Раздел четвертый

Ржаное поле

Ржаное поле! Вот оно, светло-желтое, прокален-

ное солнцем, зыбко-отзывчивое даже малому ветер-

ку, с подсушенными колосьями, уже изливающими

запах хлеба. Чудесное и волнующее это зрелище!

Подует ветер, и колосья тихо зашелестят неведомо о

чем. Кажется, набежавший ветер тронул струны

ржаных стеблей, и зазвучала дивная музыка поля.

Порыв ветра — и через все поле покатилась волна с

золотым отливом, то красноватой рябью, а то темно-

желтая, почти коричневая. Волна пробегает до конца,

и крайние колосья низко кланяются придорожной

траве, наклоняются и снова поднимаются. Рожь под

ветром ходит плавно, будто кто-то без конца приче-

сывает ее огромным гребнем, и все поле колышется,

словно переливается громадное полотнище янтарно

го шелка.

Колосья, поднявшиеся кверху, отяжелели, молча-

ливо ждут того часа, когда появятся в поле машины.

В давние времена, когда хлеб жали серпами и была

эта работа самой трудной, самой изнурительной из всех

крестьянских работ, пору жатвы называли страдой -

от слова «страдать». И теперь бытует это слово, одна-

ко стерся, забылся изначальