяснить, как это получилось. По предположению Якубовского, в результате возникла легенда, причем основным действующим лицом ее был один из Гаштольдов (поскольку роль Гаштольдов в истории Литвы по сказанию подчеркивается сильнее всего⁷³). Велико, по мнению Якубовского, значение в распространении версии о римском происхождении литовской шляхты «Истории» Яна Длугоша, который первоначально принял сообщение о приезде римской знати в Литву как неясное предположение и которое он позже принял как нечто действительное ⁷⁴. В ход рассуждений Якубовского путаница вносится из-за того, что он верил в существование Рауданской хроники, откуда Нарбут будто бы заимствовал ряд важных данных ⁷⁵. Правда, Якубовский высказал недоумение по поводу того, где же все-таки находится (или находилась) хроника, которая в изложении Нарбута исчезает неизвестно куда. Лишь Ходыницкий много лет спустя доказал, что подобной хроники не существовало и что все это выдумка Нарбута ⁷⁹.

Выход в свет в 1966 г. русского перевода хроники Выховца вызвал большой интерес к этому памятнику. В рецензиях и статьях разных авторов был поднят ряд вопросов, связанных с авторством и временем создания хроники. Б. Н. Флоря весьма определенно, хотя и в осторожной форме, высказался за то, что основная часть хроники, в том числе легендарная часть, была создана по инициативе Гаштольда ⁷^S. Дважды обращался к легендарной части летописей В. А. Чемерицкий. В первой работе он с большой полнотой изложил взгляды Длугоша о происхождении литовцев от римлян ⁷⁹. Вторично Чемерицкий обратился к легенде, излагая историю белорусско-литовского летописания. С его точки зрения, основная идея легенды заключается в желании доказать превосходство Литвы над Русью ⁸⁰. Выдвижение на первый план Новогрудского княжества, т. е. Руси, не подтверждает этого тезиса.

^{---------------}

⁷³ Ibid., s. 34.

⁷⁴ Ibid., s. 33.

⁷⁵! Ibid., s. 38—39 I inne.

⁷⁶ Chodynicki K. Ze studjow nad dziejopisarstwem rusko-litewskim.— In: Ateneum Wilenskie. Wilno, 1926, zesz. 10/11, s. 387—401.

⁷⁷ Хроника Быховца, М., 1966.

⁷⁸ Флоря Б. Н, О «Летописце Быховца».— В кн.: Источники и историография славянского средневековья. М., 1967, с. 135—144. О легендарной части на с. 144.

⁷⁸ Чамярыцкі В. Л. Беларусюя леташсы як пoмнікі Літаратуры. Мінск, 1969, с. 144—148.

⁸⁰ История белорусской дооктябрьской литературы. Минск, 1977, с. 64.

Глава пятая

ГОРОДСКИЕ ХРОНИКИ И ЛЕТОПИСИ

Особый вид белорусского летописания представляют собой городские хроники и летописи, составителями которых были жители городов, преимущественно мещане. Известные в настоящее время хроники появились в первой половине XVII в., последняя же отметка сделана в 1867 г. (в Могилевской хронике).

Из ряда городов Белоруссии, часть которых известна с IX—XII вв. (Полоцк, Витебск, Брест, Туров, Минск, Гродно и др.), в XVI в. начал выделяться стремительным ростом «молодой» Могилев, данные о котором, да и то весьма малодостоверные, имеются лишь с 1267 г. К. началу XVII в. Могилев, опередив все остальные города Белоруссии, вышел на первое место и стал вторым по величине городом в Великом княжестве Литовском. Видимо, это обстоятельство вызвало у жителей Могилева желание увековечить историю своего города, что и было сделано. Созданию хроник и летописей благоприятствовало наличие высокообразованных для своего времени людей, хорошо знавших архивы города и владевших рядом языков.

Наиболее пространной и содержательной из всех городских хроник и летописей Белоруссии является хроника Могилева, составленная Т. Р. Суртой и рядом членов семьи Трубницких.

Могилевская хроника Т. Р. Сурты и Трубницких

Родоначальником могилевского летописания является Трофим Романович Сурта, продолжали его дело четыре поколения Трубницких. Ряд сообщений с 80-х годов XVIII в. до 1810 г. написан еще кем-то, чьи фамилии неизвестны.

Сколько-нибудь определенных данных о начальном периоде существования Могилева нет. Известно лишь, что в конце XV в. Могилев был небольшим поселением, но уже в 1561 г. Могилев получил малое магдебургское право, в 1577 г. большое ¹, а это означало, что город достиг высокого уровня развития. По инвентарю 1577 г., в Могилеве значился 1261 дом ², а в 1604 г. домов было уже 2211³. Темпы

---------------

¹Wyslouch S. Uwagi о przyczynach rozwoju Mohylowa w XVI—XVII wieku.— In: Wiadomosd. Studium historii prawa Hlewskiego. Wilno, 1938, t. 1, s. 331.

²Беларускі apxiy. Менск, 1927, т. 1, с. 32—34.

³ WyslouchS. Op. cit., s. 332; КопысскийЗ. Ю. Экономическое развитие городов Белоруссии (XVI—XVII вв.). Минск, 1966, с. 31.

173

роста числа домов, даже и не для того времени, очень высокие. По мнению 3. Ю. Копысского, в 1604 г. только плательщиков в городе было более 10 тыс. Общее же число жителей было значительно больше⁴.

Чтобы определить число жителей, нужно знать, сколько (в среднем) находилось человек в доме.

По данным Губернского статистического комитета, в Могилеве в 1836 г. было 2014 домов и в них жило 17 166 человек ⁵. Значит, к тому времени Могилев вновь стал таким же по размерам, каким он был в начале XVII в., причем на дом приходилось в среднем по 8 человек. Эту цифру и следует использовать при определении числа жителей города на все указанные годы. Тогда окажется, что в 1577 г. в Могилеве жило около 10 тыс. человек, в 1604 г.— около 17 тыс. человек. За все остальное время XVII в. мы не располагаем полным описанием города, т. е. указанием числа его домов. Однако имеются свидетельства современников — А. Мейерберга и П. А. Толстого.

А. Мейерберг, возвращаясь в 1662 г. из Москвы, проезжал через Могилев. Он записал, что «в 1654 г. в Могилеве считалось до 8 тыс. домов» ⁶. Поскольку цифра дается на год, когда городом овладели русские, то можно думать, что Мейерберг пользовался какими-то данными, собранными русскими властями вскоре после занятия Могилева. Следовательно, если принять и для середины XVII в. число жителей на дом в 8 человек, то окажется, что к тому времени в Могилеве жило около 60 тыс. человек. Город по тому времени громадный ⁷.

В самом конце XVII в. Могилев посетил П. А. Толстой, отправленный Петром I за границу. Описание Толстого намного полнее описания Мейерберга. «Город Могилев,— сообщал Толстой,— велик, и около города посады великие, много в посадах садов. Тот город Могилев много больше Смоленска... На посаде мещанских богатых домов зело много строения каменного, многие домы деревянные хорошего строения». Улицы в городе вымощены камнем, много торговых рядов, лавки каменные. Толстой отмечает, что население в основном православное, католиков очень мало, но много евреев. Что касается общего количества домов, а следовательно, и жителей, то Толстой приводит цифру, очевидно значительно преувеличенную: 20 тыс. домов христианских и 10 тыс. еврейских ⁸, а всего 30 тыс. Это явное и очень большое преувеличение. Не пытаясь определить число жителей «на глаз», признаем, что город по тем временам был очень большой.

О размерах Могилева в начале XVIII в. говорит количество продуктов, а также разных товаров и денег, которые поставили его жи-

^------------

⁴ Копысский 3. Ю. Указ, соч., с. 31.

5 Рукописный отдел Библиотеки Академии наук Литовской ССР, F. 19. 323, с. 892— 893.

⁶ Мейерберг А. Путешествие в Московию барона Мейерберга.—ЧОИДР, 1874,

_ кн. 1, с. 204.

⁷ Насколько велика была эта цифра по сравнению с числом домов в Москве, говорит то, что в середине XVII в. в Москве числилось «около 37 тыс. дворов», а в 1701 г.— 16 357, но без военных и ямских слобод (История Москвы. М., 1953, т. 2, с. 55—56).

⁸ Толстой П. А, Путешествие стольника П. А. Толстого, 1697—1699.— Русский архив, 1888, кн. 1, с. 175.

174

гели в 1700—1708 гг. воюющим-сторонам ⁹. В результате военных тягот и пожара Могилев пришел в полный упадок, и в 1745 г. в нем числился только 1301 дом¹⁰.

Быстрому росту Могилева в XVI—XVII вв. способствовало его положение на большой дороге из Русского государства в Белоруссию, вернее в Речь Посполитую и далее на запад, в связи с чем он стал важнейшим центром транзитной торговли. Для экономики Могилева особенно большое значение имела торговля мехами, получаемыми из России ^п.

Очень сильно было развито в городе также ремесло, на что указывает число цехов и их рост. К середине XVII в. количество цехов увеличилось но сравнению с началом столетия с 7 до 21, в среднем в цехе числилось по 60—70 мастеров, в некоторых же их было до 150". Широкие торговые связи, в частности поездки в Польшу, Литву, Германию, требовали, чтобы купцы знали языки этих стран и интересовались их политическим, социальным и экономическим строем. В общем, купцы такого рода должны были стать не только оборотистыми дельцами, но и достаточно культурными людьми.

Будучи крупным экономическим центром, в котором имелось много богатых купцов и ремесленников, Могилев и в культурном отношении занимал видное положение. Учитывая широкие контакты Могилева с разными городами как Речи Посполитой, так и других стран, можно предположить, что могилевская молодежь получала образование не только в родном городе, но и за его пределами.

С 1616 по 1773 г. (с перерывами) в Могилеве и около него действовали братская типография Кутеинского монастыря и частная Спиридона Соболя. В городе трудились свои художники и архитекторы, при магистрате и вцерквах имелись архивы. В XVII—XVIII вв. в Могилеве давались музыкально-театральные представления ¹³. Некоторые богатые купцы обладали собраниями книг ¹⁵.

Белорусское Поднепровье и Посожье (города Могилев, Мстиславль, Кричев, Чериков, Пропойск и др.), находясь на крайнем востоке Белоруссии, меньше всего поддавались полонизации и окатоличиванию, и в гродских книгах Могилевского магистрата польский язык возобладал лишь к 1712 г.¹⁵

В общем, Могилев в XVII в. достиг такого уровня развития, что у его жителей появилась необходимость создать историю своего города, а наличие культурных сил позволило это сделать.

^{--------------}

⁹ ПСРЛ, т. XXXV, с. 261—263.

¹⁰ Инвентарь Могилева на 1745 г. Подсчет произведен нами. См.: ИЮМ. Витебск, 1903, т. XXX, с. 160—321.

¹¹ Русско-белорусские связи: Сб. документов (1570—1667). Минск, 1963, с. 219— 221, 235—237, 324—325, 415 и др.

¹² Гісторыя Беларускай ССР. Мшск, 1972, т. 1, с. 205.

¹³ Голенченко Г. Яt. История белорусского книгопечатания: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. Минск, 1965, с. 14—15.

¹⁴ УлащикН. Н. Очерки по археографии и источниковедению истории Белоруссии феодального периода. М., 1973, с. 186; Псторыя Беларускай ССР, т. 1, с. 442.

¹⁵ ИЮМ. Витебск, 1871, т. I.

175

В настоящее время известны два списка Могилевской хроники — полный и сокращенный.

Полный список хранится в Рукописном отделе Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (Польск. F. IV. 273). Он составляет основную часть рукописного сборника, содержащего, кроме хроники, разные материалы по истории Польши, Дании и Швеции. Рукопись в лист, всех листов 215, пронумерованных 210. Бумага и почерки в разных местах разные, что в большой мере отражает историю создания хроники; написана она на трех видах бумаги.

Основная, и притом старейшая, часть рукописи написана на бумаге плотной, сероватого оттенка — л. 1, 2, 19—91 и 123—210. На водяных знаках л. 64 и многих других изображена богоматерь с младенцем; подобных знаков у Лауцявичюса ¹⁶ много, но они гораздо грубее; ближе всего № 2341 —1727 г. На водяных знаках л. 37 и других изображены кавалер и дама в костюмах XVIII в.; подобные, но гораздо более грубые изображения приведены у Лауцявичюса под № 44—1737—1740 гг. На л. 24, 78, 123, 206 и других — водяной знак рожок и над ним высокий конический головной убор; у Лауцявичюса подобный знак приведен под №3083—1750—1755 гг. На л. 131, 140, 148 — в рамке литеры GG; у Лауцявичюса такой знак приведен под №3872—1753 г.

На водяных знаках л. 92—122 изображен герб Ярославля и литеры ЯМЗ; у Клепикова ^п такой знак приведен под № 1070—1756 г.

Листы 3—18 написаны на плотной, почти желтой бумаге, на них литеры ВФ; Клепиков ^JS приводит их под № 147—1821—1839 гг.

На ненумерованном чистом листе в начале рукописи водяной знак «Pro patria»; у Лауцявичюса подобный знак приведен под № 2867— 1764 г.

Следовательно, в целом основная часть рукописи написана на бумаге, изготовленной в Речи Посполитой в первой половине XVIII в.; вторая часть — на бумаге, изготовленной в Ярославле; наконец, третья часть сделана в 30-е годы XIX в.

На ненумерованном первом листе, на котором находится запись Михаила Трубницкого, как и на следующем чистом,— штемпель, изображающий круг с короной наверху и литерами ИБ внутри. То же на чистых листах 50 и 108.

Нумерация рукописи сложная. Сплошная нумерация листов сделана карандашом на нижнем поле; на нее и даются все ссылки. Кроме того, сохранилась часть более ранней нумерации чернилами. Она находится в правом верхнем углу, но так как верхняя часть многих листов истлела, то местами эта нумерация не сохранилась.

^-----------

^J6 LauciauieiusE. Poperius Lietuvoje XV—XVIII аmz. Vilnius, I967.

¹⁷ Клепиков С. А. Филиграни на бумаге русского производства XVIII—XIX вв. М., 1978.

¹⁸ Клепиков С. А. Филиграни и штемпеля на бумаге русского производства XVII— XX вв. М., 1959.

176

В ряде случаев как первоначальная, так и позднейшая нумерация .изменялась. Так, на нижнем поле л. 10 над «10» чернилами написано «206», на л. 16—«211», причем и эти цифры исправлены из «210»; в правом верхнем углу «20» исправлено на «22». Исправления часто сделаны не теми чернилами, какими написан текст, а более яркими черными, причем и здесь имеется путаница. Так, после «47» следует «46», цифрами «53» отмечены два листа, но за ними следует «57» и т. д. На л. 163, на котором заканчивается текст Ю. Трубницкого, первоначальная нумерация оканчивается.

Рукопись написана в основном двумя почерками, и лишь небольшая часть — третьим почерком, авторство которого не установлено.

На л. 1, обрамленном рамкой, Александром Трубницким сделана запись о принадлежности рукописи ему, а также о том, кто был составителем хроники. Надпись следующая: «Хроника, Эта книга его милости пана Александра Трубницкого, списана Юрием Трубницким, регентом (управляющим.— Я. У.) Могилевской городской канцелярии, в 1747 г. 30 июля из разных историков, а частично из своей памяти — чтобы сохранить в памяти, что происходило в городе Могилеве и в разных [других] городах, какие вторжения, войны и другие события [происходили]. Все это без обмана записано, как было в действительности, и грядущему столетию к сведению подано в 1747 году» ¹⁹.

То, что это собственноручная запись Александра Трубницкого, составителя части хроники, не вызывает сомнений. Тем же почерком сделаны записи (продолжение хроники) за 1748—1788 гг., переписана хроника Могилева от начала и до лета 1746 г., а затем пространные выписки из разных книг о событиях в Дании и Швеции. Таким образом, А. Трубницкий переписал текст хроники Т. Р. Сурты и Ю. Трубницкого, а также выписки из книг по истории Дании и Швеции на бумаге, изготовленной в Речи Посполитой, а собственные его записи сделаны на бумаге ярославского производства.

На ненумерованном первом листе в начале рукописи находится запись Михаила Трубницкого, сына Александра и внука Юрия: «Из книг Михаилы Трубницкого» — и ниже по-польски: «Хроника. Это книга его милости Александра Трубницкого написана Юрием Трубницким, регентом городской канцелярии» ²⁰.

Почерком М. Трубницкого написаны л. 3—18 хроники, сделаны ряд вставок вместо истлевших верхних частей листов, а также записи событий за 1812—1856 гг.

Лист с записью о принадлежности хроники А. Трубницкому исписан с одной стороны. Вероятнее всего, запись была сделана после

^{------------------}

¹⁹ Kroynlka. Та ksiеga j[ego] m[osci] pana Alexandra Trubnickiego, spisana przez Jerze-go Trubnickiego, reigta kancelariy mieskiey Mohilewskiey, w roku 1747 m[te]s[ie.]ca juia 30 dnia z roznych dzieiopiscow, cze,scio z swoiej pamieei w potomne czasy na parniee со dzialo w miescie Mohilewe у po roznych miastach, jakie jnkursiy, woyny i insze rzeczy. To wszystko nieklamliwie pisano, ale jak sama rzecz byte. To przysz-Jemu wiekowi do wiadomosci podano roku 1747.

²⁰ Kroynika. Та ksigga j[ego] m[osci] pana Alexandra] Trubnickiego spisana przez Jerzego Trubnickiego, reie.ta kancelarij mieskiey.

177

того, как хроника, составленная предшественниками, была А. Трубницким переписана. Видимо, данная запись должна была служить чем-то вроде титульного листа хроники. Этот лист, в значительной мере истлевший, наклеен на чистый с литерами ЯМЗ. На л. 2 и частично на л. 2 об. находится вступление, написанное Т. Р. Суртой, составителем начальной части (от времен легендарных до лета 1701 г.; л. 2 об.— 37). С лета 1701 г. до февраля 1746 г. (л. 37—91 об.) хронику продолжал Ю. Трубницкий (часть хроники, написанной им,— от марта 1709 г. и почти по конец 1744 г.— утеряна).

Записи за 1748, 1754, 1755, 1756, 1759—1761, 1763—1767, 1769, 1772, 1774, 1782, 1788 гг. (л. 92—94, 98 об.—102 об., 104 об.—105, верхние части л. 105 об., 106—108 об.) сделаны А. Трубницким. На л. 95— верхней части л. 98, 98 об., 103—104 находятся разрозненные заметки из истории Польши («История князей и королей польских», отрывочные записи событий XVII в., описание избрания на престол и коронации Августа II и т. д.).

События за 1778, 1780, 1781, 1796, 1801, 1810 гг. (л. 105 об., нижняя половина л. 109 и л. 109 об.) писаны очень четким почерком яркими черными чернилами. Составитель (или составители) этих записей неизвестен. В ряде мест теми же яркими черными чернилами обведены буквы и слова, которые, видимо, трудно было прочитать и в конце XVIII — первой половине XIX в.

Почерком М. Трубницкого сделаны записи за 1812, 1815—1818, 1820—1832, 1842, 1848, 1849, 1851, 1854—1856 гг. (л. 109 об.—122). Кроме того, М. Трубницкий полностью переписал л. 3—18, к тому времени, очевидно, пришедшие в такое состояние, что могли рассыпаться (старых листов, переписанных А. Трубницким, нет), а между л. 18—25 и 31—32 он вклеил переписанные верхние части тех листов, которые истлели лишь частично; Л1. Трубницкий реставрировал почти все, что написал Т. Р. Сурта. Заключительная карандашная запись И. М. Трубницкого датирована 1867 г. За текстом М. Трубницкого и до конца списка следуют выписки из работ по истории Дании и Швеции.

На отдельных листах (больше всего в начале рукописи) имеются карандашные заметки на полях и в тексте, сделанные И. М. Трубницким. Заметки на полях обычно отражают содержание текста, а заметки в тексте свидетельствуют о том, что данная часть написана прадедом И. М. Трубницкого «Григорием Трубницким» ²¹. На л. 53 И.М. Трубницкий указал стоимость тех денежных единиц, которые действовали в XVIII в. и которые в середине XIX в. были забыты. С самого начала и до 1841 г. хроника писана на польском языке, с 1841 г. и до конца на русском.

«Введение» к хронике, датированное «29 мая 1693 г. по старому календару» и подписанное «лавником и купецким старостой» Трофимом Романовичем Суртой, тем более что авторство Т. Р. Сурты под-

^------------

²¹ Иван Михайлович Трубницкий, как и И. И. Филиппович (см. ниже, сн. 25), называет составителя хроники Григорием, но так как сын и внук именовали его Юрием (Jerzy), то считаем, что правы они, а не правнук.

178

тверждал и Ю. Трубницкий (л. 37), не оставляет сомнений в том, кто начал писать хронику. Однако А. Трубницкий на своем «титульном листе» называет автором Ю. Трубницкого, то же сделал и М. Трубницкий. В XVIII в. к авторским правам относились весьма просто, в середине XIX в. положение изменилось. Однако, переписывая хронику, А. Трубницкий, если он хотел приписать всю работу своему отцу, должен был исключить «введение» Сурты, чего, однако, не сделал.

Возможно, говоря, что хроника написана его отцом, А. Ю. Трубницкий понимал это так, что Юрию Трубницкому принадлежала вся рукопись, часть которой написал Сурта.

Почерки и бумага, на которой помещены разделы, написанные Т. Р. Суртой и Ю. Трубницким, свидетельствуют, что текстов, написанных непосредственно ими, не сохранилось; имеется лишь то, что переписано А. и М. Трубницкими.

Сокращенный список хроники хранится в Рукописном отделе Библиотеки Академии наук Литовской ССР в Вильнюсе (F. 21.712), куда он поступил из собрания бывшего Белорусского музея им. Ивана Луцкевича. На титульном листе штамп: «Беларускі музэі им. Ивана Луцкевіча». Рукопись в лист, всех листов 71, Переписана, одной, рукой на одинаковой бумаге, очевидно, в 70-е годы XIX в., с многочисленными поправками другим почерком. Примерный подсчет букв приводит к утверждению, что сокращенный список составляет несколько более четверти полного, т. е. всей рукописи, включая и материалы, не имеющие отношения к Могилеву.

На языке оригинала хроника не издавалась, но в 1887 г. ее сокращенный вариант был напечатан в переводе на русский язык, сделанном Н. Г. Гортынским, причем из предисловия следует, что переводчик не знал о существовании полного списка, к тому же он ошибочно назвал составителями хроники Александра и Михаила Трубницких ^2аи утверждал, будто рукопись хроники (сокращенная) утеряна.

Наличие полного списка отметили В. С. Иконников ³³ и М. В. Довнар-Запольский ²⁴ но ни один из них не сообщил о существовании как перевода, так и сокращенного списка. Упоминание обоих авторов о том, что в Петербурге находится рукопись хроники, было как бы забыто исследователями, а утверждение Гортынского, что оригинал утерян, бытовало почти до наших дней.

Иконников сообщал, что в Библиотеке (тогда имп. Публичной) имеется рукописный «сборник, в котором заключается летопись лавника и купеческого старосты Трофима Сурты, выбранная из разных летописей и дополненная автором (оконч. 29 мая 1693 г., продолжен-

^------------

²² Хроника белорусского города Могилева. Собранная и писаная Александром Трубницким, регентом Могилевской магдебургии, во второй половине XVIII в., а в первой половине XIX продолженная его сыном губернским секретарем Михаилом Трубницким / Переведена с польского подлинника... Николаем Гортынским.— ЧОИДР, 1887, кн. 3, отд. I, с. 1—142. Есть и отдельный оттиск.

²³ Иконников В. С. Опыт русской историографии. Киев, 1891, ч. I, кн. 1, с. 798.

²⁴ Довнар-Запольский М. В. Баркулабовская летопись. Киев, 1908, Исследование, с. 11—12. В этом издании в начале помещен текст летописи, а затем с отдельной, нумерацией страниц — исследование о летописи. ., . .

179

ная другими лицами до 1832 г. по-польски, а с 1841—1864 гг, заметки писаны по-русски)». Из этой записи следует, что Иконников прочитал только первый лист рукописи, содержащий предисловие Сурты, датированное 29 мая 1693 г., остальную же рукопись исследователь лишь перелистал, оговорив смену почерков и языка, причем им были упущены как отметка Сурты за 1696 г., что письмо Петра московскому патриарху перевел он, Трофим Сурта, так и запись продолжателя дела Т. Р. Сурты — Юрия Трубницкого летом 1701 г., что до того места хронику писал Трофим Сурта. Довнар-Запольский указал лишь на существование рукописи, ничего не прибавив к этому. Возможно, что он вообще не видел ее, а упоминает о ней по работе Иконникова.

Небольшой очерк И. И. Филипповича ²⁵ местами противоречив, местами содержит неверные данные о рукописи. Автор очерка сообщает, что в 1968 г, он нашел хронику; это звучит так, будто ранее она не была никому известна. Такое утверждение означает, что исследования Иконникова и Довнар-Запольского Филипповичу неизвестны, а считать первооткрывателем хроники Филипповича нет оснований. Затем на с. 29 очерка сказано, что перевод хроники на русский язык сделан Н. Гортынским (как отмечено в печатном переводе на русский язык), но на с. 30 той же работы говорится, что Гортынский только «откорректировал» и немного дополнил его (очевидно, перевод.— Н. У.). В 1887 г. Гортынский был стар, и вполне возможно, что он действительно только отредактировал перевод, однако это Филипповичем не объяснено. На с. 29 сказано, что часть рукописи, которая относится к истории Дании и Швеции, является переводом книг, изданных в 1695 и 1701 гг. {т. е. так, как сказано в рукописи), но на той же с. 29 утверждается, что «автором рукописей по истории Датского государства» был Юрий Трубницкий. На с. 29 говорится, будто Филиппович установил, что составителями хроники до 1701 г. был Т. Р. Сурта, а с 1701 по 1746 г.— Юрий Трубницкий²⁶. Однако для такого утверждения никаких изысканий проводить не нужно, поскольку в хронике сказано, кто за эти годы писал ее. Утверждения Филипповича, что тексты Т. Р. Сурты и Ю. Трубницкого, а также помещенные в хронике выписки из книг по истории Скандинавии переписаны рукой Ю. Трубницкого, ошибочны: бумага, на которой находятся названные тексты, изготовлена после смерти Ю. Трубницкого.

Сам Сурта в приходо-расходной книге Могилева за 1679 г. засвидетельствовал, что он был лавником и купеческим старостой города. Лавниками назывались низшие члены магистрата ²⁷. Из числа лавни-ков обычно избирались «шафары» — сборщики податей. В 1693 г. (этим годом датировано его вступление) Сурта не был ни лавником, ни шафаром; лавником он числился в 1679 и 1686 гг. (Возможно, в то время существовал обычай, что если кого-либо избирали в магистрат, то он именовал себя этим чином до конца своих дней.) Приходо-рас-

^------------

²⁵ Філіпович I. I. Хроніка Маплева.— Помнікі гісторіі I культуры Беларуси Мінск, 1972, № 4, с. 29—30.

²⁶ Возможно, Филиппович хотел сказать, что Ю; Трубницкий изложил работы по истории Дании и Швеции.

²⁷ ИЮМ, т. I, с. 1

180

ходная книга Могилева за 1679 г. начинается записью Т. Р. Сурты звучащей так: «Реестр шафарьский места его королевской милости Могилева року 1679, месяца декабря 24 дня, списанный през нас, Трофима Романовича Суръту и Увара Мартиновича, шафарей сегорочных» ²⁸. Судя по записям в книгах магистрата, Сурта выполнял в том же году (да и впоследствии) ряд ответственных поручений.

В том же 1679 г. из Могилева были посланы в Оршу «для актыко-ванья справ до книг и выданья екстрактами и для иншых справ» пан Павел Ледвеевич и шафар Трофим Сурта ^2В. «Актыкованье» означало вписывание в гродские книги разных актов, которые только после этого считались вполне оформленными, а «екстракты» — выписки из тех. же гродских книг. Из записи следует, что Сурта был отправлен в Оршу с ответственным поручением и что его послали в качестве второго» лица.

Сурта в 1686 г. совмещал пост лавника с должностью «кабачного дозорцы», т. е. собирал и вносил в кассу магистрата «кабацкие» деньги ³⁰. В том же году «шляхетный пан могилевский лавник» Трофим Сурта отвозил в Оршу 4 тыс, «шележных» монет ³^I. Почти во всех. случаях фамилия Сурты упоминается при совершении каких-либо финансовых операций. Какой-то пост Сурта занимал и в 1688 г., так как: 3 октября этого года в приходо-расходной книге Могилева записано, что магистрат купил 10 свечей для ратуши «под бытность панов Гука, Сурты и Гапона» ³². В июне 1688 г. магистрат послал «райцу скарбового» в Оршу покупать там и продавать лошадей, с ним поехал и Сурта ³³. «Пан Сурта» упоминается в качестве официального лица в том же году еще несколько раз ³⁴. Эта фамилия встречается и в 1690 г.³⁵

Если не все, то большинство членов магистрата избиралось в зависимости от материальной обеспеченности, т. е. принадлежало к средней части или верхушке городского населения. То обстоятельство, что Сурта избирался только лавником, как будто должно указывать на его принадлежность к жителям среднего или ниже среднего достатка, хотя должность купеческого старосты противоречит этому.

Для своего времени Сурта был человеком образованным, начитанным. Он знал, кроме белорусского {на этом языке написан его реестр за 1679 г.), языки польский (на нем написана хроника), русский (перевод письма Петра I патриарху на польский показывает, что он хороню знал русский язык) ³⁶, латинский и, возможно, еще какой-то, Он был знаком с хрониками Гваньини (неясно, в оригинале или переводе), Стрыйковского (тоже неясно, в оригинале или переводе), читал летописи, в том числе украинские, Синопсис и другие источники.

^{--------------}

²⁸ Там же.

²⁹ Там же, с. 28.

³⁰ Там же, Витебск, 1873, т. IV, с. 7, 12, 14—15.

³¹ Там же, с. 17.

^за Там же. Витебск, 1874, т. V, с. 80.

³³ Там же, с. 61.

³⁴ Там же, с. 66, 75.

³⁵ Там же. Витебск, 1690, т. VII, с. 1.

³⁶ Письмо Петра I патриарху Адриану (Письма и бумаги Петра Великого. СПб., 1887, т. 1, с. 80—82).

181

Тем не менее Сурта был человеком, верившим в необычайные события. Так, в 1674 г. он записал, что «за морем» немец, выстреливший в небо, был превращен в собаку (с. 245)³⁶^а; в 1699 г. он отметил, что опять-таки «за морем» и опять-таки немец был обращен в свинью (с. 251). Подобные чудеса происходили где-то далеко, и Сурта узнал о них от кого-то, но в 1688 г. в расположенном рядом Старом Быхове было сожжено одновременно 10 «чаровников», а несколько успело бежать «на Низ» (с. 246). Быхов был небольшим городом, а количество колдунов в нем необычайно большое. Однако у Сурты справедливость кары и, вообще, наличие такого числа «чаровников», кажется, не вызывали сомнения. Не вызвало сомнения и то обстоятельство, что в 1674 г. в Вильно родился мальчик с золотым зубом (из текста следует, что он именно родился с зубом) (с. 245). Достоверность этого подтверждается ссылкой, что аптекарь каким-то образом сделал анализ и подтвердил, что зуб действительно золотой. Через короткое время и мать и ее ребенок под воздействием «чаровницы» умерли. Пожалуй, еще большее впечатление произвел на хрониста слух, что в 1670 г. в разных местах Белоруссии (в том числе и в Могилеве) кто-то в церквах и костелах (надо полагать, на внутренних стенах) делал таинственные надписи, причем так высоко, что никто не мог их разобрать; в том же году происходили и другие чудеса (с. 245).

Сурта был православным, враждебно относившимся к униатам. Резко отрицательно отзывается Сурта об атеисте С. Лыщинском, сожженном по постановлению сейма в 1688 г. (с. 247). Умер он летом 1701 г. Несколько менее известно о Юрии Трубницком. Записи Александра и Михаила Трубницких краткие — они даже не дают возможности установить, с какого времени их отец и дед стал «регентом» и в каком возрасте умер. Из опубликованных материалов Могилевского магистрата видно, что Ю. Трубницкий в 1722 г. был среди «посполитых», причем при перечислении подобных ему Трубницкий назван последним ³⁷. В 1723 г. Ю. Трубницкий в числе других подписал жалобу Мо-тилевского братства киевскому митрополиту на архидиакона Калликста Оловяшку, при этом он назван подстаростой церкви св. Николая ³⁸. В 1724 г. Ю. Трубницкий упоминается в постановлении магистрата при сборе гиберны (подати на содержание войска) ³⁹. Очевидно, в то время он еще не был регентом, и только запись 1739 г. показывает, что Ю. Трубницкий в то время занимал этот пост ⁴⁰. Однако уже 4 сентября 1747 г. о нем пишут как о бывшем регенте, и далее сказано, что магистрату необходим другой работник, так как пан Ярошевский отказывается выполнять обязанности регента — за эту работу платят слишком мало ". Значит, Ю. Трубницкий в 1747 г. умер. В «Записках» игумена Ореста сказано, что в результате истребления могилевцами русского гарнизона в 1661 г. ряд мещан (очевидно, наиболее

^{--------------}

³³⁶^a Ссылки даны на страницы ПСРЛ, т. XXXV.

³⁷ ИЮМ. Витебск, 1881, т. XII, с. 361.

³⁸ Рукописный отдел Библиотеки Академии наук Литовской ССР, F. 19. 323, с. 136,

³⁹ ИЮМ, т. XII, с. 469.

⁴⁰ Там же, Витебск. 1882, т. XIV, С. 215.

⁴¹ Там же, Витебск, 1883, т. XV, с. 154.

182

видных участников этой акции) стали помещиками или получили дворянство (шляхетство.— Я. У.); среди них были Трубницкий и Гор-тынский ⁴². Возможно, это были предки составителя и переводчика хроники. Судя по возрасту, Сурта был (во всяком случае, мог быть) свидетелем или участником избиения, но отсутствие его среди «отличившихся» скорее всего свидетельствует о его неучастии.

Очевидно, раз Ю. Трубницкий занимал столь низко оплачиваемую должность, что ему не могли найти преемника, то он был малообеспеченным. Не вызывает сомнения, что он был человеком образованным, начитанным. Он знал, кроме белорусского и польского, языки латинский, русский, украинский (читал украинские летописи), а также,, возможно, английский (или французский и английский). Выписки из книг о событиях в королевствах Датском и Шведском (они, вероятнее всего, сделаны Ю. Трубницким), в которых ярко выражена симпатия к правам населения на избрание королей по воле народа (надо полагать, не всего народа, а только шляхты) и осуждение светских и духовных чинов, предающих свободу своей страны, говорят о том, что это был человек демократических убеждений. Выписки настолько любопытны, что на них следует остановиться особо. Прежде всего они показывают, какие книги интересовали составителя хроники и какие из них он мог достать, живя в Могилеве в середине XVIII в.

Первая из книг, упомянутых в рукописи, называется {даем в переводе) «История о революции королевства Шведского и Датского, изложенная по-польски. Напечатана в 1701 г.» Она разделена на шесть частей. По определению сотрудника Отдела рукописей и редких книг Библиотеки Академии наук СССР Е. А. Савельевой, это должен быть перевод части шеститомной работы аббата Р. Верто, впервые изданной в Париже в 1696 г. Вторично она была издана в том же 1696 г. в Париже в И частях, а в 1722 г. еще раз в Амстердаме. В 1745—1746 гг. первые две части этой работы вышли в переводе на русский язык в. Петербурге под названием «История о переменах, происходивших в. Швеции в рассуждении веры и правления, сочиненная аббатом Вертотом». В оригинале она называется «Vertot Rene Albert. Histoire des Revolutions de Suede, ou Ton voit les changemens qui sont anivees dans ce Royaume, au sujet de la Religion et du Gouvernement. Par mr Г abbe Vertot» (Paris, 1696. T. 1—6). Заканчивается эта выписка словами: «Таков был конец шведской свободы, добытой кровью и отвагой старинных заботливых предков».

Вторая из упомянутых в рукописи книг называется «Etat du Royaume de Danemarg telquil estoit en 1692 a Amsterodam» (1695). Она начинается словами: «Древняя форма состояния правительственных органов в Датском королевстве была такой, какую установили готы и вандалы в европейских государствах». По определению Савельевой, это книга Р. Молесворта, опубликованная на английском языке в. Лондоне в 1694 г. Заканчивается она так: «А что двору следовало наградить деятелей этой революции, изменников Родины... простой же народ получил на вечные времена кандалы». В оригинале она назы-

^------------

⁴² Записки игумена Ореста.— АСД. Вильна, 1867, т. II, с. XIX.

183

дается «Moleswort Robert. An Account of Denmark as was in the year 1692» (London, 1694). Эта же книга несколько раз была издана во Франции в переводе на французский язык (тоже из письма Савельевой) ⁴³.

Высокая культура автора сочетается с суеверием. Трубницкий (так же как и Сурта) совершенно всерьез пишет, что в 1745 г. один пан, у которого пал скот, упрекнул за это бога и тут же был превращен в собаку (с. 281). Среди шведов, пришедших в 1708 г. в Могилев, по сообщению Ю. Трубницкого, имелось немало «характерников», т. е. колдунов, а все финны, находившиеся в шведской армии, были «характерниками» (с. 273). Незаурядным «характерником» был и Семен Палей, рекомендовавший Петру I наиболее удачный день для битвы под Полтавой и три раза объехавший перед битвой вокруг расположения русских войск, что способствовало победе (с. 277).

Надо полагать, что Ю. Трубницкий был весьма уважаемой личностью в городе. Во всяком случае, когда в Могилев в 1745 г. прибыл вновь назначенный православный епископ Иероним Волчанский, то эго от имени города приветствовал Ю. Трубницкий (с. 280).

Стоит отметить, что и Сурта и Трубницкий датировали события по «старому» или по «русскому» календарю, причем в тех случаях, когда стиль не отмечен, а указана только дата, следует считать, что она дана по «старому» календарю, так как если событие датировалось по «римскому» календарю, то это всегда отмечалось. Так, 11 августа 1694 г. над Могилевом пронеслась «неслыханно сильная» буря; событие помечено «по старому календарю» (с. 247). В то же время смерть короля Яна III помечена как по «римскому», так и по «русскому» календарю (с. 249). Прибытие же генерала Бевста с отрядом в Могилев указано только по «римскому» календарю; очевидно, потому, что и ордонанс по этому поводу датирован по тому же календарю (с. 281).

Гортынский называет А. Трубницкого регентом Могилевской маг-дебургии⁴⁴. Вероятно, здесь ошибка — перенесение чина отца на сына. Филиппович утверждает, что А. Трубницкий был купцом, имевшим в городе лавку ", не приводя никаких доказательств, но данная версия кажется вероятной.

Последний из Трубницких — Иван Михайлович — в 1864 г., имея чин губернского секретаря, занимал пост смотрителя сиротского дома ⁴⁶.

История создания хроники неясна. Что начальную часть ее написал Т. Р. Сурта, нет сомнений, но там имеются, по крайней мере, два места, в которые кто-то внес изменения. Так, описывая события 1595 г., Сурта отметил, что в его время «старые люди» часто вспоминали Наливайко, Лободу и Мазепу (с. 240). В том, что могилевцы и через сто лет помнили о Наливайко или Лободе, нет ничего удивительного, но упоминание о Мазепе! Если Сурта умер в 1701 г., то он, конечно, знал

^------------

⁴³ Приношу глубокую благодарность Е. А. Савельевой, а также И. П. Шаскольскому, помогшему установить контакт с Савельевой.

⁴⁴ См. заголовки хроники и перевода.

⁴³ Філіповіч I. I. Указ., соч., с. 29.

⁴⁸ Памятная книжка Могилевской губернии на 1864 г. Могилев, 1864, с. 26,

184

о Мазепе. Однако об этом деятеле в то время не нужно было собирать данные от «старых людей», поскольку Мазепа с 1687 г. был гетманом и о нем знали не только старые люди, а, пожалуй, все могилевды и уж, конечно, составитель хроники. Значит, сообщение о Мазепе (да еще в записи за 1595 г.) Сурта внести не мог; это сделал в его части хроники кто-то другой, когда помнившие Мазепу успели состариться. В записи за 1664 г. рассказывается о пожаре в Могилеве: загорелся дом Гаврилы Прекста, а далее написано, что дом Прекста стоял там, где сейчас дом Василевских, и что этот дом в 1740 г. разобрали на постройку Кармелитского костела (это известие дано в скобках; с. 244). Значит, здесь в запись Сурты кто-то внес дополнительное сообщение после 1740 г. Вероятно, это сделал Ю. Трубницкий.

Указанные примеры слишком бросались в глаза, чтобы на них не обратить внимания, но вполне возможно, что в тексте Сурты есть места менее заметные, которые нами пропущены. В целом, однако, можно думать, что текст Сурты дошел до нас в гораздо более исправном виде, чем текст Ю. Трубницкого, хотя бы потому, что в нем нет недостачи листов, тогда как у Ю. Трубницкого отсутствуют записи с марта 1709 г. и почти по конец 1744 г. Значит, текст, написанный Ю. Трубницким, сохранился примерно за 9 лет и утерян почти за 35. Конечно, значимость записей за отдельные годы очень неравномерна, и, очевидно, самое важное в части, написанной Ю. Трубницким, относится к 1701—1709 гг. Однако из записи за 1745 г. следует, что в хронике имелись данные о самом крупном крестьянско-мещанском восстании в Белоруссии в XVIII в.— в Кричевском старостве в 1740—-1744 гг. (описана кончина Ващило, одного из руководителей этого восстания; с. 280).

Когда Ю. Трубницкий начал продолжать труд своего предшественника, неясно, но, вероятнее всего, не сразу, а через несколько лет после смерти Сурты, возможно даже через десятилетия.

Раздел, написанный Ю. Трубницким, начинается как непосредственное продолжение текста Сурты (события 1701 г.), но вскоре Трубницкий переходит к описанию по литературным данным обстановки в Польше и лишь после этого опять возвращается к Могилеву. Едва ли можно было в период чрезвычайного напряжения в 1701 г. во время войны отдаться изучению литературы о Польше, игнорируя обстановку в родном городе.

В ряде случаев, в частности в 1705—1706 гг., записи следуют так часто, что в тревожной обстановке тех лет отметить все это было трудно или почти невозможно. Поэтому можно предположить, что составитель хроники делал тогда лишь краткие записи, которые использовал позже, в более спокойной обстановке, но еще более вероятно, что все написано спустя десятилетия. Его запись о Карле XII, в которой излагались события 1709г., сделана не по собственным наблюдениям, а по тому, «что слышал» (с. 277), т. е. позже.

Была ли тогда у Трубницкого рукопись Сурты? Судя по «дополнениям», внесенным в текст первого хрониста, была; однако сколько-нибудь значительных изменений Трубницкий не сделал. Такой вывод напрашивается хотя бы потому, что у Трубницкого часты латин-

185

ские выражения, типичные для XVIII в., тогда как у Сурты их нет.

Если Сурта действительно начал писать свою хронику в середине | XVII в., то он умер глубоким стариком, в возрасте около 80 лет. Ю. Трубницкий умер в 1747 г., пережив Сурту на 46 лет. Даже если он тоже дожил примерно до 80 лет, то и тогда разница в возрасте обоих хронистов должна быть весьма заметной, т. е. их личное знакомство-едва ли было тесным. При всем том из текста Ю. Трубницкого следует, что он начал писать свою часть хроники как продолжение того, что» создал Сурта.

Как отмечено, значительная часть рукописи, написанная Ю. Трубницким, утеряна. Запись за 1709 г. обрывается на описании событий, происходивших 5 марта («Марта 5 дня Хмара, полковник гетмана Сапеги, находился со своими хоругвями в Копысе и Копысском районе»). Оставшаяся часть листа чистая (л. 86 об.), а затем с нового листа без заголовка помещена запись за конец 1744 г. («и право на епископию Белорусской диоцезии на имя его милости отца Иеронима Волчанского»...), после чего следует заголовок: «1745 г.» (л. 86 об.—87). Из этого можно сделать вывод, что часть хроники была утрачена уже тогда, когда ее переписывали, т.е. придавали ей тот вид, который она имеет сейчас.

То, что тексты, оставленные Суртой и Ю. Трубницким (включая и выписки из книг, посвященных истории Дании и Швеции), были переписаны А. Трубницким, не вызывает сомнений.

«Титульный лист» А. Трубницкого датирован 30 июля 1747 г., та же дата стоит в конце рукописи. Значит ли это, что А. Трубницкий в этот день окончил переписывание оставленных его отцом материалов? Очень сомнительно. Ведь в том же году Ю. Трубницкий умер, и, надо полагать, его сын не сразу после смерти отца засел за переписку доставшегося ему текста. Кроме того, у А. Трубницкого не оказалось большой части рукописи. Едва ли можно предполагать, что Ю. Трубницкий перед смертью (а он писал почти до самой смерти) исключил или уничтожил ту часть рукописи, в которой были описаны события 1709—1744 гг. Гораздо правдоподобнее предположение, что А. Трубницкий начал работать над хроникой спустя какое-то время после смерти отца, когда часть рукописи погибла (была уничтожена?). Что касается даты 30 июля 1747 г., то возможно, что это был день смерти Ю. Трубницкого.

Переписав рукопись, А. Трубницкий отделил от хроники материал, не имевший отношения к Могилеву, и начал на другой бумаге делать записи как прямое продолжение текста своего отца. Записи А. Трубницкого охватывают период с 1748 по 1788 г. Год последней записи (3788) может означать, что это было незадолго до смерти А. Трубницкого. На оставшихся листах кто-то продолжал делать записи за период с 1788 по 1810 г., а затем их делал Михаил Трубницкий.

Записи А. Трубницкого кратки и малосущественны. Они касаются приезда в Могилев первого русского губернатора — П. Б. Пассека, разных метеорологических событий и пр. Широта интересов автора явно резко снижена по сравнению с предыдущим.

186

Согласно записи, сделанной И. Трубницким в 1864 г., его отец, М. Трубницкий, умер в 1857 г. в возрасте 84 лет. Значит, он родился в 1773 г., и, следовательно, к концу жизни А. Трубницкого его сыну М. Трубницкому было примерно 15—18 лет. В таком возрасте продолжать составлять хронику он, надо полагать, не мог. Вероятнее всего, в то же время, т. е. в конце 80-х годов XVIII в., рукопись хроники исчезла из дома Трубницких. Где она находилась около 30 лет, мы не знаем. Известно лишь, что первые записи М. Трубницкого датированы 1812 г.

Ф. Г. Елеонский, редактор т. II «Археографического сборника документов», писал в 1867 г., что «летопись Трубницкого, по слухам, ходила в Могилеве по рукам несколько лет назад, но у кого она наводится теперь, неизвестно... В настоящее время род Трубницких угас» ⁴⁷. Из записи И. М. Трубницкого мы знаем, что в 1867 г. полный

список рукописи находился у него и что в 1872 г. рукопись уже числилась в Публичной библиотеке в Петербурге. Когда же она «ходила по рукам», и притом какой это был список — полный или сокращенный?

Из предисловия к переводу хроники на русский язык, написанному Гортынским, следует, что он в 1822 г. получил сокращенный список от М. А. Трубницкого. Значит, к этому времени у Трубницкого имелся как полный список, так и сокращенный, причем, вероятнее всего, сокращенный список был именно им и создан. Если в 1822 г. М. Трубницкий уже сделал сокращенный список, то полный у него

был за несколько лет до того, возможно с 1812 г., так как с этого года имеются его собственноручные записи, хотя возможно и несколько лет спустя, так как 1812 год был очень неспокойным, едва ли благоприятствовавшим работе над хроникой.

Начальная часть хроники, поступившей к А. Трубницкому, находилась в таком плохом состоянии, что он хотя и мог прочитывать ее, но с трудом, поэтому первые 18 листов переписал полностью, а из ряда последующих переписал только верхние части листов. Очевидно, в то время рукопись была разорвана, по крайней мере, на две части; во всяком случае, лицевая сторона л. 52 сильно выгорела и вообще имеет потрепанный вид, что могло получиться, если начиная с этого листа часть рукописи существовала отдельно.

Что представляет собой труд могилевских летописцев, на основании каких источников он создан, что летописцы старались осветить в первую очередь, каким было их мировоззрение, каков культурный уровень и т. д.?

В своем предисловии Сурта сообщал, что его работа написана отчасти по рассказам старых людей, которым он доверял, отчасти по личным наблюдениям, а также по разным документам. Заканчивая предисловие, он написал, что его работа не предназначена для печати (с. 239). Своей главной задачей Сурта считал прославление родного города. (В Могилеве много ученых людей, город набожный, торговый, в нем много ремесленников, он украшен церквами, а внутри церкви

^{--------------}

⁴⁷ АСД, т. П, с. X.

187

украшены жертвователями, в них ежедневно совершается греко-русская служба и пр.; с. 240.) Будучи зачинателем могилевского летописания, Сурта в начальной части хроники нередко обращается к рассказам стариков. Уже отмечалось, что под 1595 г. сообщается, будто «старые люди» часто вспоминают Наливайку, Лободу и Мазепу (!). (с. 240). От старых же людей Сурта слышал, что казненных руководителей восстания 1610 г. похоронили на Ильинской горе, хотя в письменных источниках место захоронения не указано (с. 240). «Некоторые» говорили, что казненные были люди «посполитые» (т. е. среднего достатка.— Я. У.), но в актах (документах, хранившихся в магистратском архиве) об этом не было сказано (с. 240). От «старых людей» Сурте также стало известно, что, когда православные церкви были закрыты (за то, что жители Могилева не пустили к себе в 1619 г. униатского архиепископа Иосафата Кунцевича.— Я. У.), пасхальная служба происходила в плетневом шалаше по Виленскому тракту и присутствовавших на службе разогнали униаты и «жолнеры» (солдаты),, а поп Зара, служивший в шалаше, с того времени пропал неизвестно-куда (с. 241). Старые же люди сообщили составителю хроники, что в 1633 г., когда православные церкви были открыты, паром, который перевозил народ, направлявшийся в церковь в пасхальную ночь, за-' тонул со всеми, кто на нем был, и что в этом, «говорят», были повинны униаты (с. 241). «Старые люди» называли наемных немецких солдат людьми своевольными (с. 241). Сообщения этого источника (старых людей) обрываются на событиях 1633 г. Значит, Сурта записал от стариков не очень много, хотя, возможно, не всегда отмечал, из какого источника извлечено то или другое сведение.

В ряде случаев составитель записал то, чему сам был свидетелем.. Так, со ссылкой на себя он сообщает, что деревянная часовня (каплица) в 1655 г. стояла там, где теперь архиерейский сад, и что сейчас от нее не осталось и следа (с. 242). Со ссылкой на собственные наблюдения сказано о пожаре, начавшемся в доме Гаврилы Прекста (с. 244). В 1681 г. «сам видел», как в Комаровичах молнией убило 113 голов, скота (с. 245); в 1690 г. поймал в Могилеве саранчу и дал ее описание (с. 247); «сам видел», как в 1700 г. украинские казаки вели пленных и везли захваченную в Прибалтике добычу (с. 251); в 1700 г. видел одновременно три солнца (с. 252).

Первая ссылка на собственные наблюдения сделана за 1655 г. и, может быть, свидетельствует о том, что Сурта начал создавать хронику спустя после этого не очень много времени, т. е. примерно с 60-х годов XVII в.

В хронике имеются сообщения, о которых не сказано, что они написаны по собственным наблюдениям автора, но из характера известий видно, что они созданы по личным впечатлениям. Так, в 1686 г. происходило невиданное нашествие на Могилев рысей (с. 246). За 1661 г. есть запись, что убитых русских похоронили на Самусевой горе, где стоит крест (с. 243). В 1664 г. в городе начался пожар от дома Саввы Тихенькина, «где сейчас каменица за важницею» (с. 244). Это сообщение, вероятнее всего, сделано «самовидцем», однако, учитывая следующую запись (о доме, разобранном в 1740 г.), можно предполо-

188

жить, что она в какой-то мере дополнена другим автором (Ю. Трубницким?). Возможно, по личным наблюдениям составлена запись за 1681 г. о комете, появившейся «на римское рождество» (с. 245). При описании страшной грозы в Могилеве в 1694 г. (с. 247) не сказано, что составитель был свидетелем этого, но из характера описаний (градины падали размером в орех и пр.) ясно, что записал очевидец или записано со слов очевидца. В сообщении о неурожае 1695 г. и последовавшем затем голоде чувствуется рука современника (с. 248). В 1696 г. в связи с бескоролевьем избирались так называемые каптуровые суды; отмечается, что в Оршанском повете было избрано 16 таких судей, фамилий которых Сурта, экономя место, не отметил (с. 249); здесь, вероятнее всего, хронист опирался на документ. В 1700 г. в Могилеве сделали над Братской церковью крышу; строил ее монах, имени которого Сурта не назвал (с. 251); здесь тоже чувствуется рука современника.

Кроме записей, сделанных по собственным наблюдениям и рассказам очевидцев, у Сурты имеются данные, полученные им явно из вторых и третьих рук. Иногда такие записи имеют анекдотический характер. Малодостоверные сведения касаются в особенности России конца XVI — начала XVII в. Например, по сообщению Сурты, после смерти Ивана IV (умершего в 1584 г.) царем в России стал Шуйский, «которых поколение царствует сейчас», но «мужское племя Шуйских вымерло, и в эти годы господствует только племя женщин» (с. 241)⁴⁸. Сигизмунд III, сообщает хроника, «добыл» в 1611 г. Смоленск у «великого князя московского Ивана Васильевича», «добывал» его семь лет, но при этом же сказано, что Иван Васильевич умер в 1584 г. (с. 241). Очевидно, Сурта считал, что было двое Иванов Васильевичей, один из которых умер в 1584 г., а второй правил позже. Анекдотический характер имеют записи о неудаче русских под Ригой в 1655 г. {с. 242), заметка об изображении русских итальянским художником в 1660 г. (с. 242), сообщение о ссоре князя Любомирского с польской королевой за 1666 г. (с. 244). Весьма путаные сведения содержатся в хронике о походах князя В. В. Голицына в Крым, причем Голицын, согласно данным Сурты, после походов был закован в кандалы и сослан в места «в сто раз хуже тех, куда ранее сослали „Поповича"» (Самойловича.— Я. У.). Это было сделано потому, что Голицын получил от крымского хана бочонок с золотом, из-за чего и не разгромил войска хана (с. 247). Походы под Азов Петра I были результатом обязательства, принятого Россией в отношении Речи Посполитой (с. 248). В 1697 г. Петр I послал за границу «наиглавнейших бояр», а вернув-

--------------

Это место хроники чрезвычайно путанное. Как известно, Шуйский (Василий Иванович) был царем в 1606—1610 гг. В 20-е годы XVII в. род Шуйских угас. Единственной женщиной, «господствовавшей в России» в XVII в., была Софья Алексеевна, с «племенем Шуйских», однако, ничем не связанная, притом ее под понятие «племя» подвести нельзя. «Племя женщин» управляло страной с 1730 по 1796 г. <с перерывом в 1762—1763 гг., когда императором был Петр III). Предположить, что текст Сурты был изменен кем-то в XVIII в., когда правительство страны возглавляли женщины, едва ли возможно, так как правительницы, согласно тексту, должны быть родней Шуйских, в XVIII в. основательно забытых. Более вероятным кажется, что напутал сам Сурта.

189

шись из заграничного путешествия, установил в русских городах магдебургское право. В том же году он казнил «наиглавнейших бояр» — Соковнина, Цыклера и др. (с. 250). Под Нарвой погибло 70 тыс. русских, и шведы захватили там 700 орудий (с. 251).

В ряде случаев Сурта ссылался на архивные материалы. Говоря о том, что король Стефан Баторий дал в 1576 г. (!) Могилеву «разные-права», он отмечает, что эти документы хранятся в городском архиве-(с. 240). Кто хочет знать, где похоронены казненные в 1610 г. руководители восстания, пусть читает «декрет от 23 июля 1610 года в Могилевской магдебургии» (с. 240). Говоря, что в Москве в 1681 г. были убиты «наизначнейшие бояре», он не перечисляет их имен не потому, что не знает, а из-за экономии места (с. 246), из чего следует, что or располагал соответствующими документами.

Несколько ссылок сделано Суртой на рукописные и печатные хроники и летописи. Так, говоря об избрании на престол в 1574 г. Генриха Валуа («Француза») и его скором бегстве из Польши, Сурта замечает, что если кто-то хочет знать об этом больше, то пусть перечитывает хроники, не указывая, однако, какие именно (с. 240). Из летописцев и других источников Сурте не удалось выяснить, когда были закрыты в Могилеве православные церкви в связи с тем, что могилевцы не пустили к себе униатского архиепископа Иосафата Кунцевича (с. 241). Эта запись датирована 1633 г. (Кунцевича не пустили в Могилев в 1619 г., а в 1623 г. он был убит в Витебске.— Н. У.). Очень кратко сказав о восстании 1648 г. на Украине, Сурта отсылает читателей к работам хронистов, опять без указания, к каким именно. Зато, говоря о разделении мира между сыновьями Ноя, Сурта ссылается па хронику Стрыйковского и Киевский Синопсис (с. 240).

Таким образом, сведения, содержащиеся в части хроники, которая написана Суртой, неравноценны. Более всего достоверны (очевидно, безусловно достоверны) данные, изложенные по архивным материалам и собственным наблюдениям автора. Несравненно меньшее значение имеют известия, записанные по рассказам, в частности это касается известий о происходившем в России. Из личных наблюдений наиболее ценные касаются событий, происходивших в Могилеве во время войны 1654—1667 гг. Из текста, написанного Суртой и Ю. Трубницким и сохранившегося до наших дней, Сурте принадлежит примерно треть, но так как из записей Ю. Трубницкого утеряна весьма значительная часть, то, очевидно, раздел, написанный Суртой, составлял не более четверти общего текста обоих хронистов (остальных разделов рукописи не касаемся).

Ю. Трубницкий, начиная работу над своею частью, написал вступление, очень похожее на то, которое в свое время оставил Сурта. «Все, что будет написано, дорогой читатель,— сообщал Ю. Трубницкий,— частично заимствовано из других летописей, частично по рассказам „годных" людей, частично же записал то, что видел своими глазами» (с. 252). Поскольку история Могилева изложена Суртой до середины 1701 г., то Ю. Трубницкий только в отдельных случаях обращается к событиям до 1701 г. Очевидно, его указание на использование рассказов старых людей следует понимать так, что о событиях начала XVIII в.

190

он писал спустя много лет, примерно в 30—40-е годы, иначе ссылка на летописи и рассказы других лиц не имеет смысла.

Ю. Трубницкий начал писать свою часть как продолжение повествования Сурты — о борьбе Сапег с их противниками и о мероприятиях Петра I в связи с происходившей войной. Однако, даже не заполнив до конца первого листа, он переходит к совершенно иному материалу — к изображению обстановки в Речи Посполитой в целом, сделав при этом соответствующее вступление: «Здесь, отступив от событий, происходивших в королевском городе Могилеве, изложу кратко о военных действиях в Польше и Литве по книгам одного историка» (с. 253). И действительно, дальше он говорит главным образом об интригах примаса Польши М. Радзеёвского при избрании после смерти Яна Собесского короля, о борьбе между Сапегами и Огинскими, о начале Северной войны и поражении Августа П, об избрании королем Станислава Лещинского. Все это изложено очень кратко и заканчивается известием о смерти Радзеёвского. Далее следуют стихи, высмеивающие как Радзеёвского, так и короля Августа II, после чего помещено описание военных и политических событий (включая пространный рассказ на основании литературных данных о Мазепе) за 1705—1707 гг. Этот раздел сменяется «Карнавалом» — ярким сатирическим произведением, рисующим обстановку в Польше, и в заключение следует «Коляция», т. е. ужин, в которой тоже говорится о Польше начала XVIII в. в том же обличительном духе. Все это заимствовано, по словам летописца, из книги, посвященной жизни короля Станислава Лещинского. К этой книге Ю. Трубницкий отсылает читателя, не указав, однако, ее автора и не приведя названия (с. 258). Трубницкий и далее перебивает известия, относящиеся к Могилеву, сообщениями о ходе Северной войны, о поражении Левенгаупта, о Мазепе, о поражении шведской армии под Полтавой и бегстве Карла XII в Бендеры, а оттуда в Швецию. Книга, из которой Ю. Трубницкий заимствовал сообщение о последнем походе Карла XII с юга обратно в Швецию, названа определенно: «Fosculi historiarum». Это заимствование является едва ли не самым неудачным во всей работе Ю. Труб-ницкого (в ней сказано, что Карл XII был убит под стенами маленького немецкого городка, еще не дойдя до Швеции). После этого Трубницкий опять возвращается к описанию событий, происходивших в Могилеве и Старом Быхове, «где происходила заваруха не меньшая, чем в Польше» (с. 258). Особенно много внимания в начале уделено Старому Быхову: захват Быхова, бывшего владения Сапег, сторонником России Бонча-Синицким, переход Синицкого на сторону шведов и его выступление против русских, осада русскими Быхова и капитуляция Синицкого, отправка братьев Синицких в Сибирь и др. Все это описано очень подробно, что можно объяснить лишь использованием какого-то документа, фиксировавшего события в Быхове в некоторых случаях по дням и часам. При всей детализации описания обстановки в Быхове внимание хрониста приковано главным образом к Могилеву, к тем тяготам, которые выпали на долю этого города в связи как с авантюрой Синицкого, так и с ходом Северной войны. Синицкий числился пока сторонником русских и был «опекуном» Могилева, распо-

191

ряжался там, как в своем личном владении, и грабил город не меньше, чем неприятельская армия. В дополнение к грабежам Синицкого город осуществлял разного рода поставки по приказу как Августа II, так и русских войск. Вместе с тем Ю. Трубницкий как человек религиозный не оставлял без внимания церковные дела. Так, например, им подробно описаны смерть белорусского епископа Серапиона Полохов-ского и назначение на его место князя Сильвестра Четвертинского.

Весьма существенны данные хронистов о вооружении жителей Могилева. Население Могилева имело огнестрельное и холодное оружие, а также артиллерию и в общем представляло собой настолько-внушительную силу, что в 1654 г. гетман Радзивилл со своей армией так и не был допущен в город, а в 1661 г. населением же был уничтожен русский гарнизон.

Личное оружие горожан едва ли находилось полностью на учете, но орудия, стоявшие на валах, должны быть известны каждому жителю города, и тем не менее Ю. Трубницкий, говоря о том, сколько-орудий было взято Синицким из Могилева во время осады им Быхова, а также после овладения этим городом русскими, сообщает об этом приблизительно («штук 15»; с. 267). Среди орудий, забранных Синицким, выделялась своими размерами «Голландка», для выстрела из которой требовались три камня ⁴⁹ пороха. Подчеркивая размеры этой «арматы», он отмечает, что подобной не было ни в Великой Польше, ни в Литве. Остальные орудия были взяты русскими 3 августа 1707 г.» причем русские забрали 18 разных крупных гербов, т. е. с особыми названиями каждое («Змей», например), и семь полковых, а всего 25 (с. 268). Из Олейной брамы были также взяты в 1707 г. хранившиеся в тайнике порох, ядра и несколько сот «свиней» свинца (с. 268). Таким образом, в начале XVIII в. у могилевцев находилось не менее 40 разного калибра орудий и большой запас пороха и свинца. В 1708 г. Могилев был сожжен. Вообще, как все деревянные города того времени, он горел бесчисленное количество раз, но этот пожар остался в памяти горожан как исключительно тяжелый. Трубницкий, написав заголовок «1708», создал полное трагизма вступление к этому разделу: «О город, город Могилев. Первый летописец, не имея сведений, почему город назван Могилев, объяснил, что это был Могучий Лев, но военный 1708 год заострил на тебя клыки и зубы, содрал с тебя прекрасную львиную шкуру и облек в черную грубую мешковину, с этого времени не можешь ты называться Могучим Львом, а разве что могилой имущества твоих жителей» (с. 269).

Часть, написанная Ю. Трубницким, создана с широким привлечением документов магистратского архива, по рассказам очевидцев и личным наблюдениям. В ряде случаев сведения всех этих источников информации переплетаются, и выделить каждый источник можно, вероятно, только в результате специального исследования.

Будучи «регентом» магистратской канцелярии, Трубницкий находился в курсе дел всего города, и наиболее основательная часть его труда написана главным образом по материалам канцелярии. По

----------------------

49«Камень» равен примерно 14 кг.

192

архивным данным указано, сколько город выдал продуктов, фуража,, разных товаров (кожи, железа, леса и др.), а также денег русским и шведским войскам в 1701—1709 гг. Бесконечные требования обо всем: этом к городу поступали и от «опекуна» Могилева Синицкого. В отдельные годы поставки были так велики, а записи Ю. Трубницкого так часты, что все это могло быть зафиксировано хронистом не сразу, а спустя какое-то время и только по архивным данным. Например, за 1706 г. есть записи в январе, 20 и 25 февраля, 10 апреля, 5, 15, 21, 24 и 30 мая, 8, 15, 16, 21 и 29 июня, 7, 9, 12, 14, 17, 22 июля, 2 и 18 сентября, 10 октября и 10 ноября. Правда, за 1706 г. записей сделано-больше всего, но не намного меньше их и за 1708 г.

14 марта 1708 г. Ю. Трубницкий после детального перечисления того, что город дал русскому командованию, пишет: «Любезный; читатель, все, что было истребовано [от города.— Н. У.], отсылаю к. городскому списку, который найдешь в ратушном архиве, где, прочитывая, должен будешь заливаться слезами и удивляться, как город. Могилев мог поднять такие тяжести» (с. 270).

Многое из того, что написано Ю. Трубницким, основано, вероятнее всего, на рассказах очевидцев, хотя возможно, что хронисту приходилось получать сведения не прямо от тех, кто был непосредственным свидетелем, а в передаче от вторых и третьих лиц.

Прямо со ссылкой на рассказ униатского монаха Пафнутия передано, при каких обстоятельствах Петр I казнил в Полоцке несколько-униатских монахов (с. 271). По слухам или на основании рассказа очевидца записано сообщение (в самой общей форме), как шведы ограбили Вильно и убили тамошнего бурмистра Мороза. То же по рассказам, переданным от участников события, должно быть, описано, как Петр I, будучи на банкете в Минске у ксендза Панцержинского, выругал его за то, что тот, имея мало средств, задает пиры, требующие больших расходов, а затем приказал выдать ксендзу столько денег, чтобы было достаточно для оплаты расходов на угощение (с. 263—264). Потому же, очевидно, источнику описано, как после поражения под Лесной бежали остатки отряда Левенгаупта, направляясь в свою сторону, и как их истребляли крестьяне и шляхта (с. 276). Одно из самых ценных известий, записанных по слухам, относится к Ващиле. «Что сказал ранее о Ващиле,— писал Ю. Трубницкий,— здесь добавлю, что известно из людской реляции, что упомянутый Ващило, как только императрица великороссийская прибыла в Киев, он, находясь в Староду-бе, будучи под московской стражей, в оковах, с этим светом попрощался. Над его телом стала московская стража с обнаженными палашами и стояла две недели, пока не пришел из Глухова указ от старших малороссийских судей, чтобы его погребли. И так ему было учинена торжественное погребение» (с. 280), На основании рассказа очевидца сделана запись о Карле XII: «Здесь делаю отступление от Могилева (т. е. от дел, касающихся исключительно Могилева.— Н. У.) и доложу кратко о шведском короле. Из-за отсутствия данных называть дни не могу, однако что слышал, то кратко в этой летописи изложу, сохранив для летописцев более доскональных». И далее говорится о походе шведского короля на Украину (с. 277). О том, что слухи, при-

193

водившие с Украины о войне, были недостоверными, говорят записи Ю. Трубницкого, касающиеся Семена Палея.

Трубницкий был человеком образованным, но верил как в пророчества, так и в то, что бог внимательно следил за жизнью Могилева, причем это внимание выражалось преимущественно в том, что по велению бога происходили все пожары; бог был неповинен лишь в пожаре 1708 г.

Очень много известий записано Трубницким по личным наблюдениям, но так как эти известия относятся к началу XVIII в,, то .можно предполагать, что Трубницкий вел в то время что-то вроде дневника, откуда и переносил записи в общую рукопись, когда систематизировал свои материалы. Так, видимо, по личным наблюдениям описана Трубницким казнь четырех русских солдат в Могилеве 27 июля 1707 г. с замечанием, что приговор читали «московским языком» •1с. 268). Летом 1708г. в городе появилось бесчисленное количество лягушек (с. 272). По личным наблюдениям или по рассказам очевидцев описано, как забежал в Могилев медведь (с. 274). Масса сведений о ценах на разные продукты и вообще товары могла быть написана как по источникам, так и по личным наблюдениям (с. 273). По личным наблюдениям, очевидно, написано, что во время пожара образ «Брамной Богоматери сгорел, так как отпала штукатурка» (значит, это была фреска). Безусловно, по собственным воспоминаниям написано, что зима 1708/09 гг. была долгой и холодной. По своим наблюдениям (воспоминаниям?), дополненным рассказами жителей города, сделано описание сожжения города в 1708 г. (с. 274—275).

Часть хроники, написанная Ю. Трубницким, по полноте данных и манере изложения превосходит всю остальную хронику. Для Могилева это прежде всего очень подробное перечисление поборов, взимаемых с жителей города в 1701—1709 гг., хотя то, что было отобрано у жителей сверх официально сданного через магистрат, как и все, что погибло во время пожара в 1708 г., у Трубницкого осталось неучтенным. Затем хроника содержит перечень воинских частей и отчасти описание их внешнего вида и вооружения обеих воюющих сторон, которые проходили через Могилев. Большую ценность представляют данные о ценах на разные продукты, зафиксированные в хронике, а перечисление мер веса, которыми пользовались в то время могилевцы, является существенным источником для изучения метрологии. Относительно немного сведений имеется по топографии города, но при бедности таких данных и это представляет большой интерес. Трубницкий упоминает несколько имен и фамилий могилев-ских художников и архитекторов или их профессию, которые в других источниках не встречаются. В общем, его часть выделяется по сравнению не только с частями, сделанными его сыном, внуком и правнуком, но и Суртой, и поэтому утверждение Александра и Михаила Трубницких, что хроника целиком написана им, имеет какое-то объяснение.

Принадлежа пусть и не к самой неимущей части населения и не будучи богатым, Ю. Трубницкий не раз выражал сочувствие бедноте. Так, говоря о том, как солдаты забирали у населения стройматериалы,

194

годные для сооружения моста на Днепре, он отмечает, что «богатым за бревна платили, а бедных кривдили» (с. 260). Сам Трубннцкий был православным, очень внимательно следившим за событиями, связанными с церковной жизнью Могилева.

Характер известий, находящихся в хронике после 1746 г., в начале ничем не отличается от тех, которые помещены в части, написанной Ю. Трубницким, т. е. о пожарах в городе (1748 г.), очень много записей, касающихся религиозной жизни (смерть белорусского епископа Иеронима Волчанского, назначение на тот же пост Георгия Кони-ского и его торжественная встреча в 1755 г.). Затем смерть короля Августа III (1763 г.). Избрание королем Станислава Понятовского (1764 г.). Торжества по поводу избрания нового короля (1764 г.). Появление кометы (1769 г.). Присяга Екатерине II и наследнику Павлу I (1772 г.), приезд наместника 3. Чернышева (1774 г.), приезд в-Могилев Екатерины II и Иосифа II (1780 г.) ив последующие годы мелкие заметки о приезде начальствующих лиц. Даже о таком событии, как война 1812 г., сказано примерно то же, что было в учебниках, и лишь заметка М. Трубницкого о том, что происходило с ним персонально (он встретил войну в Вильно), дает немного нового.

В общем же, между текстом Ю. Трубницкого 1746 г. и началом текста М. Трубницкого 1812 г. записи имеются за 1748, 1754, 1755— 1757,1759—1761,1763—1767,1772,1774, 1778, 1780—1782, 1788, 1796, 1801, 1802, 1806—1808, 1810—1812 гг. За последующие годы хроника не отметила такие важнейшие события, как восстания 1831 и 1863 гг. (В 1863 г. студенты Горы-Горецкого земледельческого института, находившегося в Могилевской губ., подняли восстание, захватили Горки но вскоре были разгромлены.) Ничем не отмечены и события 1848— 1849 гг., составители хроники явно остерегались писать обо всем этом, и хроника постепенно угасала.

Уже отмечалось, что Виленский список намного меньше Ленинградского, в связи с чем возникает вопрос, не представляет ли собой Ленинградский— основной список, а Виленский его сокращенный вариант, или, наоборот, не является ли Виленский первоначальным, который впоследствии был расширен. Наиболее вероятным кажется, что основным должен быть Ленинградский. Приводим в хронологическом, порядке список мест, исключенных из Ленинградского списка при составлении Виленского (см. с. 196—198).

Значит, из Ленинградского списка исключили все, что было вписано туда из печатных источников. Таким образом отпали описание землетрясения в Неаполе (№ 28), все, что было написано Ю. Трубницким в начале его работы о положении в Польше в начале XVIII в. (№ 51), о смерти Карла XII, биографические данные о Мазепе. Исключены также записи, имеющие фантастический характер (превращение человека в собаку, рождение мальчика с золотым зубом), и вообще рассказы, основанные на слухах (№ 18, 21, 22, 69 и др.). Из Ленинградского списка исключены известия о войне между Россией и Речью Посполитой (№ 5), о событиях в Москве (№ 24, 44), о Крымских (№ 30)-и Азовских походах (№ 36, 37), о битве при Лесной (№ 60) и о Полтавской битве (№ 64). Очевидно, учитывалась в первую очередь поли-

195

№ n/п

Год

Содержание

Листы

1526

Общие данные о Могилеве. Отсутствует ссылка на

3 об.— 4

Стрыйковского

1576

Сообщение, что Киев в то время был во владении Стефана Батория

4 об.

1582

Лри Стефане Батории «римляне» отменили рус-

4 об.

ский календарь

1605

Мир с Россией на 14 лет

1611

Война с Россией. Захват Сигизмундом III Смо-

ленска

1613

Чеканка Сигизмундом III польской монеты в Москве

1630

Мор в Могилеве

6 об.

1632—

Смоленская война

6 об.

1633

1648

Восстание на Украине под руководством Богдана Хмельницкого

7 об.

1654

Постройка патриархом Никоном в Валдае монастыря, куда были переведены монахи Кутеинского

монастыря, а также перевезены алтарь и часы

1655

Похороны гетмана Золотаренко в Корсуне; пожар

церкви

1655

Сообщение о месте_; где раньше в Могилеве была

8 об.

деревянная часовня

1655

Неудача русских под Ригой

8 об.

-14

1659

Неудача русских под Брестом

9 об.

1659

Разгром армии Долгорукого

19 об.

1659

Разгром армии Хованского

20 об.

1665

Перемирие в Андрусове

1666

Ссора князя Любомирского с польской королевой

1667

Неприятности, произошедшие с митрополитом Тукальским в Вильно

22 об.

.20

1668

Отречение короля Яна-Казимира от престола

22 об.

1670

Победа польских войск под Хотином

' \22

1674

Рождение в Вильно мальчика с золотым зубом

23 об.

1676

Проезд через Могилев александрийского патриарха Паисия

23 об.

1681

В Москве убиты «наизначнейшие бояре»

1682

Умер гетман Великого княжества Литовского Пац

24 об.

1683

Турки взорвали часть Чигирина. Пожар на Свин

24 об.

ской ярмарке

1684

Победа польских войск под Веной. В Москву для заключения мира приехала делегация Речи Поспо

24 об.

литой

1688

Выписка из книги о землетрясения в Неаполе

25 об.

1688

В Быхове сожгли десять колдунов

25 об.

1688

Походы в Крым Голиципа

1690

Пожар в Шклове

26 об.

196

Продолжение

№ п/п

Год

Содержание

Листы

1692

Разгром турок под Веной. Рассказ, как около Москвы поп убил женщину и ребенка

26 об.

1692

Морская англо-голландская война

1692

Семен Палей создал в Фастове крепость

27 об.

1694

Небывалый град в Могилеве

27 об-

1695

Первый Азовский поход

28—29 об.

1696

Умер царь Иван Алексеевич. Второй Азовский

30 об.

поход

1696

В Константинополе турки казнили патриарха

1696

Сожжение безбожника Преборовского

1696

Характеристика Яна Собесского

31 об.

!696

Избрание каптуровых судей

31 об.

1696

Пожар в Полоцке. Саранча

1697

Отправка из Москвы за границу бояр

32 об.

1697

Казнь в Москве «наиглавнейших бояр» (Соков-нина, Цыклера и др.)

32 об.

1698

Избрание королем Августа Саксонского. Начало войны Сапег со шляхтой

1699

Мор в Черикове

1699

Немец обращен в свинью

34 об.

1700

Начало Северной войны. Август у Риги, Петр у Ревеля

34 об.

1700

Казаки взяли «под шведом» ряд городов. В России отменили старый календарный стиль. Разгром Сапег под Олькениками

1701

Закончена постройка каменной церкви в Шклове. Около Старого Быхова разбиты сторонники Сапег. Еще о борьбе сапежинцев с их противниками

1701 —

Положение в Польше, изложенное по печатным

38-47

1707

источникам

1703

Смерть белорусского епископа Полоховского

48 об.

1703

Поборцы для сбора податей

1703

Указ Петра носить немецкое платье и брить бо-

50 об.

роды

1706

Меншиков с дивизией стоял в Гомеле

53 об.

1706

Рассказ, как Петр был на банкете в Минске

57 об.

у ксендза

1707

Борьба коменданта Быхова Синицкого с русскими

58 об.

1707

Еще о Быхове

1708

Лирическое вступление Ю. Трубницкого к 1708 г.

1708

Неофициальные известия о происхождении Мен-

70 об.

шикова

1708

Битва у Лесной

81 об.

1708

Слухи, как крестьяне нашли яму, насыпанную

зерном и заваленную трупами шведов

1709

Взятие русскими Батурина

82 об.

197

Окончание

Ns п/п

Год

Содержание

Листы

1709

Часть известий о Полтавской битве

82 об.—

85 об.

65"

1745

Конец сообщения о епископе Иерониме Волчан

ском

1745

Сообщение о Ващиле

1745

Сообщение о нежинском архимандрите, бежавшем

за границу, похитив монастырскую казну

1745

Еще о Иерониме Волчанском

1745

Рассказ, как помещик был превращен в собаку

90 об.

тическая направленность исключаемых мест. Гораздо менее понятен мотив ряда других исключений. Так, например, в Виленском списке отсутствуют сообщения о море в Могилеве (№7), о том, где находилась раньше часовня в Могилеве (№ 12), о сожжении в Быхове колдунов (№ 29), о пожаре в Шклове (№ 31), о небывалом граде в Могилеве (№35), о избрании каптуровых судей (№41), о пожаре в Полоцке (№ 42), о море в Черикове (№ 46) и некоторые другие. Отсутствует также ряд сообщений о польских делах: отречение Яна-Казимира от престола (№ 20), победа польских войск иод Хотином (№ 21), смерть гетмана Паца (№ 25), поход турок к Чигирину (№ 26), победа над турками под Веной (№ 32), характеристика Яна Собесского (№ 40), избрание на престол Августа Саксонского (№ 45), нет данных о конце Ващилы (№ 66). Трудный сам по себе вопрос, для чего создан сокращенный список, делается еще более сложным в свете тех данных, которые приводит о нем Гортынский. Данные эти такие. В 1822 г. для Гортын-ского, занимавшего тогда пост переводчика в Главном суде Могилева, с хроники, находившейся у М. А. Трубницкого, снимают «буквально верную копию» ⁵⁰. В 1825 г. Н. П. Румянцев предлагает Гортынскому напечатать эту рукопись, но Гортынский отказывается, так как хотел что-то «поисправить» ⁵¹.

Гортынский принадлежал к тем культурным провинциалам (вероятнее всего, он окончил университет), кого Румянцев привлекал к зыскиванию архивных материалов. Очевидно, контакт между Румянцевым и Гортынским установился в 1825 г., когда Гортынский по заданию своего шефа отправился в Мстиславль для обследования тамошних архивохранилищ. В том же году Гортынский, А. М. Дорошкевич и И. Сыщенко знакомились (опять по заданию Румянцева) с нумизматическими коллекциями, собранными около Полоцка и Орши ⁵².

^{--------------------------------}

⁵⁰ Хроника белорусского города Могилева, с. 5.

⁵¹ Там же.

⁵² Козлов В. П. Колумбы российских древностей. М., 1981, с. 74—75, 92—93. Козлов называет Гортынского Горатынским. Думаю, более правильно «Гортынский*, поскольку, печатая перевод хроники, он называл себя так.

198

Если хроника была списана с оригинала, хранившегося у М. А. Трубницкого, то это можно было сделать только с согласия владельца. Если же Гортынскому была дана сокращенная копия, то это тоже можно было сделать с согласия Трубницкого. Из полного списка при снятии копии исключили наименее существенные разделы, но вместе с тем был исключен и весьма важный: в копии нет начала, свидетельствующего о том, что писал его Т. Р. Сурта, нет и того места из раздела Ю. Трубницкого, где сказано, что предыдущий раздел написал Т. Р. Сурта. Такое изъятие наводит на мысль, что М. А. Трубницкий дал Гортынскому копию, в которой участие Сурты скрывалось, но полный сохранил у себя, не переделывая его. Очевидно, это было причиной того, что Трубницкий до самой смерти хранил полный экземпляр и никогда не показывал его Гортынскому. Видимо, до Гортынского доходили слухи, что Трубницкий продолжает хронику, но что тот писал, Гортынский не знал. Гортынский не знал и того, что И, М. Трубницкий после смерти отца перечитывал хронику и делал в рукописи разные пометы, последняя из которых датирована '1867 г. Неизвестным остался Гортынскому и тот факт, что в 1872 г. хроника уже находилась в Петербурге в Публичной библиотеке⁵³. '- Вторично Гортынский обращается к хронике в 1876 г., когда из Трубницких уже никого не было в живых. Такой длительный перерыв Гортынский объясняет занятостью. Чем занимался Гортынский между 1822 и 1876 гг.? В 1822 г. он переводчик суда , в 1851 г. занимает должность прокурора Витебской губ., коллежский советник, в 1856 г. губернский прокурор Псковской губ., статский советник⁵⁵ В последующие годы (1857—1859) в справочниках, содержащих сведения о «чиновных особах», Гортынский не числится ⁵⁶. Вполне возможно, что в 1857 г. он уже вышел в отставку (кстати, в качестве переводчика он называет себя статским советником — чин, присвоенный ему в бытность прокурором). Значит, можно думать, что до 1876 г., когда Гортынский подписал свое предисловие, он не был занятым человеком. К этому следует добавить, что значительная часть хроники в 40—60-е годы была переведена на русский язык и напечатана⁵⁷ , что весьма

-=============

За сообщение о времени поступления рукописи в Библиотеку выражаю глубокую благодарность бывшей заведующей Рукописным отделом Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина И.Н.Курбатовой и сотруднице отдела С. Я. Вяловой.

Месяцеслов с росписью чиновных особ, или общий штат Российской империи на лето... 1822. СПб., 1822, ч. II, с. 340.

Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве на 1856 год. СПб., 1856, с. 13.

Адрес-календарь. Общая роспись всех чиновных особ в государстве, 1857. СПб., 1857. Ч. 1, 2. Нет и в адрес-календаре на 1858—1859 гг. СПб., 1859. В «Записках» игумена Ореста три раза сделаны подстрочные примечания, что такое-то место в его произведении заимствовано из хроники Трубницкого, причем два раза указаны номера «Могилевских губернских ведомостей», где будто бы напечатаны эти отрывки (с. I, IX, XII). В действительности в тех номерах «Ведомостей», которые указаны в «Записках» (№ 13 за 1847 г. и № 3 за 1858 г.), ничего подобного нет. Редактор неофициальной части «Могилевских губернских ведомостей» Е. Р. Романов издал «Указатель к неофициальной части „Могилевских губернских ведомостей". С 1839 по 1898 г.» (Могилев, 1899}. В некоторых случаях Романов от-

199

сильно облегчало работу переводчика. В общем, все сходится на том, что объяснение занятостью не может быть принято.

Следующий вопрос, связанный с публикацией перевода, заключается в том, был ли он сделан именно с Виленской рукописи? Если начать с обратного, т. е. с тех мест перевода, которые не полностью совпадают с рукописью, то увидим, что такие места есть. Вместе с тем в оригинале и переводе встречаются одинаковые ошибки (вора Айзика, и по рукописи и по переводу, повесили в «Глодне»; примечание в переводе, что это, видимо, «Гродно», с. 33). За то, что перевод осуществлен с Виленского списка, говорит и инструкция переписчику, помещенная на л. 1 об.⁵⁸ Сделана эта надпись, видимо, когда Гортынский отдавал переписать «ветхий оригинал» 1822 года в 1876 г.: «Прошу отдать для переписывания на хорошей бумаге, аккуратно, того же формата, что и здесь (т. е. в подлиннике.— Я. У.), читабельным и красивым почерком без особых хвостов и закорючек. При переписывании надлежит не пропускать знаки, сделанные голубым карандашом,— они показывают конец строки». (Эти знаки сохранились в Виленской рукописи.— Я. У.) Далее сказано, что следует оставить широкие поля и что если какое-либо слово будет трудно прочитать, то оставить чистое место, чтобы дописать позже (л. 1 об.). Поля в рукописи действительно широкие, а множество поправок, сделанных не тем почерком, каким переписан список, говорит за то, что рукопись кто-то правил. Учитывая это, есть основание считать, что перевод сделан с Виленского списка или с рукописи, идентичной Виленской ⁵⁹. Вообще, оригинал и перевод не могли совпадать полностью еще и по той причине, что Гортынский, не довольствуясь сведениями, находившимися в рукописи, внес в свою работу добавления, заимствованные им из других источников, как из печатных, так и рукописных, отмечая, откуда им взято то или иное известие. Это, однако, не исключает возможности помещения данных, которые будто бы были приведены из рукописи, тогда как на самом деле они заимствованы из других источников.

Источниками, из которых Гортынский заимствовал данные по истории Могилева, прежде всего являются документы, хранившиеся в мо-гилевских хранилищах, затем труды М. О. Без-Корниловича °°, О. В. Турчиновича ⁶¹, Повесть временных лет и некоторые другие источники.

=-=-=---==

метил, что в номере помещен отрывок из «Хроники Трубницкого» или из кОреста», но иногда это не оговорено. Всего, по данным Романова, отрывки помещены в следующих номерах: 1841 г., № 12, 13, 15; 1842 г., № 10, И, 17, 18; 1846 г., № 3—7, И, 13; 1847г., № 3; 1858г., №39,40, 61,64, 65,72,73; 1860г., № 13—17,24, но номеров, указанных в «Записках», нет.

ё⁸ В Виленском списке на л. 1 находится заглавие: «Хроника Могилева Трубницкого, регента Могилевской магдебургии», на л. 1 об. инструкция переписчику, на л. 2 заголовок пространный.

!>⁹ Сделав перевод, Гортынский передал как копию, снятую с подлинника, так и перевод (очевидно, вторые экземпляры) в библиотеку Могилевской духовной семинарии (Хроника белорусского города Могилева, с. 3).

⁶⁰ Без-Корнилович М. О. Исторические сведения о примечательнейших местах Белоруссии, с присовокуплением и других сведений к ней же относящихся. СПб., 1825.

^ul Турчинович О. В. Обозрение истории Белоруссии с древнейших времен. СПб., 1857.

200

Кроме того, Гортынский, считая, что сведения о Могилеве, которые находились в рукописи, неточны или устарели, дал в конце своей работы «Краткое историко-топографическое описание» Могилева, основанное на материалах перечисленных источников (с, 92—109), а также список грамот, пожалованных верховной властью Могилеву (с. 133—142). При изучении перевода необходимо учитывать все эти особенности работы Гортынского.

В переводе без отметки, что оно заимствовано из другого источника, приведено сообщение, что Могилев с волостью в 1503 г. был передан в пожизненное владение великой княгине Елене Ивановне (с. 13) и что в 1514 г. то же владение передано в держание (во временное пользование.— Я. У.) Юрию Деспот-Зеновичу (с. 13),

В то же время в рукописи есть пространная запись за 1526 г. о происхождении города Могилева, о получении им разных привилеев, тогда как в переводе об этом сказано в двух строках (с. 13). Подобное сокращение может быть объяснено тем, что переводчик в конце книги уделил данному вопросу много внимания. В переводе опущено сообщение оригинала о избрании на престол Речи Посполитой Генриха Валуа («Француза»). Запись о нападении на Могилев Наливайко в 3595 г. в книге изложена значительно короче, чем в рукописи; также и о «бунте» (волнениях ремесленников) 1610 г. В рукописи в записи за 1616 г. Сигизмунд III назван «скупцом»; в книге этого нет (с. 16). В рукописи сказано, что автор (в данном случае Т. Р. Сурта. — Я. У.) слышал о разгоне православных, присутствовавших в пасхальную ночь в шалаше, от стариков; в книге сообщения, от кого поступили сведения, нет (с. 18). За 1648 г. отсутствует сообщение рукописи о смерти короля Владислава IV (1648 год в переводе вообще опущен). В рукописи сказано, что в 1655 г. Алексей Михайлович делал подарки. Кутеинскому монастырю за то, что его архимандрит советовал жите-> лям Могилева не сопротивляться русским, чего нет в переводе, но в переводе сказано, что с этого года Могилев присоединен к России, а этого нет в рукописи (с. 21). В переводе опущено сообщение о сдаче Быхова русским. За тот же 1665 г. опущено сообщение рукописи, что русские стояли около Могилева на Виленском поле (с. 27).

В ряде случаев перевод неточно передает текст оригинала. В рукописи сообщается, что в 1695 г. во время голода «в Русские края пришло несколько тысяч людей с женами и детьми» за хлебом, из-за чего хлеб подорожал (л. 20 об.). В переводе это звучит так: цены поднялись потому, что «из Литвы в сей стране» скупали хлеб (с. 32). В рукописи сказано, что события происходили «около Слуцка, Минска и на литовском пограничье» (л. 20 об.), а в переводе — «в литовских странах» (с. 32). За 1706 г. в рукописи имеется запись о посылке шпиона к Слуцку и Минску (л. 31), а в переводе — к Луцку и Минску (с. 43). За тот же год, по сообщению рукописи, Синицкий прибыл в Могилев с пятью хоругвями (л. 35), в переводе — с шестью (с. 47). В переводе опущена следующая деталь, имеющаяся в рукописи: в 1704 г. комета показалась, когда гнали с пастбища скот (л. 28 об.).

Перевод изобилует анахронизмами и неверными выражениями (вместо «в том же году» сказано «сего же года») и т. д. Слово «дыван»,

7 П. Н. Улащик

201

что значит «ковер», переведено словом «софа», т. е. диван. Термин! «дым» (хозяйство) переведено словом «дом» и т. д. (л. 35 об., 36 об., 41) J В рукописи написано, что богоматерь была написана «на муре» (на! штукатурке.— Я. У.), т. е. что это была фреска, тогда как в переводе! сказано «на стене» (л. 57 об.). I

В общем, Гортынский не только осуществил перевод сильно сокращенного текста хроники, но и передал этот текст неточно. В результате] хроника была почти сто лет известна читателям в искаженном виде.

Все указанные недочеты в переводе текста, может быть, не так| существенны, как ошибки в переводе заглавия. Начнем с того, что и в : рукописи заглавия очень неясны, тем более что их три. Одно на титульном листе, краткое: «Хроника Могилева Трубницкого, регента Могилевской магдебургии». Второе на л. 2, гораздо более пространное: «Хроника города на Белой Руси Могилева. Собрана и писана рукой Александра Трубницкого, регента Могилевской магдебургии во второй половине XVIII в., а в первой половине XIX в. продолжена его сыном губернским секретарем Михаилом Трубницким. Настоящая рукопись с хроники упорядочена и сверена с оригиналом Николаем Гортынским, статским советником в Могилеве в 1876 г.» Наконец, на л. 6, непосредственно перед текстом хроники (на предыдущих листах изложено как бы вступление, в котором говорится, что собой представляет Могилев сейчас и лишь отчасти в прошлом), еще одно заглавие: «Выписки из рукописной хроники пана Трубницкого, касающейся событий, происходивших в городе Могилеве».

Поскольку, по данным Гортынского, хроника была переписана для него в 1822 г., а события, излагавшиеся в ней, заканчивались 1812 г., то непонятно, каким образом в число составителей этой хроники (см. заглавие на л. 2) попал М. Трубницкий, который только начал писать свой раздел с 1812 г. Ведь в Виленском списке о 1812 г. имеется лишь краткая запись, что началась война и что губернатор граф Толстой запретил жителям уезжать из города. Ввиду того что в Ленинградском списке имеется гораздо более пространная запись, ясно, что краткую писал не М. Трубницкий, т. е. вообще текста, писанного М. Трубницким, в Виленском списке вопреки заголовку нет.

Недоумение вызывает и другое место этого заголовка: «Хроника... Собрана и писана рукой Александра Трубницкого». В переводе слово «рукой» опущено и заголовок книги такой: «Хроника белорусского города Могилева. Собранная и писанная Александром Трубницким, регентом Могилевской магдебургии во второй половине XVIII в., а в первой половине XIX в. продолженная его сыном губернским секретарем Михаилом Трубницким. Переведена с польского подлинника Николаем Гортынским». В предисловии к своему труду (с. 5) Гортынский называет М. Трубницкого «потомком писателя», т. е., согласно предисловию переводчика, хроника была написана А. Трубницким, которому Гортынский, кстати, присвоил титул «регента Могилевского магистрата». Иначе говоря, он присвоил Александру звание, которым обладал Юрий Трубницкий, чего, надо полагать, никак не мог сделать Михаил Трубницкий. Гортынский, зная лишь о существовании А. Трубницкого, ничего не знал о его отце Юрии и имел очень

202

смутные представления о Сурте. Учитывая это, а также приписку на титульном листе, что копию упорядочил и сверил с оригиналом Н. Гортынский, можно почти с уверенностью сказать, что весь заголовок там составлен переводчиком. В заголовке же, находящемся непосредственно перед текстом и написанном, вероятнее всего, Михаилом Трубницким, сказано, что это «выписки» из хроники, написанной «паном Трубницким» (читай: Юрием Трубницким), т. е. что это часть произведения, написанная Юрием Трубницким.

Из сказанного следует, что хроника, которая почти сто лет числится произведением Александра и Михаила Трубницких, в действительности написана Т. Р. Суртой, Ю. Трубницким и лишь в небольшой мере А. и М. Трубницкими и еще кем-то, кто остался неизвестным (одна запись принадлежит И. Трубницкому). Александр и Михаил Трубниц-кие, хотя и очень много сделавшие, чтобы уберечь хронику от гибели, тем не менее являются в этом деле персонажами второстепенными.

В хронике главное внимание уделено обстановке в Могилеве или в местностях, находящихся вблизи этого города; как ни в каком другом источнике, здесь подробно изложено выступление коменданта Старого Быхова Синицкого против России и его разгром. Вместе с тем и Сурта и Ю. Трубницкий часто обращались к событиям, происходившим в России и Польше, причем Сурта уделял больше внимания России, порой сильно искажая факты, тогда как Трубницкий больше всего интересовался положением в Польше, а также на Украине (в связи с походом Карла XII на Украину). Наиболее существенные данные у обоих составителей относятся к обстановке в Могилеве и ближайших окрестностях в 1648—1667 и 1700 — 1708 гг. Кроме того, и Сурта, и Трубницкий немало писали о «знамениях», монстрах, неурожаях в связи с резким отклонением в погодных условиях и т. д.

«Записки» игумена Ореста

Второй летописью или хроникой, почти целиком посвященной событиям в Могилеве, являются так называемые «Записки игумена Ореста». К жанру «Записок», т. е. работ типа мемуаров или дневников, произведение игумена Ореста совершенно не подходит хотя бы потому, что в нем описываются события, происходившие на протяжении почти 500 лет. Название «Записки» появилось в результате недоразумения, но так и закрепилось за ним, хотя на самом деле это летопись города Могилева. В дальнейшем произведение игумена Ореста именуется «Записки», как принято в литературе.

«Записки» являются едва ли не последним по времени опытом создания истории одного города и последним опытом создания хроники в Белоруссии вообще. В данном произведении в хронологическом порядке изложены события, о которых составитель смог найти в разных источниках какие-либо сведения. Как и полагается средневековой работе, составитель не называет своих источников, не подвергает их критическому анализу, не пытается установить общую схему хода событий. Его отношение к описываемым событиям выражено предельно сдержанно, оценки им составитель почти никогда не дает,

203

его симпатии и антипатии почти никак не выражаются, но одно правило прослеживается всегда — не ощущается религиозной и национальной нетерпимости.

Заимствовав едва ли не большую часть своих данных из хроники Сурты — Трубницких, игумен тем не менее приводит в своей работе немало фактов, которые неизвестны по другим источникам. В этом в большой мере и заключается значение его труда как исторического источника.

Основная часть «Записок» напечатана в т. II «Археографического сборника документов» в 1867 г.⁶³ В издании «Археографический сборник» редакторы томов не указывались, но так как предисловия кем-то подписывались, то можно считать, что их авторы были составителями и редакторами томов. Вероятнее всего, редактором т. II был автор предисловия Ф. Г. Елеонский, преподаватель Литовской (православной) духовной семинарии в Вильно. Изучив рукопись, он отобрал и опубликовал наиболее существенную ее часть, отметив в примечаниях, из каких изданий игумен Орест заимствовал то или иное место, а если документ не был ранее напечатан, то сообщалось, где он находится (в библиотеке Могилевской семинарии, в архиве Могилевского магистрата). В некоторых случаях документы из рукописи были исключены, так как были настолько испорчены переписчиками, что их невозможно было правильно прочитать. В целом в т. II «Археографического сборника» помещена примерно половина текста рукописи.

М. О. Коялович, профессор Петербургской духовной академии, уроженец Западной Белоруссии, крайний националист, очень внимательно следивший за изданием материалов, касающихся Белоруссии, в своей рецензии на вышедшие т. I—IV «Археографического сборника» заявил, что, по его мнению, «Записки» игумена Ореста должны быть опубликованы полностью ^6?. Прочитав рецензию, лица, ведавшие изданием дальнейших томов «Археографического сборника», решили напечатать все, что было ранее опущено. Исключенный из «Записок» материал увидел свет в 1871 г.⁶⁴

Авторы предисловия к т. V «Археографического сборника» О. В. Щербицкий и А. П. Демьянович признали, что Елеонский, исключив при публикации ряд мест, допустил несомненную ошибку, которую они и исправляли. По мнению редакторов, наиболее существенными являются восемь исключенных отрывков: I) о происхождении названия «Белоруссия»; 2) о Головчинском сражении и вообще о войне со шведами; 3) жалоба православных жителей Речи Посполитой Петру I на католиков и последствия этой жалобы; 4) список членов Могилевского братства и настоятелей Могилевского Братского

^{=-=-=-=-=-=--==-=-=-}

⁶² «Записки» напечатаны в виде Приложения с отдельной нумерацией страниц (с. I— СЛ).

⁶³ ЖМНП, 1868, № 10, с. 224.

⁶⁴ АСД. Вильна, 1871, т. V. Отрывки из «Записок» помещены здесь не в виде Приложения, и нумерация страниц всего тома общая (с. 71 —130), но набраны они шрифтом более мелкого кегля, чем остальной текст. Редакторы ошиблись, отметив, что рецензия М. О. Кояловича напечатана в 1870 г., в то время как она вышла в свет в 1868 г.

204

монастыря со времени его основания; 5) о характере архиепископа Анастасия Братановского, тексты его духовного завещания и стихов на его кончину; 6) формулярный список могилевского архиепископа Варлаама Шишацкого и указания на законы, на основании которых он был лишен сана; 7) изгнание иезуитов из России; 8) нашествие французов в 1812 г. и встреча их в Вильно⁶⁵.

Ответы на вопросы о том, кто такой был игумен Орест, что собой представляют его «Записки», почему его труд носит название, не соответствующее содержанию, в какой-то мере дают рукописи «Записок». В настоящее время известны два их списка. Полный список находится в Рукописном отделе Библиотки Академии наук Литовской ССР в Вильнюсе (F. 19. 323) ⁶⁶, а сокращенный — в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (F. IV. 498).

При очень большом объеме сборника, в котором помещен полный список (почти тысяча страниц), «Записки» представляют собой собрание разнообразных материалов (документов и собственно «Записок»), написанных на разных языках (старобелорусском, польском, латинском; один документ дан на греческом с переводом на русский). Лично игуменом из этой массы материала была написана лишь очень небольшая часть. Полный список представляет собой рукопись в лист, бумага плотная, шероховатая, чернила и почерки разные. Переплет картонный. На корешке переплета наклейка с цифрами «300». На обороте переплета наклейка с надписью: «Рукописное отделение Виленской публичной библиотеки, № 300». Затем «300» зачеркнуто и написано «323».

На ненумерованной четвертушке листа в самом начале рукописи синим жирным карандашом (таким карандашом на разных листах рукописи сделаны многочисленные пометы; судя по содержанию, их автором был Елеонский) написано: «Сборник документов и исторические записки игумена Ореста. Приобретено после покойного профессора Могилевской семинарии Соколова». Тем же почерком и тем же карандашом в верхнем углу л. 1 написано: «Соколов умер 1866». Одно время С. И. Соколов был редактором «Могилевских губернских ведомостей» ⁶⁷. От момента поступления рукописи к Елеонскому (1866 г.) до выхода в свет т. II «Археографического сборника» (1867 г.) прошло менее двух лет.

В начале рукописи находится предисловие одного из настоятелей Могилевского Братского монастыря, фамилия и имя которого остались неизвестными (с. VIII). Это предисловие помещено в т. II «Археографического сборника» в подстрочном примечании.

Автор предисловия к т. II отметил, что «собранные акты, документы и записки разделены на два разряда». В первом разряде находятся документы экономические, т. е. такие, которые касаются материаль-

⁶⁵ АСД, т. V, с. XI.

⁶⁶ О том, что в Виленской публичной библиотеке хранится никем не заверенная копия «Записок», сообщал Е. Р. Романов (Романов Е. Р. Первоисточники для истории Могилевского края. Одесса, 1916, вып. 1, с. III).

⁶⁷ УлащикН. Н. Указ, соч., с. 155.

205

ной части, главным образом земельных владений монастыря. Этим документам, сказано далее, «сделана настолько подробная опись, что она может в случае чего заменить сам документ». Они находились в особом портфеле. В подстрочном примечании к этому месту сказано, что местонахождение портфеля в настоящее время неизвестно. В таком же портфеле находились и документы второго разряда — исторические. Из них, как считал автор предисловия, «важнее всего историко-хро-ыологические записки игумента Ореста, которому они возвращены по принадлежности» (с. X). Значит, оригинал был отослан игумену ⁶⁸. При таком положении возникают вопросы, в какой мере имеющаяся сейчас рукопись совпадает с оригиналом и по Вильнюсскому ли списку печатался текст? Первый вопрос при отсутствии оригинала решить невозможно, а чтобы ответить на второй, обратимся опять к рукописи.

В конце ее, на с. 967 (листы рукописи пронумерованы с обеих сторон) — запись: «В сем сборнике пронумерованных страниц девятьсот шестьдесят семь (967). Завед. Рукоп. отд. Гильтебрандт». В действительности страниц в рукописи больше, так как в начале (с. 3—6) находится предисловие, а на с. 9—19 оглавление.

Елеонский отметил, что в рукописи 967 страниц, т. е. не сообщил, как и Гильтебрандт, о наличии страниц с особой нумерацией в начале. В первой части (с. 1 —152) рукописи, пишет Елеонский, находятся исторические документы, а во второй (с. 199—205, 526—546) — «собственно записки в двух видах: сначала идут „разные записки", неизвестно кем составленные, а потом более обширные записки игумена Ореста» (с. VIII). Елеонский заявляет что «собственные записки» игумена «составлены главным образом на основании документов, напечатанных в „Белорусском архиве" ⁶⁹, летописи Могилева — Трубницкого, „Унии" — Баатыш-Каменского ⁷⁰ и отчасти на основании наблюдений самого игумена Ореста как очевидца» (с. IX—X). В конце рукописи помещены статистические данные о Могилеве на 1836 г. и исторические известия о Могилевской епархии до 1845 г. (с. XI).

На полях рукописи имеется много помет и поправок, как правило, они сделаны карандашом. Видимо, переписчик рукописи был привычен к правилам передачи текста на польском языке и поэтому писал со строчной буквы такие слова, как «бурмистры», «райцы», «лавники» и пр. Во всех этих случаях строчная буква заменена на прописную. В фамилии «Козюл» буквы «io» были заменены на «ё» (в польском языке звук «ё» передается буквами «io»; с. 225). Редактор часто исправлял букву «е» на «ять» (t). Нередко буквенное обозначение года переделано на цифровое, а в конце слов, если после согласной отсутствует

^{===-=-=-=-=-=-=-=--=--=}

⁶⁸ В 1916 г. Романов писал, что оригинал «Записок» был увезен из Могилева в Рязань одним из могилевских епископов, уроженцем Рязани, вместе с массой других источников (очевидно, тоже касавшихся Могилевщины). В Рязани после смерти епископа его собрание было распродано родственниками в «мелочные лавки», т. е. для использования в качестве оберточной бумаги (Романов Е. Р. Указ, соч., с. III).

¹⁶⁸ Имеется в виду издание «Белорусский архив древних грамот» (М., 1824).

⁷⁰ Имеется в виду работа Н. Н. Б антыш-Каме некого «Историческое известия о возникшей в Польше унии, с показанием начала и важнейших в продолжение оной, через два века приключений» (М., 1805; 2-е изд. Вильна, 1866).

206

знак «ъ», он добавлен. Иногда карандашом исправлены неправильно написанные слова, которые переписчику были непонятны. Так, в рукописи было написано «Петакгорский митрополит», исправлено на «Пятигорский» (с. 28), в рукописи было написано «государскую оборону», исправлено на «господарскую» (с. 37). Слова, написанные сокращенно под титлом («стого», «мца»), редактор исправлял на полные («святого», «месяца»).

Нередко слова или выражения вычеркнуты карандашом (например, очень резкие выражения Петра I). В отдельных местах дано пояснение, почему это сделано; в других на поле есть помета, что вычеркнутое следует печатать. Так случилось, например, с сообщением о Синицком, где вычеркнуты слова о его поведении после победы над сторонниками Сапег, а затем на поле написано «печатать» (с. 311). На той же странице имеется помета: «Справиться, где напечатано» — и ответ: «Бантыш-Каменский, Вильна 1866, с. 137». Иногда редактор исправлял белорусские слова на русские. Так, на с. 390 было слово «бервенья», исправлено на «бревна». Иногда на полях отмечалось, каким шрифтом следует набирать те или иные слова. Так, на с. 543 текст подчеркнут карандашом и на поле сделана помета «курсив»; в случаях, если встречался императорский титул, отмечалось, что следует набирать «обычным шрифтом» (видимо, корпусом). В общем, видны следы редакторской работы.

Судя по этим пометам, редактор готовил к печати текст по Вильнюсскому списку, но набор прямо по нему не осуществлялся. Громадную рукопись, материал из которой брался лишь частями, отправлять в типографию было неудобно. Очевидно, те места, которые редактор отмечал для печати, переписывались начисто и отправлялись в набор.

Редактор на с. 199—205 и 526—546 отметил, что собственно записки игумена находятся рукописи и что подобное раздробление произошло вследствие ошибки переписчика.

Нужно сказать, что Елеонский умело отбирал материал для публикации, так как исключенное им, а затем напечатанное в т. V «Археографического сборника» по значимости далеко уступает тому, что помещено в т. II.

В т. II помещены данные по истории Могилева и Могилевского края от времен легендарных до 1844 г. Датированные (не всегда верно) события начинаются с 1395 г., но содержат лишь относительно верные сообщения (в 1395 г. «литовский князь Александр-Витовт Кестутьевич с помощью огнестрельного оружия завоевал Витебск, Оршу, Мстиславль»; с. II). Гораздо более полные и достоверные записи следуют с 1578 г., после того как король Стефан Баторий пожаловал Могилеву привилей на большое магдебургское право. Для начала XVII в. пространные записи приведены о таких событиях, как восстание могилевских ремесленников в 1610 г., протест могилевцев в 1619 г. против приезда униатского архиепископа Кунцевича (с. Ill, VI— IX). Кратко и враждебно в отношении казаков описано нападение на город отрядов Матюши и Наливайко в 1595 г. (с. V). Почти мимоходом сказано о начале восстания под руководством Богдана Хмельницкого

207

на Украине в 1648 г., и ничего не говорится о распространении этого движения в Белоруссии (с. XI). Вместе с тем достаточно внимания уделено войне между Речью Посполитой и Русским государством в 1654—1667 гг.: разгрому армии Я- Радзивилла, приходу в Могилев К- Поклонского и истреблению им евреев, приходу русских и т. д. (с. XII—XXV). В дальнейшем больше всего места отведено Северной войне и обстановке в связи с этим в Могилеве (с. ХХХ1П—LXVI).

Очень красочно игумен описывает обстановку в Могилеве и губернии в 1812 г.: приход французов, отношение к этому различных слоев населения города, порядки, введенные оккупантами, и, наконец, их уход (с. LXXIX—LXXXVII). Важнейшим местом «Записок» о 1812 г. является сообщение о волнениях крестьян, не только отказавшихся выполнять повинности в пользу архиерейского дома и помещиков, но и полностью разгромивших принадлежавший архиерею Барсуковский фольварк (расхитили имевшееся там зерно, скот, птицу, а также водку и растительное масло) (с. LXXXIV—LXXXV).

Помещики и архиерей просили власти (разгромлен, видимо, был не один фольварк) прислать воинские команды, чтобы держать крестьян в повиновении, что едва ли было удовлетворено. Очень много внимания в «Записках» уделено архиепископу (православному могилевскому архиерею) Варлааму Шишацкому, присягнувшему Наполеону (с. LXXXVIII—XLVII).

«Записки» заканчиваются списком «братчиков» (членов братства), пожертвовавших Братскому монастырю дома, земли и пр. (с. XCIX— CI).

Печатая «Записки», Елеонский исключил те места, которые, по его мнению, казались неинтересными, кратко отмечая в подстрочных примечаниях, что было исключено и почему⁷¹. Так, говоря о Головчинском сражении, вернее о том, как русские войска двинулись

^{-===-=-=-==-===--=}

⁷¹ В числе прочего Елеонский вычеркнул пространную выписку о происхождении названия Белоруссия из работы польского автора XVI в. Шимона Старовольского. Эта работа написана на латинском языке и на том же языке напечатана в т. V «Археографического сборника» (с. 74—75). В рукописи она имеется и в оригинале и в переводе на русский. Ввиду того, что это место представляет несомненный интерес, даем часть его в переводе на русский язык: «Россия, смежная и подвластная Великому княжеству Литовскому, называется Белою частично потому, что жители белый цвет имеют и белую одежду в древние времена употребляли... частично от того, что долго под белым снегом [находится земля]... Но и природа там вообще белая — волки, медведи и зайцы белые, тоже и лисицы и домашние животные белые... Белоруссия есть страна весьма плодородная, изобилующая всеми вещами, к пище принадлежащими: рожью, пшеницей, ячменем, овсом, гречихой, горохом, коноплей, ярицей, просом, медом, хмелем, воском, скотом, рыбами, птицами, зверем... земля здесь прилежно обрабатывается, и поля везде или по натуральному плодородию, или по аккуратнейшему обрабатыванию довольно урожайны, а также она изобилует плодами и овощами садовыми и огородными и лугами, сады плодоносные имеет, в коих груш, яблок, слив, вишен довольно бывает, и скота всякого довольно в Белоруссии находится, а наиболее птиц диких и зверей лесных. В Белоруссии древнейший город Полоцк при реке Двине» (с. 533—534 рукописи). Если бы не упоминание о Полоцке, то можно было бы подумать, что все это сказано о какой-то неведомой стране, где белые медведи бродят в яблоневых садах. В целом же это свидетельствует о том, насколько туманными были представления о Белоруссии даже польских авторов XVI в.

208

из Могилева навстречу шведам к Головчину, Елеонский опустил часть текста, сделав такое примечание: «Затем следует рассказ о Головчинском сражении, не заключающий в себе никаких новых подробностей сравнительно со сведениями, сообщаемыми об этом событии Устря-ловым ⁷² и Голиковым⁷³, и поэтому опущенный нами»⁷⁴.

Далее было исключено место, в котором перечислялось, сколько-печеного хлеба давала в 1708 г. каждая сотня (район) Могилева,, причем в подстрочном примечании выражалось сомнение в достоверности приводимых в рукописи данных ⁷⁵. Исключен без всяких объяснений рассказ о разгроме Левенгаупта под Лесной, об угнетении православных католиками ⁷⁶, о первом разделе Речи Посполитой, о польском восстании под руководством Костюшки, об архиепископе Анастасии Братановском и ряд других.

Восполняя пропуски, редакторы т. V «Археографического сборника» напечатали в этом томе фантастические данные о начальной истории Белорусского Поднепровья (с. 71—72) ⁷⁷, о количестве хлеба, выдаваемого Могилевом шведам (с. 80), о разгроме Левенгаупта (с. 81 — 82), о падении Меншикова (с. 89—90), о празднованиях в Могилеве в связи с избранием на престол Станислава-Августа (с. 92—95), о польском восстании под руководством Костюшко (с. 97), о Анастасии Братановском (с. 98—104), еще раз о Варлааме Шишацком (с. 104—111).

После нескольких мелких заметок следует произведение, озаглавленное «Разные записки, касающиеся до Белорусской епархии и здешнего благочестия» (с. 120—124). В сущности, это еще одна хроника, в которой рассказывается о событиях, касающихся главным образом церковной жизни Могилева с 1526 по 1754 г. В подстрочном примечании к этой части редакторы отметили, что она составлена неизвестно кем в Спасском монастыре около 1755 г. Большая часть «Разных записок» приходится на годы, за которые ни в хронике Сурты — Трубницкого, ни у игумена Ореста ничего нет. Это дает основание предполагать, что данное произведение оригинальное и что, следовательно, в Могилеве жил и работал еще один летописец, кроме названных ранее. Поскольку записи даны за 128 лет, то они сделаны не по памяти (или не все по памяти); их автор располагал разными документами, тем более что в записи за 1594 г. говорится о «тестаменте» (завещании)

^===----====

⁷² Имеется в виду работа Н. Г. Устрялова «История царствования Петра Великого» (СПб., 1863. Т. IV),

⁷³ Имеется в виду работа И. И. Голикова «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России» (М., 1837. Т. II).

⁷⁴ АСД, т. II, с. LV.

⁷⁵ Там же, с. LVII.

⁷⁶ Материалы об угнетении православных католиками перепечатаны из работы Н. Н. Бантыш-Каменского «Исторические известия о возникшей в Польше унии». Еще больше из той же работы Н. Н. Бантыш-Каменского перепечатано в т. V «Археографического сборника» (с. 78, 84—88).

⁷⁷ В самом начале «Записок», помещенных в т. V «Археографического сборника», есть ряд подстрочных примечаний, сделанных игументом Орестом, в которых он дает ссылки на «Историю Малой России» (ч. I, гл. 1, с. 3). Работа под таким названием написана Д. Н. Бантыш-Каменским и вышла без указания автора в Москве в 1822 г. в трех томах и в 1830 г. в четырех томах, но в обоих изданиях сообщений, на которые ссылается игумен Орест, нет.

209

пана Ильинского, т. е. называется один из ранних источников летписца ⁷⁸. О том, в какой мере эта хроника имела «духовный» характер, говорит то, что из 49 записей только 7 не относятся к церковно-религиозным делам, среди них такие, как сообщение о даровании Могилеву магдебургского права, о том, как были отбиты от города войска Я. Радзивилла, об истреблении Поклонским евреев и др.

Вслед за «Запиской» приведен список киевских митрополитов (Петр Могила, Иосиф Горбацкий), могилевских архиереев, архимандритов (не полностью), затем «светских чиновных особ» — могилевских войтов, бурмистров, райцев, а затем дан синодик настоятелей Могилевского Братского монастыря. Заканчивается эта публикация сообщением старосты Могилевского Братского монастыря Фомы Оздоб-ного о пожаре в Могилеве в 1810 г. (с. 125—130).

В Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде находится краткий список «Записок», представляющий собой цельное произведение (F. IV. 498). Это рукопись в четвертку, писанная четким почерком середины XIX б. Всех листов 71. На последнем листе рукописи запись: «В сей рукописи нумерованных листов семьдесят один (71). Хр. Лопарев. 8 октября 1915 г.» X. Лопарев в то время был сотрудником Отдела рукописей, дата «1915» не обязательно означает, что рукопись поступила в библиотеку именно в том году; может быть, это произошло и значительно раньше.

В подстрочном примечании на первых трех листах помещены краткие сведения об игумене Оресте, представляющие собой некоторые добавления к данным, которые находятся в конце записи Могилевского настоятеля и которые помещены в т. II «Археографического сборника». Эта небольшая рукопись была предназначена для печати. Ряд страниц в ней с описанием «бунта» в Могилеве в 1610 г. перечеркнут карандашом, а на л. 1 имеется запись: «Запрещена 3-го декабря 1854 г. (Журн. № 49-й)». Поскольку в 1854 г. игумен Орест уже умер, а оригинал рукописи, вероятнее всего, находился у Соколова, то можно думать, что именно Соколов и пытался напечатать часть «Записок».

Рукопись, поступившая в Петербург, первоначально была озаглавлена «Историко-хронологические записки игумена Ореста», т. е. так же, как об этом сообщал настоятель. Однако кто-то исправил это заглавие на другое: «Исторические записки игумена Ореста». Первое заглавие (очевидно, автора) вполне соответствовало содержанию, второе, хотя и не отражало смысла так четко, как первое, тоже соответствовало содержанию, но после того как было отброшено и слово «исторические», заглавие потеряло смысл. Кто это сделал, остается неизвестным.

Мотивы запрета публикации неясны. Возможно, цензора напугало описание «бунта», тем более что продолжалась Крымская война. Во всяком случае, через 13 лет весь текст был напечатан, притом по благословению такого реакционера, как соратник М. Н. Муравьева И. П. Корнилов.

^{=====================}

⁷⁸ АСД, т. V, с. 121.

210

Начало рукописи, а также текста, помещенного в т. II «Археографического сборника», такое: «Лех (король польский, персонаж легендарный.— '. У.) правил в 551 году», а заканчивается рукопись описанием обстановки в Могилеве в 1660 г.

Несмотря на то что от смерти игумена Ореста (1850 г.) до появления его работы в печати (1867 г.) прошло только 17 лет, данные о его жизни, опубликованные редактором Елеонским, предельно скупы. и важнейшие факты его биографии неясны. Согласно формулярному списку, который был использован Елеонским, игумен Орест учился в Могилевской духовной семинарии. В 1803 г. он стал монахом, после чего до 1818 г. занимал в Могилевском архиерейском доме должности казначея, ризничего и эконома. Затем короткое время был игуменом монастырей Шкловского Воскресенского и Пустынского (г. Шклов расположен на Днепре недалеко от Могилева, Пустынский монастырь находится около Мстиславля). В 1820—1824 гг. Орест работал препо-давателем в разных учебных заведениях Полоцка. В 1827 г. он переведен в Могилевский Братский монастырь. Умер в Оршанском Богоявленском монастыре в 1850 г. Далее Елеонский сообщает то, что он услышал от жителей Могилева: в 1812 г. Орест вместе с могилевским архиепископом Варлаамом Шишацким присягнул Наполеону, в результате чего Шишацкий был лишен сана архиепископа и сослан в один из монастырей, а Орест в 1827 г. был заключен в Могилевский Братский монастырь «под строгий надзор на 10 лет». Елеонский предполагал, что игумен в это время, т. е. после 1827 г., и написал свой труд⁷⁹.

Кроме того, Елеонский отметил, что Орест был по своему времени человек образованный, отлично знавший языки греческий и латинский, и что посещавшие его люди утверждали, будто «стены его кельи были исписаны греческими и латинскими стихами», причем некоторые из них сочинил сам Орест⁸⁰.

Настоятель Могилевского Братского монастыря сообщил, что игумен Орест «воспитывался некогда в школах иезуитских и проходил довольно учебных должностей в разных местах Белоруссии» ⁸¹. Ни Елеонский, ни настоятель не сообщили, однако, в каком году родился игумен, какого был происхождения и какую имел фамилию. Неизвестным остается и то, где он находился в 1818—1820 и 1824—1827 гг.

Сообщая биографические данные об Оресте, Елеонский не отметил некоторые детали, имеющиеся в рукописи, но опущенные при публикации. Так, в печатном тексте сказано, что «священно- и церковнослужители, участвовавшие в таком же преступлении», хотя и подлежат наказанию, но, учитывая, что они действовали по примеру архиепископов, «оставить всех их в прежних званиях, предоставя Синоду для очищения совести их сделать своеобразное тому» (с. XCV—XCVI). В рукописи же об этом сказано более определенно: вместе с Варлаамом Шишацким присягу Наполеону принесли четыре члена Могилевской консистории, в том числе и «Могилевского архиепископского дома казначей, крестовый иеромонах Орест», отреченный за это от

^{=====================}

⁷⁹ АСД, т. II, с. X—XI.

⁸⁰ Там же, с. XI.

⁸¹ Там ж, с. X.

211

должности ⁸². Разница, конечно, невелика, но она наводит на размышления относительно возможных расхождений и в других местах. Ничего не сказал Елеонский и о том, что, по данным настоятеля, Орест учился в иезуитской школе и что, вероятнее всего, раньше был униатом.

Располагая такими скупыми сведениями относительно автора «Записок», видим в нем прежде всего человека для своего времени высокообразованного, старавшегося по возможности полнее представить историю родного ему края. Как лицо духовное, он прежде всего интересовался вопросами религии, не проявляя фанатизма. Более широкие вопросы — относительно жизни всей Белоруссии и тем более России — его интересовали мало; во всяком случае, в своей работе он уделил этому очень мало внимания. Как и Сурта, Орест из событий, связанных с национально-освободительной войной украинского и белорусского народов в середине XVII в., отметил лишь те, которые непосредственно касались Могилева. Как и другие авторы могилевских летописей и хроник Могилевского края, он отзывается о нападениях на Могилев Матюши и Наливайко крайне враждебно.

Если Орест стал монахом в 1803 г., то в это время ему было (весьма приблизительно, конечно) около 25 лет. Значит, его убеждения складывались в основном в конце XVIII в., когда Могилевщина уже находилась в составе России.

При всех неясностях относительно биографий составителей могилевских хроник и летописей, при краткости, а иногда и неверности содержавшихся в них данных нужно сказать, что ни один город Белоруссии не имеет такого богатого историографического наследства, как Могилев.

************************************************

Согласно утверждению Елеонского, «Записки» составлены главным образом на основании документов, помещенных в «Белорусском архиве», летописи Сурты — Трубницкого (Елеонский считал хронику Сурты — Трубницких произведением одного Трубницкого без указания его имени), «Унии» Н. Н. Бангыш-Каменского и отчасти исходя из наблюдений самого автора. «Белорусский архив» — издание, вышедшее в 1824 г.,— действительно был использован составителем «Записок», однако далеко не в такой мере, чтобы считаться основным источником (тем более что хронологически «Записки» охватывают период гораздо более широкий, чем «Белорусский архив»). Елеонский отметил, что игуменом были использованы документы, помещенные в «Белорусском архиве» под №11, 12, 14—21, 23, 27, 30, 32—35, 40 и 42, всего 19 номеров; перечисленные документы охватывают период с 1561 по 1672 г.

Из примечаний Елеонского следует, что составитель «Записок» будто бы переписывал или, во всяком случае, пересказывал грамоты, содержащиеся в «Белорусском архиве» («Сия грамота писана на рус-

^{=============================}

⁸² Рукописный отдел Библиотеки Академии наук Литовской ССР, F. 19.323, с. 834. Обращает на себя внимание тот факт, что от начала следствия (1813 г.) до вынесения приговора Синодом (1827 г.) прошло 14 лет.

212

ском старинном языке, напечатана в „Белорусском архиве" под № 12»,— пишет Елеонский). На самом же деле игумен Орест использовал материалы «Белорусского архива» иначе и, надо сказать, разумнее, чем это изобразил Елеонский: он переписывал в свои «Записки» только заголовки отобранных из «Белорусского архива» документов, лишь изредка прибавляя к заголовку отдельные слова от себя. Приводим в качестве примера два заголовка из «Белорусского архива» и «тексты» документов, помещенных в «Записках»:

«Белорусский архив»

«Грамота жалованная (подтвердительная) Сигизмунда III могилев-скому духовенству: о беспошлинном медоварении во время храмовых праздников, на основании прежних королевских привелегий, кои вместе с другими актами истреблены огнем при вторжении в Могилев казаков под предводительством Наливайки» (№ 27, с. 73).

«Грамота Сигизмунда, подтверждающая постановление могилев-ских граждан о поспольстве, или об избрании ими по праву магде-бургскому двенадцати особ из своего сословия для распоряжения общественною казною совместно с радою, или магистратом» (№ 23, с. 59).

«Записки» игумена Ореста

«1596 года дана привилегия жалованная подтвердительная Сигизмундом III могилев-скому духовенству о беспошлинном медоварении во время храмовых праздников, на основании прежних королевских привилегий, кои вместе с другими актами истреблены огнем при вторжении в Могилев казаков под предводительством Наливайки. Сия привилегия дана по прошению Моги-левской Спасской церкви протопопа Козьмы Романовича и всего могилевского духовенства» (с. V). В подстрочном примечании к документу Елеонский указал, что список его хранится в Могилевской семинарии. «1589 года дана Сигизмундом III привилегия, подтверждающая постановление моги-левских граждан о поспольстве, то есть об избрании ими по праву магдебургскому двенадцати особ из своего сословия для распоряжения общественною суммою совместно с радою, то есть магистратом. Оные 12 особ именовались посполитыми мещанами» (с, V).

Следовательно, хотя игумен действительно заимствовал немало данных из «Белорусского архива», но это было не переписывание находившихся там документов, а передача их сути.

Елеонский, публикуя «Записки» игумена Ореста, знал о хронике Сурты — Трубницких только по слухам и лишь отчасти по тем отрывкам, которые были напечатаны в «Могилевских губернских ведомостях». Игумен брал из «Белорусского архива» те сведения, которые представляли для него наибольший интерес, а вместе с тем помещал в свой труд немало материалов из других источников.

Игумен читал хронику Сурты — Трубницких, и не только те отрывки, которые печатались в «Могилевских губернских ведомостях», а, возможно, весь текст, причем в записи за 1681 г. он отметил, что сведения о страшной грозе, при которой было убито перуном (молнией) много скота, взяты им из «летописца» Трубницкого: «Сие происшествие случилось при бытности и в глазах летописца Трубницкого и других могилевских жителей» ⁸³. Как отмечалось выше, это происшествие произошло на глазах не у Трубницкого, а у Сурты, что может служить показателем того, что игумен тоже не держал в руках полного списка хроники, а лишь сокращенный, иначе он, наверное, не написал бы,

АСД, т. II, с. XXV.

213

что это взято им из хроники Трубницкого. Вместе с тем ясно, что хроника была ему известна. Основным доказательством этого служит то, что у игумена, как и в хронике, существует перерыв с 1709 по 1744 г. В хронике последняя запись за 1709 г. датирована 5 февраля, и говорится там о посылке делегации могилевцев в Воронеж к царю Петру, а затем следует запись за конец 1744 г.

В «Археографическом сборнике» начало сообщения, датированное 5 февраля, дословно совпадает с текстом хроники, но далее в хронике помещено сообщение о посылке в Воронеж представителей Оршанского повета, с которыми ездил белорусский епископ князь Четвер-тинский, а затем о том, что через Могилев проходил отряд смоленской шляхты. В «Записках» есть краткое сообщение об отправке послов в Воронеж (однако указания, что ездил и Четвертинский, нет), закапчивающееся известием, что послы получили от Петра грамоту, разрешающую «вновь строится». Затем помещено известие о второй грамоте, полученной также от Петра, к гетману Скоропадскому о свободном пропуске могилевцев на Украину (с. LXV). Следующее известие «Записок» относится к 15 июля 1740 г. (о закладке епископом Волчанским в Могилеве церкви св. Спаса) и несколько записей о разных происшествиях в Могилеве в 1745 г., но сообщения о конце Ващилы нет (с. LXVI—LXVII).

Такое совпадение (отсутствие сообщений за более чем 30 лет) не может быть случайностью. Вместе с тем местами в «Записках» отсутствуют сообщения, которые имеются в хронике, и наоборот. Очевидно, кроме материалов хроники, игумен использовал еще ряд источников, возможно устных сообщений, не говоря о том, что изложил собственные наблюдения. Как лицо духовное, притом интересующееся почти исключительно делами Могилева, игумен включал в свои «Записки» прежде всего данные, которые касались церковных дел (будучи много лет работником Могилевского архиерейского дома, он должен был хорошо знать церковные дела по своему служебному положению). Это не значит, правда, что его «Записки» посвящены главным образом религиозным вопросам, просто он уделял им больше внимания, чем Сурта — Трубницкие. Вместе с тем в «Записках» отсутствуют данные, которые в большом количестве находятся в тексте Юрия Трубницкого и касаются событий, происходивших за пределами Могилева,— в Польше, России. Нет в них и насмешливых замечаний в адрес русских, которые имеются в хронике. О некоторых расхождениях между хроникой и «Записками» свидетельствуют приводимые ниже примеры:

Хроника Сурты — Трубницкого

1633 г. По данным Сурты, могилевды утверждали, что православные церкви закрыты «по зависти униатов».

1654 г. Могилев сдался русским потому, что не мог выдержать осады.

1655 г. Сообщение о смерти гетмана Золотаренко.

То же, но слов «по зависти униатов» нет {с. X).

Причины сдачи опущены, но добавлено, что война началась из-за того, что правительство Речи Посполитой не хотело уничтожить унию {с. XII).

Нет,

214

Хроника Сурты — Трубницкого «Записки» игумена Ореста

1655 г. Константин Поклонский, ============= Евреи были истреблены за их коварство (с. черниговский попович, истребивший XIII—XIV).

могилевских евреев, был заурядным

разбойником.

1659 г. Ряд сообщений о ============= Нет.

войне с русскими и извещение об их

разгроме под Дяховичами.

1661 г. Ротмистр Сурин неожиданно === ==Сурин был приглашен на свадьбу Мещерским и

наехал па свадьбу русского князя захватил жениха в плен коварством (с. XX)

Мещерского и захватил его в плен

1665—1666 гг. Заключение . =============Нет.

Андрусовского перемирия.

Рассказ о польской королеве.

1670 г. Описание разных чудес============ То же с исключением некоторых

и непонятных происшествий. деталей (с. XXIV).

1684 г. Турки под Веной. Нет.

1692 г. Поход польских войск под Сучаву. ========Нет.

Война Франции с Турцией.

1695 г. Поход Петра I под Азов. ==================Нет.

1696 г. Поход Петра I под Азов; его письмо патриарху.= Нет.

Нет в «Записках» и ряда сообщений о начале Северной войны, которые имеются в хронике. Вместе с тем в хронике нет сообщений, имеющихся в «Записках» за 1672г., о полученных православными жителями Могилева привилеях на постройку церквей и о прибытии в Могилев иезуитов ⁸⁴. В некоторых случаях «Записки» уточняют данные, имеющиеся в хронике. Например, в хронике сказано, что в 1700 г., когда был хороший урожай, мерка ржи в Могилеве «продаваема была по 50 грошей» ⁸⁵, в «Записках» же, кроме того, отмечено, что мерка была «могилевской меры» ⁸⁶, в другом случае, когда цены в хронике указаны в злотых ⁸⁷, в «Записках» пояснено, сколько это означало в переводе на русские деньги ⁸⁸; в хронике сказано, что через Могилев проходили 12 хоругвей (вооруженных отрядов) ⁸⁹, а в «Записках» добавлено, что хоругви состояли из шляхты ⁹⁰⁾.

Третьим источником «Записок», согласно Елеоыскому, являлось исследование Н. Н. Бантыш-Каменского об унии. Эта работа, содержащая главным образом материалы об угнетении православных униатами и католиками, использована игуменом в небольшой степени. Больше всего таких документов помещено в т. V, и так как это просто перепечатка, притом не всегда высококачественная, то исключение их Елеонским было вполне оправдано. Выписки из работы Н. Н. Бантыш-Каменского только увеличивают размер публикации, притом за счет неправильно перепечатанных текстов из «Унии»,

Безусловно, кроме названных рукописных и печатных источников, игумен пользовался еще какими-то, вероятно, из архивов монастырей и магистрата. Всего явственнее это проявляется, когда он перечисляет

^{==================}

⁸⁴ Там же, с. XXIV—XXV.

⁸⁵ ПСРЛ, т. XXXV, с. 252.

⁸⁶ АСД, т. II, с. XXXIV.

⁸⁷ ПСРЛ, т. XXXV, с. 262.

⁸⁸ АСД, т. II, с. XLII.

⁸⁹ ПСРЛ, т. XXXV, с. 253.

⁹⁰ АСД, т. II, с. XXXV.

215

фамилии могилевских мещан, ставших в результате избиения русского гарнизона помещиками и дворянами. Список этих фамилий, очевидно, дан не по преданиям, а на основании письменного источника.

Наконец, последний источник — личные наблюдения. Много прожив, игумен много видел, однако его личные наблюдения отражены в «Записках» слабо; вероятнее всего, они касаются только событий 1812 г., но и записи за 1812 г. небогаты по содержанию. Из 18 страниц, которые находятся в т. II «Археографического сборника» и касаются 1812 г., больше всего места отведено делу архиепископа Шишацкого.

Если учесть дополнения, помещенные в т. V «Археографического сборника», то оказывается, что ненапечатанным из рукописи осталось совсем немного, и притом самое несущественное. Что касается точности передач и текста, то можно сказать, что расхождения между «полной» рукописью и печатным текстом имеются, но они очень немногочисленны и появились или в результате стилистической правки редактора, или, что кажется более вероятным, вследствие плохо проведенной корректуры (почти все виленские археографические издания той поры пестрят опечатками). Вместе с тем в «Археографическом сборнике» нет некоторых мелких сообщений, которые есть в Ленинградском списке. Так, в «Археографическом сборнике» отсутствуют предание о происхождении названия «Могилев» от разбойника «Могила» (л. 12—13 рукописи), ссылка на «Историю» Н. М. Карамзина, где сказано, что князь Свидригайло Любартович, властвуя в Витебске, овладел Оршей и Мстиславлем (л. 15). (Кстати, князя Свидригэйло Любартовича вообще не было; очевидно, здесь имелся в виду Свидригайло Ольгердович.)

В т. II «Археографического сборника» сказано, что король Казимир построил шесть церквей «в память спасения от утопления супруги своей Елены» (с. II). В действительности жену Казимира Ягайловича звали Елизаветой. В этом месте в «Археографическом сборнике» поставлен вопросительный знак ⁹^I. В рукописи имени королевы нет (л. 15). В рукописи сказано, что «с 1447 г. по присоединении (здесь, согласно рукописи, следует, что Казимир в 1447 г. присоединил Белоруссию и Литву к Польше.— Я. У.) польские короли начали титуловаться литовскими князьями, хотя же после сего и были в Литовском княжестве особые князья, но они были в зависимости от польских королей» (л. 16). В «Археографическом сборнике» этого нет. Возможно, редактор, видя, насколько в рукописи перепутаны данные, исключил их. В «Археографическом сборнике» отмечено, что грамота под № 11, помещенная в «Белорусском архиве», написана на «русском старинном языке» (с. III). В рукописи же сказано, что она написана на «латинском и русском языках» (л. 21 об.). В «Археографическом сборнике» указывается, что униатская Полоцкая епископия по приказу Николая I превращена в православную в 1839 г. (с. V), а по рукописи это произошло в 1833 г. (л. 28). В «Археографическом сборнике»

⁼⁼⁼⁼

⁹¹ Елена, дочь великого князя Ивана III Васильевича, была женой литовского великого князя Александра Казимировича.

216

напечатано, что в 1619 г., когда в Могилев ехал Кунцевич, «на валах. вокруг города и вежах расставили народ с оружием» (с. VII). В рукописи же об этом сказано: «и на вежах расставили народ с ратными»-(л. 36), т. е. текст там искажен.

Б рукописи местами ощущается воздействие польского правописания при передаче фамилий, тогда как в «Археографическом сборнике» этого нет. Уже упоминалось, что фамилия «Козёл» в рукописи написана как «Козюл»; в «Археографическом сборнике» — «Ярмоло Местцев» (с. VIII), а в рукописи — «Месцюв» (л. 37).

Учитывая, что игумен Орест учился у иезуитов, т. е. в то время,, когда польское влияние в Белоруссии было неизмеримо более сильным, чем в 60-е годы XIX в. (когда печатался «Археографический сборник»), можно думать, что воздействие польского языка в рукописи было более явственным и что редактор, готовя к печати текст «Записок», постарался это воздействие по возможности уменьшить. Поэтому есть основание предполагать, что особенности написания,, которые имеются в Ленинградском списке, ближе к оригиналу, чем напечатанный текст. Однако правка редактора не была настолько значительной, чтобы сколько-нибудь заметно изменить оригинал.

Написанные в конце 20-х и в 30-х годах XIX в. «Записки» представляют собой не историческое исследование, а хронику, вернее летопись. Здесь преобладает интерес составителя к церковно-религиозным вопросам, но, будучи игуменом православного монастыря, он (вопреки" правилам своего времени) проявил себя очень терпимым к другим религиям; во всяком случае, резких выпадов против инаковерующих у него нет.

Таким образом, игумен Орест был последним летописцем Белоруссии ^я2. Его труд имеет значение и как исторический источник, и как показатель состояния культуры и общественной мысли, и политических настроений, но не как историческое исследование. Кстати, вышедший вскоре после смерти игумена (в 1857 г.) первый опыт создания истории Белоруссии, который написан Турчиновичем ^эз, в научном отношении стоит не на много выше «Записок». Если к этому прибавить, что почти до самой революции трудов, специально посвященных истории Белоруссии, вышло считанное количество, то печальное состояние исторической науки Белоруссии видно более чем отчетливо.

В начале этой главы упоминалось не о двух могилевских хрониках, а о трех, причем третья названа анонимной 8⁴. Нет сомнения, что это отдельное произведение, включенное в «Записки» чисто механически. Добавим, что чуть ли не почасовая информация об осаде русскими войсками Старого Быхова служит основанием для предположения, что в Быховежил свой «летописец», делавший очень краткие записи. Итак, можно сказать, что в Могилеве — Быхове в XVIII в. работали четыре летописца (если считать всех Трубницких как одно лицо).

^{==========================}

⁸² Некоторые из записей Трубницких сделаны после смерти игумена Ореста, но это были случайные добавления к труду, созданному значительно раньше. Поэтому мы называем игумена Ореста последним летописцем Белоруссии.

⁹³ Турчанович О. В. Указ. соч.

⁹⁴ АСД, т. V, с. 217—230.

217

Витебская летопись Панцырного и Аверки

Витебск в письменных источниках (в Витебской летописи) впервые упоминается под 947 г.⁹⁵, вторично— под 1021 г. В 1021 г. это был уже значительный населенный пункт, который киевский князь Ярослав Владимирович уступил полоцкому князю Брячиславу Изяславичу ⁹⁶. С 1101 г. Витебск становится центром удельного княжества и в нем правят потомки Брячислава Изяславича. В 1320 г. Витебск с княжеством был отдан в виде вена за витебской княжной Марией Ярославной сыну литовского великого князя великому князю Ольгерду. С того времени и до 1772 г. Витебск находился в составе Великого княжества Литовского, позже Речи Посполитой в качестве великокняжеского, потом королевского города. В 1506 г. Витебск стал центром воеводства. В 1597 г. он получил магдебургское право, которого был лишен в 1623 г. в связи с убийством униатского архиепископа Иосафата Кунце-вича; в 1635 г. магдебургское право городу было возвращено. Находясь недалеко от границы с Россией, город часто страдал от военных действий, особенно значительный урон был нанесен ему во время войны 1654—1667 гг. и еще больше в Северную войну, когда его жители осуществляли бесконечные поставки на армию; в 1708 г. Витебск был сожжен почти целиком.

Расположенный на Западной Двине, т. е. на большой торговой дороге к Балтийскому морю, Витебск относительно быстро оправлялся от разорений, однако он никогда не занимал выдающегося положения ни в экономике, ни в культуре. Во второй половине XVIII в.— в период, когда Витебская летопись приобрела тот вид, который имеет сейчас,— в Витебске насчитывалось несколько больше 10 тыс. жителей и он был вторым по численности населения городом Белоруссии. Примерно столько же жителей было в нем и в середине XVII в.⁹⁷

Несмотря на древность этого города и на то, что он длительное время был столицей удельного княжества, никаких признаков ведения летописания до второй половины XVII в. не обнаружено. Лишь краткие записи Чарновских, включенные в Витебскую летопись, возможно, были сделаны в первой половине XVII в. Лехапись же Панцырного и Аверки создавалась примерно с середины XVII в. и был а" за кончен а в 1768 г.

Летопись Панцырного и Аверки хранится в Отделе рукописей Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина

^{==================}

^Sb В летописи Панцырного и Аверки говорится об основании Витебска киевской княгиней Ольгой в 974 г. (ПСРЛ, т. XXXII, с. 193), но так как эта княгиня умерла в 969 г., то Б. А. Рыбаков и Л. В. Алексеев предложили считать, что посещение произошло в 947 г., т. е. что переписчик по ошибке переставил цифры (Рыбаков Б. А., Аляксееу Л. В. Кал! быу заснаваны Вітебск.— Помнікі гісторііi культуры Беларусі, Мінск, 1971, №2, с. 12). В данном случае придерживаемся мнения указанных авторов.

⁹⁶ Это сообщение есть в Воскресенской летописи (ПСРЛ, т. VII, с. 328), Тверском сборнике (ПСРЛ, т. XV, с. 143), Московском своде конца XV в. (ПСРЛ, т. XXV, с. 374).

⁹⁷ Псторыя Беларускай ССР, т. i, с. 374.

218

в Ленинграде.IV.105). Рукопись в четвертку, бумага рыхлая, белая, с сильным желтоватым отгенком, боковые поля узкие, нижних и верхних полей нет. Переплет картонный, корешок кожаный, всех листов-39, На верхней части л. 39 об. запись той же рукой, какой писана вся рукопись: «Rok. 1775», затем еще раз: «1775» и потом два раза: «1776». В нижней части л. 39 запись: «В сей книге тридцать девять листов. Библиотекарь И. Бычков». Летопись написана на польском языке с примесью белорусского. Почерк везде одинаковый, буквы крупные, чернила светло-коричневые.

¹ Рукопись состоит из трех частей. Автором первой был Михаил Панцырный; второй—Ян Марковский, использовавший записи своего-деда, имя которого не указано; третью часть писали Гавриил Кириллович Аверко и его сын Стефан Гаврилович Аверко. Последний как бы. смонтировал труды своих предшественников — летом 1768 г. он переписал все в одну тетрадь и дописал конец-j

Судя по тому, что С. Г. Аверко писал себя и своего отца с отчеством, часто ссылался на «русский календарь», а в то же время Иосафата Кунцевича называл «блаженным», оба принадлежали к униатам. М.Панцырный, возможно, был православным. Все они, хотя и называли свой край Белой Русью и не были католиками, писали по-польски и читали книги главным образом на польском языке.

Летопись издана в переводе на русский язык А. П. Сапуновым в 1883 г.⁹⁸, в оригинале (на польском языке) напечатана Киевской археографической комиссией в 1888 г.^ЙЭ Киевская комиссия отметила, что С. Аверко включил в свою летопись краткие выписки из работ Мехов-ского, Кромера, Длугоша, Бельского и других польских хронистов. Редакция не оговорила своих правил публикации, но явно, хотя и не совсем последовательно, переделывала текст применительно к польской графике XIX в., ставя почти везде, где это требовалось, знаки смягчения над буквами н, с, ц (и, s, с) и носовое а (а.) вместо «он» в оригинале. Полностью в оригинале летопись напечатана в т. XXXII ПСРЛ (с. 193— 205).

Впервые в печати о существовании Витебской летописи сообщил в 1859 г. Константин Тышкевич ¹⁰⁰. В то время один из списков летописи находился в библиотеке графов Тышкевичей в Логойске (имение Тышкевичей, расположенное недалеко от Минска). Тышкевич писал, что сообщение о приезде Петра I в Витебск по дороге в Биржи на свидание с польским королем Августом II, а также о его приезде в Витебск на обратном пути, когда Петр направлялся в Смоленск, было помещено на л. 11 его рукописи. В списке, находящемся в Государственной Публичной библиотеке им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, это сообщение

^{========================}

⁹⁸ Летопись г. Витебска, списанная с рукописи М. Панцырного, 1760 г., Степаном Дверкою, с собственными и отца его прибавлениями.— В кн.: Витебская старина / Составил и издал А. Сапунов. Витебск, 1883. т. 1, с. 455—475.

^9В Сборник летописей, относящихся к истории Южной и Западной Руси, изданный Ко-миссиею для разбора древних актов. Киев, 1888, с. 213—236. В предисловии о Витебской летописи на с. XLVI—XLVIII.

¹⁰⁰ Tyszkiewicz К. Wiadomosс historyczna о zamkach horodyszczach і okopiskach starozyinych na Litwie i Rusi Litewskiej. Wilno, 1859, s. 162.

219

помещено на л. 14 об. Значит, в Ленинграде хранится не тот список, который был в Логойске.

Сапунов, очевидно, готовя к печати т. 1 «Витебской старины», в начале 80-х годов XIX в. запросил Тышкевича, имеется ли у него (у какого-то другого Тышкевича, так как К- Тышкевич к тому времени умер) рукопись, и получил отрицательный ответ ¹⁰¹.

Специальных работ, посвященных летописи Паыцырного и Дверки, нет, но Сапунов, издавая летопись, сделал палеографическое описание рукописи.

В летописи очень определенно сказано, какую часть писал тот или иной составитель, давая таким образом возможность уяснить, что собой представляли эти лица, так как данные, имеющиеся в самой летописи, слишком краткие.

По инвентарю 1641 г., одна из рыночных лавок в Витебске принадлежала Захару Павловичу Чарновскому, ему же принадлежали два дома на Богородицкой улице ¹⁰². По инвентарю 1667 г., на Узгорском предместье города был дом Петра Чарновского, а на Подвинской улице— дом Дмитрия Аверко¹⁰³. Располагая только такими данными, даже имея в дополнение свидетельство С. Г. Аверки, что все авторы летописи были витебскими мещанами, трудно судить, что они собой представляли хотя бы в материальном отношении (тем более неясно, были ли они в какой-то связи с теми, кто писал), но ясно, что это был народ зажиточный. Что касается Стефана Гавриловича Аверки, то о нем прямо сказано, что в 1764 г. он как житель Узгорской сотни должен был явиться на парад с собственным огнестрельным оружием ¹⁰⁴. Это тоже указывает на его принадлежность к зажиточной части населения.

Из людей, участвовавших в создании летописи, больше всего сделал М. Панцырный. Его часть летописи не только больше по объему, чем все последующие, вместе взятые (занимает 22 рукописных листа из общего объема в 39 листов), но и богаче по содержанию. Параллельно с Панцырным записи вел Ян Чарновский, продолжая записи, начатые его дедом. Записи Чарновских охватывают 1601 —1733 гг. Они предельно краткие и касаются исключительно Витебска. Записи за 1704—1757 гг. сделаны Гаврилом Кирилловичем Аверко, они очень немногочисленны и тоже касаются исключительно Витебска (включая появление кометы, которую видели в Витебске в 1704 г.), все остальное принадлежит Стефану Гавриловичу Аверке. С. Г. Аверко отмечает, что он переписал текст Панцырного в 1760 г. «слово в слово»; очевидно, то же было и с текстами других авторов. Аверко отмечает, что он переписал из книг как Панцырного, так и Чарновского. Однако если текст Панцырного действительно мог занимать книгу, хотя бы и небольшую, то текст Чарновского вмещается в 2,5 листа небольшого формата, т. е. назван книгой никак быть не может.

----------

101 Витебская старина, т. 1, с. 640.

¹⁰² Там же, с. 358.

¹⁰³ Там же, с. 372.

¹⁰⁴ ИЮМ. Витебск, 1889, т. XIX, с. 187.

220

М. Панцырный аттестован С. Г. Аверко как витебский мещанин, о Яне Чарновском сказано «пан», что было обычной формой вежливости. Очевидно, Чарновский тоже был мещанином, притом ничем не выдающимся, поскольку о нем больше ничего не говорится. Что касается Гавриила Кирилловича Аверки, то он занимал высокий пост: был бурмистром и «виделантвойтом» города, т. е. вторым (после войта) лицом в магистрате. Стефан Аверко, очевидно, не занимал такого поста, так как об этом ничего не сказано.

Судя по тому, что записи М. Панцырного закончены в 1709 г., можно думать, что он умер или в указанном году, или вскоре. Ян Чарнов-гский, переживший его, вел свои записи совершенно независимо от него. Одновременно с Я. Чарновским вел записи и Г. К.Аверко; по характеру они очень напоминают тексты Чарновского, однако по содержанию .не совпадают. Каким образом и когда тексты, написанные предшественниками, попали к С. Г. Аверко, неизвестно, так как, хотя Аверко отметил, что летопись Паннырного он переписал в январе 1760 г., но у кого была эта летопись в течение предыдущих 50 лет, не сообщил.

Часть летописи, написанная М. Панцырным, по своему характеру больше всего «летописная», т. е. события излагаются в ней в хронологической последовательности, и если этот порядок нарушается, то очень редко (вслед за 1323 г. следует 1307 г., после 1452 г. идет 1439 г., за 1453г. следует 1332 г.). Годовая запись, как правило, начинается с типически летописного «в лето» (Roku), и хотя события и у Панцырного редко даны в развернутом виде, но в общем не так кратко, как у других витебских летописцев.

В центре внимания Панцырного находится Витебск. Правда, он часто включает в свою летопись сообщения о событиях, происходивших далеко от этого города и имеющих к нему весьма отдаленное отношение, но подобные сообщения занимают совсем мало места. Период, когда витебские известия получили явный перевес над всеми другими, у Панцырного начинается с 1562 г. (сообщение о казаке Шугалее, который совершил много зла в Польше и Белой Руси).

Летопись М. Панцырного начинается с сообщения об основании Витебска киевской княгиней Ольгой в 974 г. В этой записи сказано, что Ольга, разгромив ятвягов и печенегов, переправилась через Западную Двину и заночевала на берегу этой реки. Место ночевки ей настолько понравилось, что она заложила там деревянный замок и назвала его от реки Витьбы Витебском, затем построила в Высоком замке каменную церковь святого Михаила, а в Нижнем — церковь Благовещения. Прожив в построенном городе два года, княгиня уехала в Киев.

В этой записи сразу бросаются в глаза те места, которые говорят о недостоверности летописи. Прежде всего, Ольги в 974 г. уже не было в живых (она умерла в 969 г.). Если принять предположение Б. А. Рыбакова и Л. В. Алексеева, что в дате имеется ошибка, т. е. что следует читать не 974, а 947, то окажется, что в том году Ольга еще не была христианкой, а следовательно, не могла строить церкви, тем более каменные; каменные строения на Руси того времени вообще не были известны. Наиболее невероятным показан путь княгини, которым она прибыла в Витебск, вернее, в место, где был заложен этот город:

221

Ольга оказалась в Витебске, возвращаясь в Киев из похода против ятвягов и печенегов.

Согласно Повести временных лет княгиня Ольга в 6455, т. е. в 947 г. ставила погосты по Мете и по Луге, а по Днепру перевесища ¹⁰⁵. Значит, учитывая предположение Б. А. Рыбакова и Л. В. Алексеева относительно ошибки в дате, Ольга была на месте, где был заложен Витебск, в том же году, в каком она находилась далее к северу, в Новгородской земле. Л.В.Алексеев предполагает, что поездка 947 г. была предпринята Ольгой для учреждения новых центров обложения, а так как на прямом пути из Киева в Новгород находилась Смоленская земля, в которой пункты сбора дани уже имелись, то Ольга двинулась с целью ставить погосты западнее этой земли и таким путем прошла по Западной Двине в той части, где сейчас находится Витебск¹⁰⁶. Если предположение Л. В. Алексеева, представляющееся перспективным, получит подтверждение, то сообщение Витебской летописи уточнит не только маршрут княгини Ольги 947 г., но и масштаб ее деятельности в целом.

Ясно, что М. Панцырный пользовался каким-то поздним источником, содержащим путаные данные относительно первых этапов существования Витебска. Учитывая ошибки того же рода в дальнейшем, можно думать, что подобные просчеты произошли вследствие неумения Панцырного читать буквы-цифры славянского алфавита, а также переводить даты «от сотворения мира» на даты «от рождества Христова».

Начав с сообщения об основании Витебска, Панцырный, видимо, не знал, как продолжить свою работу, и обратился к теме, всегда важной для летописца-христианина,— к христианизации народов, вернее, их правителей. Поэтому сообщения за 965—990 гг. посвящены крещению польского короля Метко (в летописи: Мечислава), венгерского короля Гейзы, княгини Ольги и князя Владимира Киевского.

Польский князь Метко, а за ним и вся Польша крестились в 965 г., в 980 г. крестился венгерский король Гейза, а за ним вся Венгрия, в 956 г. крестилась в Константинополе Ольга, а в 980 г.— Владимир в Корсуне. Конец сообщения о крещении Владимира неясен — сам ли Владимир крестился на следующий год вторично уже в Киеве, или он крестил там только киевлян. Под 895 г. сообщается, что по благословению папы Адриана Кирилл и Мефодий перевели греческие книги на славянский язык и что тогда же состоялась в Риме первая церковная служба на славянском языке. Однако в записях, непосредственно следующих за этой, сказано (со ссылкой на «русские кроники»), что книги были переведены на славянский язык в 896 г., а рассчитывая по-русски — в 6400 г. Значит, в этом случае Панцырный пользовался двумя источниками и, не сумев согласовать их, привел две даты, хотя и совсем близкие, причем перевод даты от «сотворения мира» на «христианское» летосчисление он произвел путем вычитания 5504 лет.

После сообщения о крещении Владимира и времени перевода греческих книг на славянский язык следует заголовок: «Из русских хро-

^---

¹⁰⁵ ПСРЛ, т. II, стб. 48—49.

¹⁰⁶ Алексеев Л. В. Смоленская земля в IX—XIII вв. М., 1980, с. 106.

222

ник». Под этой рубрикой числится только пять сообщений, причем лишь первые три были действительно взяты из русских летописей; они содержат сообщения о переводе книг на славянский язык (о чем уже упоминалось), затем под 1114 г. сообщается о смерти Владимира, «внука витебской княжны», и под 1162 г.— о пятидневном обратном течении Волхова.

Все три указанных события были датированы в русских летописях, безусловно, «от сотворения мира», а перевод на современное летосчисление произвел, вероятнее всего, сам Панцырный, причем в обоих случаях он ошибся на 99 лет: Владимир умер в 1015 г., а в летописях Лав-рентьевской и Ипатьевской сообщение о том, что Волхов пять дней тек «вспять», дано под 6571 г., т. е. под 1063 г.¹⁰⁷ Едва ли Панцырный имел эти летописи. Скорее можно предположить, что он пользовался какими-то краткими, притом случайными, выписками из них, иначе он заимствовал бы не три сообщения, а больше.

Что касается последующих двух известий, будто бы тоже основанных на «русских хрониках», то здесь явная ошибка, так как они касаются походов В. В. Голицына на Крым и датированы 1695 и 1697 гг., тогда как в действительности походы происходили в 1687 и 1689 гг. Вместе с тем важно отметить, что как Панцырный, так и Сурта проявили очень большой интерес к походам Голицына на Крым и завоеванию Азова Петром I. Все это происходило в эпоху напряженнейшей борьбы Речи Посполитой с Турцией и, естественно, сильно интересовало всех обитателей Восточной Европы и тем более летописцев. Походы Голицына происходили лет за 20 ранее предполагаемой смерти Панцырного, возможно в то время, когда Панцырный делал свои записи, но прочитать об этом «в русских хрониках» он не мог. Вероятнее всего, витебский летописец знал о походах по слухам (о Голицыне, например, сказано, что он получил от татар выкуп — несколько бочонков «шелегов»).

Следующий раздел озаглавлен: «Переписано из других хроник» (очевидно, это надо понимать так, что не из русских летописей). ДействителЪно, в разделе, излагающем события за 1171—1543 гг., автор постоянно перескакивает от страны к стране, от события к событию. Из этого можно заключить, что он использовал самые разные источники, не пытаясь даже свести их в какую-то систему.

Раздел начинается с записи о том, что княжна Евфросиния построила в 1171 г. в Полоцке каменную церковь святого Спаса; далее (1179г.) — что польский король Болеслав убил епископа Станислава; следующее (1199г.) — что крестоносцы отбили у турок Иерусалим; затем (1213 г.) — что император Фридрих Барбаросса утвердил ордена Доминиканцев и Францисканцев ^l⁰⁸. За 1211 г.— запись о появлении кометы, которую было видно 18 дней. Автор считал, что комета предсказывала скорый приход татар. Вслед за сообщением о комете идет запись за 1323 г., в которой сообщается об основании Вильно великим князем

^{------------------}

¹⁰⁷ ПСРЛ, т. I, стб. 163; т. II, стб. 152.

¹⁰⁸ И здесь почти все даты сдвинуты на сотню лет. Так, король Болеслав умер в 1081 г., Иерусалим взят крестоносцами в 1099 г., орден Доминиканцев утвержден в 1216г., а Фридрих Барбаросса умер (утонул) в 1190 г.

223

Гедимином. Эта запись местами отличается от известий, имеющихся в других белорусско-литовских летописях. Первое сообщение: волк, который выл на Турьей горе, у Панцырного не железный, как обычно, а только чрезвычайно большой. Однако самое существенное касается волхва Лиздейко, который так удачно разъяснил князю сон. В летописи сказано, что Гедимин не только щедро одарил волхва (в некоторых летописях Лиздейко назван «наивысшим литовским попом»), но и назвал его Радзивиллом. Важность последнего заключается в том, что это одно из очень редких указаний на то, что Панцырный пользовался одной из белорусско-литовских летописей, притом такой, которая нам сейчас неизвестна. Учитывая то место из «Литовской и Жмоитской Кройники», где сказано, что Новогрудок завоевал князь Ердивил или Радивил ¹⁰⁹, можно сказать, что Радзивиллы старались использовать летописи для прославления своего рода, «доделывая» недостающую им и так необходимую древность рода. Вместе с тем запись показывает,, что поиски составителей летописей и места, где летописи составлялись, должны вестись в собраниях Радзивиллов.

Следующее сообщение из истории Литвы и Белоруссии ошибочно, и ошибка тем более недопустима, что касается как раз Витебска. Под 1332 г. записано, что литовский великий князь Ольгерд в том году женился на тверской княжне Марии или Ульяне и что тверской князь дал Ольгерду в приданое Витебск. В заключение сказано, что Ульяна родила Ольгерду 12 сыновей и в 1345 г. построила в Витебске каменную церковь святого Духа. Подобной путаницы не содержит ни одна из известных летописей или хроник. (Ольгерд женился в 1320 г. на витебской княжне Марии Ярославне, за которой получил Витебск и все Витебское княжество; от нее у Ольгерда было шесть сыновей. После ее смерти Ольгерд женился вторично на тверской княжне Ульяне, которая тоже родила шесть сыновей, среди них Ягайло.)

Прочие сообщения летописи, касающиеся истории Великого княжества Литовского или отдельных его мест, тоже обычно путаные. Так, под 1415 г. следует сообщение о сожжении «за измену» митрополита Герасима и витебского старосты Цетивко. Митрополит Герасим был действительно сожжен, но не в 1415 г., а в 1433 г., причем летописи обычно осуждают князя Свидригайла, по чьему приказу был казнен митрополит, тогда как у Панцырного это объясняется изменой (объяснение, между прочим, совершенно правдоподобное). Кроме того, в других летописях нет упоминания о «витебском старосте». За известием о сожжении следует сообщение о казни Ольгердом пяти православных монахов, причем не указано, ни где, ни когда была совершена казнь. Поскольку легенда обычно указывает трех мучеников, то и в этом летопись Панцырного не сходится с остальными. Фантастично и сообщение за 1510 г., что царь Иван Васильевич «вымуровал», т. е. построил каменные стены, вокруг Смоленска. Реальны сообщения о том, что в 1387 г. Ягайло был крещен (но не сказано, как обычно, что он «принял крещение старого Рима») и что произошло объединение Польши с Литвой.

^{------------------------------}

¹⁰⁹ ПСРЛ, т. XXXII, с. 17—19.

224

Вот, в общем, и все, что содержится в летописи по истории Витебска и Великого княжества Литовского с 1211 по 1562 г. Все остальное действительно переписано из «разных хроник» и временами страдает большим количеством ошибок. За 1307 и 1376 гг. сообщается об Авиньонском пленении пап и их возвращении в Рим, за 1452 г.— о взятии турками Константинополя, за 1439 г.— о поездке во Флоренцию и о возвращении оттуда митрополита Исидора, о выступлении Мартина Лютера в 1523 г. и о захвате турками Венгрии. Весьма любопытно сообщение за 1495 г., в котором сказано, что португальский король Эммануил послал в Индию двух знающих астрономов (лиц «беглых в звездной науке»), послал морем на восход солнца Христофора, Колумба. «Впервые с помощью их разума,— сообщает летописец,— была найдена дорога в подземные края». В представлении Панцырного Христофор и Колумб — это два разных лица, притом нашедшие дорогу в «подземные кран», т. е. на противоположную сторону земного тара. Далее, хотя нет сообщения, что источник сведений летописца изменяется, характер известий становится совершенно иным: ошибки в хронологии делаются редкими и события, заносимые в летопись, перестают быть случайными. С этого года события помещены последовательно, год за годом; известия, заносимые в летопись, если и не относятся исключительно к Витебску, то в нее вписывается то, что очень близко касается его. Так, за 1563 г. сообщается, что царь Иван Васильевич взял Полоцк. В 1577 г. седмиградский воевода Стефан Баторий стал королем польским. В 1601 г. был страшный голод. В 1602 г. казаки во главе со своим предводителем Дубиной истребили витеблян («вырезали Витебск») за измену. В 1604 г. того же Дубину и 12 его старших помощников казнили в Витебске, на Заручайских Волотовках, причем троих посадили на кол.

Вообще, с начала XVII в. в летописи идут часто такие сообщения, которых в других источниках нет. За 1605 г., например, записано, что под Феллин (Фелич) ходил отряд витеблян в числе 500 человек под командованием витебского мещанина Мартина Лытки. Этот отряд захватил город, за что в 1606 г. Лытке было присвоено звание шляхтича, дана денежная награда и пожалована фамилия «Фелинский».

Не отражено в других источниках и выступление витеблян в 1614 г., когда их отряд был разбит русскими под Глазомичами, но в 1635г. витебляне взяли реванш: поддеревней Кашевичи они разгромили отряд русских, за что Витебску было возвращено магдебургское право.

Военные действия, происходившие в XVII в. между Речью Посполи-той и Русским государством, отражены в летописи в виде предельно кратких сообщений. За 1609 г. сообщается, что король Сигизмунд III подступил к Смоленску и на следующий год взял его (в действительности это произошло в 1611 г.— П. У.). В 1633 г. русские напали на Полоцк и полностью сожгли его, а в 1635 г. войска Шейна и «Прозора» (Прозоровского) были отбиты от Смоленска. В 1654 г. царь Алексей Михайлович занял все города в Литве и в Белой Руси, а в 1665 г. армия Хованского была разбита около Витебска. Отмечено также заключение мирных договоров между Россией и Речью Посполитой в 1619 и 1667 гг.

Как и Сурта, Панцырный называет Лжедмитрия царем, о котором

225

сказано только, что он в 1606 г. женился на «Сандомирянке Мнишек». Далее сообщается, что поляки, приехавшие в Москву вслед за «царем»» после убийства «Дмитрия» были изгнаны из Москвы с позором.

В промежутке между военными известиями передаются разные сообщения из витебской жизни: «Благословенный Иосафат» (Иосафат Кунцевич), отобрав у православных в Полоцке в 1620 г, собор святой Софии, приказал отремонтировать его, а за 1623 г. следует сообщение, что витебские мещане убили «благословенного», за что были покараны. В 1614 и 1629 гг. сгорели оба витебских замка, а в 1629 г. сгорела еще и соборная церковь, причем погибли очень большие богатства, однако, что именно сгорело, не сказано. В 1680 г. город сгорел целиком, сгорели четыре церкви, ратуша и лавки. Летописец также отмечал (в особенности это касается периода с 1677 по 1700 г.) разные неблагоприятные природные обстоятельства. Весной 1686 г. Западная Двина разлилась так широко, что затопила и снесла много домов. В 1694 г. выпал сильный град. В 1695 г. мороз побил урожай (но не сказано, когда случились заморозки), вследствие чего сильно поднялись цены на продукты. В том же году в мае выпал глубокий снег. В 1697 г. была сильная буря в Смоленске, в 1698 г. то же самое было в Витебске.

Среди этих чисто местных известий летопись сообщает о походах Петра на Азов, причем в 1695 г. после неудачной осады Петр будто бы возвращался в Москву через Витебск. За 1696 г. сообщается, что Азов взят. Летопись отмечает также избрания на престол и смерть королей польских.

Однако едва ли не самые интересные данные летописи касаются начала XVIII в. и, в частности, той обстановки, какая сложилась в связи с так называемой «домовой» или «сапежинской» войной, т. е. борьбой Сапег со шляхтой и поддерживавшими шляхту несколькими магнатскими фамилиями, но эти сведения местами путаные. Говоря о междоусобной войне, летопись отмечала лишь основные этапы, игнорируя детали, так как летописец знал об этом, вероятнее всего, по слухам. Война началась в 1700 г., когда Сапега, сын гетмана Великого княжества Литовского, сторонника шведов, разбил под Ошмянами войска Речи Посполитой, после чего в Вильно были расстреляны несколько князей Вишневецких, попавших в плен. Однако в битве под Олькениками (недалеко от Вильно) в ноябре 1700 г. Сапеги были разбиты силами Речи Посполитой, причем захваченного в плен сына Сапеги шляхта изрубила на месте. (В действительности против Сапег выступали не части Речи Посполитой, а отряды шляхты, поддержанные силами князей Вишневецких и Огинских.) 8 июля 1701 г., сообщает летопись, войска Речи Посполитой совместно с отрядами панов Потеев (противников Сапег.— Я. У.) разбили около Дубровно крестьянскую армию, причем было «побито» 18 700 человек (из текста неясно, было ли столько всех крестьян, участвовавших в битве, или столько было из них убито). В обоих случаях цифра настолько большая, что вызывает сомнение.

Еще более невероятно сообщение летописи, что в 1701 г. казаки «с нашим Юревичем» побили шведов в Головчине под Могилевом. Как известно, в 1701 г. шведов, да еще на востоке Белоруссии, не было.

226

Битва под Головчином произошла между русскими и шведами только в 1708 г.

Реально эти события совсем недавно осветил белорусский историк А. П. Грицкевич ¹¹⁰.

В Белорусском Поднепровье позиции Сапег были очень сильны: они владели там сильнейшей крепостью Белоруссии — Старым Быховом, им принадлежал ряд крупных имений, в их пользовании находилась Могилевская экономия (огромное государственное имение). Для борьбы с враждебной к ним шляхтой Сапеги создали вооруженные отряды из крестьян и казаков (можно думать, что среди казаков было много «показаковавших» крестьян.— Я. У.), среди крестьян же было много бояр, земян, выбранцев, т. е. тех, кто был обязан нести в пользу феодала воинскую повинность, иначе говоря умевших обращаться с оружием.

Выступления этих отрядов произошли в Оршанском повете, Дуброзенском графстве и ближайших к ним местах, позже распространились на район Головчина и Старого Быхова. Движение приобрело очень широкий размах: в нем приняли участие десятки тысяч крестьян, земян, выбранцев и других; оно было направлено против шляхты. Командовали этими силами Юревич и Бильдюкевич (очевидно, администраторы во владениях Сапег).

Борьба была очень упорной и велась с переменным успехом. В битве у Дубровно крестьяне потерпели поражение, потеряв убитыми 700 человек. В новой битве у того же Дубровно противник истребил еще 3 тыс. крестьян и тех, кто шел с ними. Однако в декабре 1701 г. крестьянские отряды окружили под Головчином 18 хоругвей шляхты и разгромили их. В конце концов Юревич потерпел поражение под Быхо-вом, и на этом, кажется, массовое движение крестьян прекратилось.

Следовательно, у Головчина были разбиты не шведы, а шляхта, в битвах у Дубровно крестьяне потеряли не 18 700 человек, а 3700 (цифра тоже условная). Юревич представлен летописцем не предводителем крестьян, а противником шведов, и вообще, о том, что движение носило антифеодальный характер, летопись не говорит. Кстати, и Могилевская хроника (Ю. Трубницкий), уделившая много внимания борьбе сторонников и противников Сапег, о характере борьбы умалчивает.

О ходе Северной войны сообщалось, что в июле 1700 г. король Август II разгромил шведов и занял Кокенгауз, шведы были разбиты . под Ригой казаками, но под Дерптом русские понесли поражение вследствие измены немца Адама Адамовича (!). Сверх того, летопись извещала, что витебская шляхта собралась на посполитое рушение у Черен, через Витебск прошло 17 тыс. русского войска на стругах (Западной Двиной), к Орше прибыл русский полковник и витебляне встречали русские войска, которым дали «десять стосов хлеба».

19 февраля 1701 г. в Витебске был царь Петр, откуда поехал в Биржи, а 14 марта того же года вторично был в Витебске на обратном

^{-----------------------}

¹¹⁰ Грыцкев1ч А. П. Князі Caпeгі i сяляне. Аб сялянскдм руху у Беларусі у пачатку XVIII ст.—Лі-аратура і мастацтва, Мінск, 1982, №4, с, 16.

227

пути из Бирж. В мае полковник Каменецкий провез на стругах массу пороха и около тысячи солдат. 24 июня саксонцы, взорвав замок, ушли из Кокенгауза, а с ними ушли и русские части; в ноябре шведы отобрали у русских Дюнамюнде.

Относительно пространно, во всяком случае гораздо больше, чем: обычно, сказано об экономических санкциях, предпринятых королем Августом II в отношении витеблян. Первоначально сообщается, что-королевский комиссар Рыбинский приехал в Витебск, чтобы собрать с витеблян те суммы, которые они должны были рижанам. В мае тот же комиссар приехал вторично в сопровождении тысячи саксонских рейтаров. Очевидно, пребывание этого отряда было для города очень тяжелым, так как летописец в этом случае отрешается от своего бесстрастного стиля и сообщает, как тяжело было жителям переносить грабежи и своеволие саксонцев. Рыбинский забрал у витебских купцов 64 тыс. талеров деньгами в счет уплаты долгов рижским купцам, а кроме того,, нагрузил 40 стругов пенькой и 15 коноплей (видимо, семенами конопли). Стоимость всего этого летописец исчислил в сумме около 100 тыс. талеров. Взамен взятого король освободил витеблян от всяких податей на семь лет.

За 1702 г. сообщения связаны почти исключительно с войной, причем война идет где-то далеко от Витебска и сообщения о ней краткие и глухие: в 1702 г. шведский король занял Вильно, где шведы перебили массу горожан, в Кракове шведы сожгли дворец, а Торунь вообще был уничтожен.

За 1703 г. летописец сообщает главным образом о движении русских воинских частей в районе Витебска. Через Витебск прошел отряд полковника Протопопова с 20 тыс. человек, второй отряд русских в 70 тыс. человек прошел через Оршу. Вскоре через Витебск прошел обоз в 1500 возов с порохом и ядрами, затем 8 тыс. (!) орудий, провезли лопаты и бердыши. В дополнение к этим тревожным вестям прибавилось знамение: 26 марта были видны одновременно три солнца.

За 1704 г. имеется сообщение о взятии Нарвы русскими. В том же году в Витебске была видна комета, через Витебск опять проходили русские части, а также пан Богдан Корсак с двумя полковниками проводили три полка смоленской шляхты.

За 1705 г. все записи касаются только движения русских воинских частей: в январе пришли части под командованием Б. П. Шереметева и разместились по мещанским домам, в мае крупные части двигались к Полоцку, на стругах везли военное снаряжение, генерал Баур захватил у шведов ряд городов в Прибалтике, в Витебске был царь Петр.

За 1706 г. сообщается, что царь Петр повел армию из Могилева в Белую церковь и что русские оставили Гродно, потопив при отступлении в Немане орудия, ядра и порох.

За 1707 г. летописец сделал 10 записей, за 1708 г.— 11 записей. За 1707 г. краткие записи о событиях в Быхове — об измене русским Синицкого и его разгроме, но это очень подробно изложено в хронике Ю. Трубницкого, и Панцырный ничего к его сообщениям не прибавил. Почти все остальные сведения касаются поборов денежных сумм и продуктов, выданных городом. Несмотря на то что король Август II

228

освободил город от всяких податей на семь лет, в 1707 г. войска Великого княжества Литовского истребовали от города много и денег и продуктов, значительными были поставки на русскую армию, но 12 июля 1708 г. все русские части ушли из Витебска и прибыли в Черею.

Наиболее трагическое сообщение приходится на 28 сентября 1708 г., когда отряд казаков и калмыков под командованием капитана Соловьева сжег город. А. П. Сапунов объясняет это тем, что витебские жители тайно поддерживали короля Станислава Лещинского и шведов ^т. Далее опять следует сообщение о разных поборах.

Заключительные записи М. Панцырного датированы январем 1709г.. За этот год сделаны две записи, касающиеся солнца: 7 января были видны на западе три солнца, а 19 января — на небе два столба, а в середине солнце.

Часть летописи, написанная Чарновским, очень невелика по объему. Все содержащиеся в ней записи предельно кратки, и почти все касаются непосредственно событий, происходивших в Витебске. Хронологически эти записи относятся к 1601 —1733 гг. Все известия, содержащиеся в части, которая написана Чарновским (за исключением 1733), имеются у Панцырного, но у Чарновского они еще короче, в них отсутствуют некоторые детали, сообщаемые Панцырным. Вместе с тем у Чарновского даты событий нередко сдвинуты на год, таким образом показывая, что он пользовался не тем календарным стилем, которым пользовался Панцырный. (Витебск, по летописи, был занят русскими войсками не в 1654 г., а в 1653 г.) В общем же, при крайне незначительном объеме части, написанной Чарновским, такие ошибки тоже малочисленны. Кроме известий, касающихся непосредственно Витебска, Чарновский сообщал, что в 1606 г. был «рокош», но даже не сказано, где он был. В 1607 г. к Москве шел «царь Димитрий» (очевидно, второй самозванец).

Последний раздел летописи принадлежит Дверкам, отцу и сыну, С 1710 по 1757 г. записи сделаны Гавриилом Кирилловичем Аверковсе остальное Стефаном Гавриловичем Аверко (он умер в 1759 г.). Записи Гавриила Аверки размещаются на одном листе (л. 24 об.— 25} и охватывают период с 1704 г. по 1757 г. За это время летописец сделал 11 записей. Можно предположить, что старший Аверко делал записи по своим наблюдениям или по своим воспоминаниям только начиная с 1736 г., так как лишь с этого времени записи более или менее постоянны, тем более что за весь предыдущий период имеются только два сообщения: за 1704 и 1710 гг., причем 1704 г. вклинился между 1736 и 1752 гг. Из И сообщений Гавриила Аверки пять касаются пожаров в Витебске, два — постройки церквей, два — эпидемий и эпизоотии, одно — о появившейся комете. Самым удивительным в части Гавриила Аверки является то, что в ней нет ни слова о Северной войне.

Стефан Аверко, закончив переписывание текстов, доставшихся ему от предшественников, сделал такое вступление к части, которую написал сам: «До сего времени история писана благородным его милости паном Гавриилом Кирилловичем Аверко, витебским бурмистром и

^{-------------------------------------------}

¹¹¹ Витебская старина, т. I, с. 581.

229

ландвойтом. Переписана его сыном Стефаном Гавриловичем Аверко в году господнем 1768 в месяце июле 13 дня по русскому календарю. А здесь опять наступает история, выписанная из разных читанных Стефаном Гавриловичем Аверко, который, прочитав, как в какой книге напечатано, так и вписал здесь в 1768 году». Однако С. Г. Аверко после выписок из работ разных авторов в самом конце летописи поместил списки членов магистрата, избранных после получения Витебском магдебургского права, затем список воевод, а также список умерших виднейших жителей города. Этому разделу тоже предшествует небольшое введение: «Здесь ниже находятся иные дела. Здесь вписаны имена и фамилии тех, кто был избран впервые после получения Витебском магдебургии в 1597 г. 17 марта».

И в самом деле, в заключительной части перечислены члены магистрата, включая войта, ландвойта, бурмистров, райцев и лавников, избранных в 1597 г. Далее следует указание, сколько и кому должен Витебск, и затем перечислены витебские воеводы начиная с 1516 г. Аверко отмечает, что он вписал в свою летопись всех воевод, о ком смог собрать данные, но о пяти у него сведений не оказалось. Среди перечисленных в летописи многие умершие носили фамилию Аверко.

В общем, только этот раздел работы С. Г. Аверко и представляет интерес, тогда как выписки из сочинений разных авторов даже не приведены ни в какую систему (начинаются эти записи с 1211 г., за которым следует 1515 г., потом 1416 г., за ним 1240 г., потом 1150 г. и т. д.).

Выписки сделаны из работ Длугоша, Кромера, Бельского, Гербур-та, Ваповского, Пясецкого, Приемского, Каховского, Квяткевича, Кояловича, Шатца. Этот список вызывает недоумение: в нем нет некоторых произведений, знакомство с которыми, казалось бы, было необходимым. Прежде всего это касается хроники М. Стрыйковского, некоторые известия которого о Витебске основаны на личных впечатлениях. Затем нет упоминания о работе Гваньини, прожившего в Витебске много лет и уделившего в своих работах этому городу какое-то внимание. Кроме упомянутой легенды о Лиздейко, никаких намеков на знакомство с белорусско-литовскими летописями нет. Не заметно также, чтобы кто-либо из авторов читал Синопсис или украинские летописи.

Записи С. Г. Аверко о составе магистрата, витебских воеводах, датах смерти видных витебских мещан, вероятнее всего, основаны на документах магистратского архива, записи Чарновского и в особенности Панцырного базируются в самой основной части на личных наблюдениях или на рассказах очевидцев. Как обычно в то время, цифровые данные, приводимые в летописи, малодостоверны, говоря точнее, они сильно преувеличены. Вместе с тем в части, написанной Панцырным, содержатся уникальные данные из истории Витебска за XVII — XVIII вв.

Витебская летопись явилась результатом труда ряда лиц, витеблян по месту жительства, мещан по социальному положению. Все они были для своего времени людьми образованными, начитанными, знавшими

230

(возможно, не все) латинский, польский и русский языки, все они старались изложить историю своего города или хотя бы какой-то ее части, но значимость труда каждого была различной. Едва ли не меньше всех сделал С. Г. Аверко, главной заслугой которого является сведение воедино работ предшественников. Наибольшее значение имеет часть, написанная М. Панцырным.

Слуцкие хроники и летописи

Третьим белорусским городом, в котором велись летописи и хроники, в том числе городские, был Слуцк. Слуцк впервые упоминается в летописи под 1116 г., когда его захватил минский князь Глеб Всеславич у Владимира Мономаха¹¹². С 1160 г. Слуцк стал столицей удельного-княжества¹¹²; в 20—30-е годы XIV в. он вошел в состав Великого княжества Литовского, но и городом и княжеством еще долго владели потомки Слуцких князей (Рюриковичи Туровской линии, последний князь из них — Юрий упоминается в 1387 г.) ¹¹³. В 1395 г. литовский великий князь Витовт передал города Копыль, находящийся недалеко от Слуцка, а затем Слуцк с княжеством князю Владимиру Ольгердови-чу, старшему сыну Ольгерда Гедиминовича, выведя его из Киева. Сын Владимира Александр (Олелько) стал родоначальником новой княжеской Слуцкой династии — Олельковичей — Слуцких. Во владении Олельковичей Слуцк находился до 1612 г., когда перешел к Радзивиллам, которым с некоторыми перерывами он принадлежал до 1832 г. С 1832 по 1846 г. Слуцком владел князь Витгенштейн, у которого город, выкупило государство.

Уже в XIII—XIV вв. Слуцк был известен как значительный центр ремесла и торговли. Магдебургское право, полученное городом в. 1441 г., служит показателем его высокого развития. Будучи владением крупнейших феодалов Белоруссии, Слуцк стал экономическим, политическим и культурным центром князей Олельковичей — Слуцких. После перехода к Радзивиллам Слуцк утерял первенствующее политическое, а отчасти и культурное значение в пользу «столицы» Радзивиллов — Несвижа, продолжая оставаться важнейшим экономическим и военным центром Радзивиллов. .

С 1581 г. в Слуцке существовали при дворе Олельковичей школа и типография, в 1586 г. были открыты братская школа и типография, в-1617 г. создана гимназия (кальвинская), первая в Белоруссии средняя школа. В XVI в. ряд молодых людей из Слуцка (очевидно, после окончания гимназии) обучались в университетах Кенигсберга и Инголыптадта ¹¹⁵. У владельцев города и в Троицком монастыре, расположенном-на южной окраине Слуцка, имелась масса рукописей и печатных книг.

Однако Слуцк не смог сохранить свои культурные богатства. А. Ельский, помещик Минской губ. и автор статей по различным вопро,-

---------------

1¹² ПСРЛ, т. II, стб. 282.

¹¹³ Грицкевич А. П. Слуцк: Историко-экономический очерк. 2-е изд. Минск, 197(7, с. 5—6.

¹¹⁴ Там же, с. И. W Там же, с. 11—12.

231

сам истории и культуры Белоруссии, в 1890 г. писал, что в Слуцке почти не осталось рукописей, так как они сгорели в 1655 г., а рукописи, сохранившиеся от пожара, после 1863 г. были вывезены в Вильно. Ксендз Антон Мошинский сообщил Ельскому, что ранее в Слуцке были богатые собрания (однако конкретно, что там было и куда девалось, не сказано; очевидно, ксендз тоже знал об этом в самых общих чертах), а сейчас ничего нет. Вместе с тем в Слуцке в 1882 г. имелось очень богатое собрание чрезвычайно редких книг. При евангелическом соборе находилась библиотека, в которой были собраны издания, напечатанные в Любче, Ракове, Слуцке, Несвиже, Остроге, Бресте, Заблудове, Евье, Упите, Супрасли, Кнышине, Луцке, Минске, Вильно, Кейданах, Почаеве и других местах. Были там и документы слуцкого магистрата .за 1655 г., материалы о сожжении атеиста Лыщинского и пр. Ю. Бер-гель, собравший эту редкостную коллекцию книг, умер в 1885 г. в Варшаве, и его библиотеку купил краковский букинист Игель ¹¹⁶.

Относительно летописи, получившей название Слуцкой (иначе Уваровской) и напечатанной в т. XVII и XXXV ПСРЛ, сказано выше. Здесь же речь будет идти о хронике, которая озаглавлена «Издиариу-ша города Слуцка» («Из дневника города Слуцка»), в которой содержится описание двукратной неудачной осады города русскими войсками в сентябре 1655 г. Это произведение написано на польском языке и находится в составе одной из «Тэк» (громадные рукописные книги, в которых помещены документы по истории как Польши, так и Речи Посполитой в целом. «Тэки» были сделаны по заказу историографа Польши Адама Нарушевича во второй половине XVIII в.). «Тэка», содержащая слуцкий «Диариуш», находится в библиотеке Чарторый-ских в Кракове (Специальный отдел, № 148, л. 529—534).

В период, о котором говорится в «Диариуше», Слуцк принадлежал Богуславу Радзивиллу и, видимо, в то время, когда с него делалась копия для Нарушевича, оригинал хранился в Слуцке или в Несвиже, где находились архиз Радзивиллов и их библиотека.

«Диариуш» начинается с перечисления мер, которые были приняты магистратом для обеспечения населения продуктами в ожидании начала осады. Очевидно, этому разделу предшествовал другой, в котором сообщалось, откуда или хотя бы с какой стороны пришли русские войска.

Буквально «Диариуш» начинается так: «Во время осады русскими происходила городская сессия (заседание магистрата.— Н, У.), на которой было постановлено продавать провиант нужному (т. е. своему.— Я. У.) населению таким образом: на день 8 корцев ржи¹¹⁷,

^{------------------------}

¹¹⁶ Jetski A. Wzmianka о Mbliotece s. p. Juliana Biergiela pastorza w Slucku.— Biblioteka Warszawska, 1890, N 1, s. 26—27; N 2, s. 222—223, 226.

¹¹⁷ Корец — мера сыпучих мер. По изысканиям К. В. Скурата, корец ровнялся примерно 101 литру (Скурат К- У. Даушя беларусшя меры. Мшск, 1974, с. 62—64). Однако в данном случае корец не мог содержать 101 литр, так как сделать дневной нормой на семью 800 литров ржи явно было невозможно. Еще в середине XVII в. в Белоруссии, как и во всем Великом княжестве Литовском, размеры были индивидуальны. Исходя из текста хроники, нельзя определить, какого размера был корец в Слуцке, но нужно думать, что он не превышал одного литра.

232

предупреждая при этом, что продавать хлеб следует только слуцким мещанам, но ни в коем случае ни наехавшим в город шляхтичам и их челяди, ни солдатам, ни копылянам (жителям города Копыдя, которые тоже укрылись в Слуцке.— Н. У.), ни крестьянам, ни евреям, так как все они должны были иметь собственные запасы».

Город в то время (как, впрочем, и позже) был расположен на обоих берегах реки Случи и делился на Старый город (на правом берегу), в котором находились Верхний и Нижний замки, и Новый город (на левом берегу); кроме того, на правом берегу, к востоку от города, находился православный Троицкий монастырь.

Перед приходом русских губернатор города приказал насыпать вокруг него вал. Его насыпали днем и ночью, и к приходу войск А. Н. Трубецкого укрепление было готово. 2 сентября (по н. ст.) четыре полка русской армии с большим количеством артиллерии под командованием князя Трубецкого подошли с южной стороны к Слуцку, к Троицкому монастырю. Защитники города встретили русских орудийной пальбой, на что русские ответили огнем из ружей. Русская армия выжгла окрестные селения и ночью «подняла крик», но на приступ не пошла. 3 сентября русские начали артиллерийский обстрел, на что город отвечал огнем из своих орудий. Когда рассвело, горожане увидели, что русское войско окружило Слуцк со всех сторон; сам Трубецкой в это время находился в деревне Мысливщине. Эта кампания закончилась б сентября, когда русская армия, сняв осаду, двинулась к Несвижу, который и был взят.

Вторично армия Трубецкого совместно с отрядом казаков в 5 тыс. человек во главе с В. Н. Золотаренко (братом наказного атамана) вторично подошла к Слуцку. Перестрелка из орудий и на этот раз не отличалась интенсивностью. Трубецкой предложил жителям и командованию сдаться, но, получив отказ, не рискнул на более энергичные меры. 30 сентября русская армия двинулась к деревне Козловичи. Несколько городских хоругвей выступило вслед уходящим русским частям. Однако они не решились завязать бой.

«Диариуш» создан вскоре после прекращения военных действий, писал его, вероятнее всего, кто-то из слуцких мещан. Так как автор «Диариуша» пользовался новым календарем, то можно предположить, что он был католиком. В общем же, среди массы документов, которые имеются о войне 1654—1667 гг., слуцкий «Диариуш» дает краткое, но отчетливое представление об одном из эпизодов многолетней войны на территории Белоруссии между Россией и Речью Посполитой в середине XVII в.

В 1867 г. П. А. Гильтебрандт и А. Л. Миротворцев, работая в архиве Радзивиллов в Несвиже, обнаружили «маленький отрывок из Слуцкой летописи начала XV в. в латинской транскрипции XVIII в.» Вот этот отрывок: «И зараз кнегиня град около града заложила и низина рое-наты ся и подвышаты ся почела и в коротком часе великое мнозство людзи славных, годных, можных, верных и зычливых мирян намно-жило ся на мешканье, и тиснути ся почали взглядом покою от неприя-

8 Н Н. Улащик

233

телев наступавших. Тая ж кнегиня церковь соборную Пресвятое Богородицы на Высоком городе названы дытынец зачавшы и скончыла року 1409» ¹¹⁸-¹¹⁹.

Оба археографа, обнаружив белорусский текст, написанный латиницей, переписали его и напечатали гражданским русским шрифтом, не оговорив, как обычно, по каким правилам это было сделано. При двойной переделке шрифтов текст Гильтебрандта и Миротворцева должен несколько отличаться от оригинала, но можно думать, что отступления не получились столь значительными, чтобы разница между оригиналом и изданным в 1867 г. текстом была существенной. При чтении приведенного отрывка в глаза бросается слово «людзи». В оригинале (кириллицей) оно не могло быть так написано, поскольку «дзеканье» для белорусской письменности XV—XVI вв. неизвестно. Впрочем, возможно, что в том отрывке, который читали Гильтебрандт и Миротворцев, было написано иначе, слово же «людзи» получилось в результате опечатки. Затем, едва ли в оригинале было написано «ровнаты», «подвышаты». Очевидно, в рукописи на конце этих слов в латинской транскрипции стояла буква «у», которая в белорусской письменности XVIII в., писанной латиницей, читалась и как «ы», и как «и». Следовательно, эти слова, вероятнее всего, следовало читать как «ровнати», «подвышати».

Гильтебрандт и Миротворцев, очевидно учитывая дату, показывающую, что строительство слуцкого детинца было окончено в 1409 г., принимают эту дату. То же делает и исследователь истории Слуцка А. П. Грицкевич ¹²°. Однако анализ текста заставляет усомниться в этой дате, т. е. что запись была осуществлена в 1409 г. В отрывке сообщается, что в Слуцке был заложен «град около града». Следовательно, к тому времени, когда началось описанное в летописи строительство «града», один «град» уже существовал. Вероятнее всего, это было историческое ядро города — «Высокий город», в котором позже построили соборную церковь Пресвятой Богородицы. Поскольку в Слуцке в XVI в. имелись Верхний и Нижний замки, притом это были самые древние части Слуцка, сообщение летописи не вызывает сомнений. Соответствует действительности и сообщение, что при постройке «града при граде» (очевидно, Нижнего замка) пришлось «низина ровнаты и подвышаты», так как Слуцк расположен на ровной низкой местности и его укрепления построены на искусственно насыпанных возвышениях. Для Белоруссии это не было исключением: Радошковичский, Лидский, Борисовский ¹²¹ и ряд других замков были построены точно так же. Значит, и эта часть отрывка не вызывает сомнения.

Однако даты, приведенные здесь, сомнительны. В 1409 г. (когда строили «град») Слуцк принадлежал Владимиру Ольгердовичу (год смерти этого князя неизвестен) или его сыну Александру — Олельку только в течение 14 лет. Олелько в 1409 г. был, очевидно, еще подрост-

-----------------------

^118-119 _АСД_- Вильна, 1867, т. I, с. VII.

¹²⁰Грицкевич А. П. Частновладельческие города Белоруссии в XVI—XVIII вв. Минск, 1975, с. 203.

¹²¹ Чантурия В. А. История архитектуры Белоруссии: Дооктябрьский период. Минск, 1969, с. 31, 35 и др.

234

ком, так как женился (на дочери великого князя московского Василия Дмитриевича Анастасии) в 1417 г.¹²³, что, следовательно, произошло уже после постройки как «града», так и церкви. Княгиня, которая организовала строительство замка и церкви, была, очевидно, вдовой (иначе, почему распоряжался в городе не князь, а княгиня!), притом женщиной властной, умевшей защитить свои владения. Поскольку Александр Владимирович (Олелько) в 1409 г. еще не был женат, то княгиней, руководившей строительными рботами в Слуцке, могла быть только его мать.

Если же обратимся не к началу XV в., а к началу XVI в., то увидим, что данные летописи во многом увязываются с обстановкой того времени. В начале XVI в. Слуцком и княжеством управляла вдова Семена Михайловича Слуцкого, умершего в 1503 г.,— Анастасия, дочь князя Мстиславского. Это она сумела организовать оборону города как против татар, часто нападавших в начале XVI в. на Слуцк, так и против князя Михаила Глинского, пытавшегося взять город в 1508 г.

Поэтому утверждение летописи, что в Слуцк устремлялось «мноз-ство» людей «можных» (богатых, сильных), «взглядом покою от неприя-телев наступавших», полностью согласуется с предыдущей частью.

Вместе с тем некоторые места не согласуются со всем сказанным. Так, в Слуцке в начале XVI в. не только были оба замка (Верхний и Нижний), но город перекинулся и на другую сторону реки Случи, и поэтому считать, что «град» был построен при княгине Анастасии и по ее распоряжению, нет оснований.

В летописи, написанной на языке, на котором писаны белорусско-литовские летописи XVI в., встречаются архаизмы, ведущие, может быть, даже не в начало XV в., а в более ранний период. В особенности это касается терминов, обозначающих укрепленную и наиболее старую часть города. В Слуцкой летописи эта часть называется или «дытынец» (детинец), или «град». В летописях примерно с середины XV в. твердо установились термины «замок» для детинца и «место» для собственно города, той части, которая в русских источниках называется «посад», слово «град» если и встречается, то в виде исключения.

Летопись сообщает также о постройке в том же 1409 г. церкви Пресвятой Богородицы. Ряд авторов утверждает, что такая церковь была построена именно в 1409 г., однако все эти сообщения основаны на том же приведенном выше отрывке ¹²³. Детализируя это сообщение, архимандрит Николай отметил, что «замковая Успенская церковь в память победы над татарами» была построена в 1409 г. князьями Олелькови-чами ¹³⁴. Это уже почти фантастическое сообщение хотя бы потому, что в 1409 г. князей Олельковичей не существовало, так как их родона-

¹²² Boniecki A. Poczgt rodow w Wielkiemksie_stwie Litewskim wXV—XVI wieku. War-szawa, 1887, s. 316.

¹²³ Тр. Минского губернского статистического комитета: Историко-статистическое описание девяти уездов Минской губернии. Минск, 1870, вып. 1, с. 233.

¹²⁴ Николай, архимандрит. Историко-статистическое описание Минской епархии. СПб., 1864, с. 188. Эта же версия повторена затем Д. 3. Щендриком и А. П. Сапуновым {Россия. Полное географическое описание нашего отечества. СПб., 1905, т. IX. Верхнее Поднепровье и Белоруссия, с. 528).

8* 235

чальник князь Александр — Олелько (как уже указывалось) еще не был женат и не имел детей, которые и начали называться Олельковичами. Кроме того, о победе над татарами в начале XV в. у Слуцка (а именно в честь этой победы должна быть построена церковь) неизвестно. Зато о наличии замковой церкви в начале XVI в. имеются вполне определенные данные. В хронике Быховца сказано, что в 1502 г. князь Семен Михайлович Слуцкий прибыл в свой «град». Взглянув из замка, из церкви святого Юрия, за речку Случь, князь увидел татар, скакавших по улицам «места» ^1аб. «Замок» — это и есть «дытынец» Слуцкой летописи. Если князь Семен смотрел из церкви святого Юрия, то, значит, в 1502 г. в замке должны были находиться по крайней мере две церкви (святого Юрия и Богородицы).

В целом представляется, что в Слуцке (возможно, как раз при церкви Богородицы) в начале XV в., а может быть и гораздо раньше, были сделаны записи о событиях, которые затем, в начале XVI в., были включены в летопись, отчасти сохранив архаический язык более ранней эпохи, а вместе с тем перенеся обстановку начала XVI в. на сто-лет назад. Возможно, и то, что в летописи при ее переписывании вместо «1509» было поставлено «1409».

Из-за краткости сохранившегося текста нельзя определить, был ли это отрывок из летописи, посвященной специально городу Слуцку, что представляется сомнительным, или это фрагмент произведения, излагавший в основном историю князей Слуцких, что.кажется гораздо более вероятным. Однако, поскольку имеющийся текст касается лишь города, отнесем эту летопись к городским.

При всех неясностях очевидно, что Слуцк в течение длительного времени был городом, где составлялись летописи или «Диариуши», и, пожалуй, можно не сомневаться, что исторических произведений, в которых излагалась история города и княжества, было гораздо больше, чем мы знаем сейчас. Двести лет Слуцк был столицей одного из самых крупных, богатых и культурных княжеств Белоруссии, в котором была собрана масса культурных ценностей, владельцы которых до самого конца (последняя княжна Слуцкая, жена Радзивилла, умерла в 1617 г.) оставались православными и числились покровителями «русской» веры и народности.

Городские хроники и летописи составляют для Белоруссии специальный вид летописания; это один из видов культурного наследия, оставленного белорусскому народу его предками-горожанам и

^{------------------}

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 56 / 76 7 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]

#
29.08.2019254 Кб5Україна і Європейський світ 2011.doc
#
01.05.202563 Кб0УКРАЇНА У ПЕРІОД ЗАГОСТРЕННЯ КРИЗИ РАДЯНСЬКОЇ С...doc
#
10.07.201970 Кб7Українська мова семінар.doc
#
16.11.2019105 Кб11Українська мова.docx
#
25.12.2018162 Кб33Українська ф__лософ__я.doc
#
01.05.20252 Мб2УЛАЩИК Введение в БЛЛ.doc
#
18.11.2019416 Кб2УММ для сем зан укр.doc
#
01.05.2025166 Кб1УМПС_тест_(1).doc
#
19.03.201524 Кб55Універсали ЦР їх зміст та історичне значення.docx
#
07.03.201642 Кб11УНМТ.docx
#
12.07.201937 Кб1УП-МІД2011-СОФ_КЦП-01.docx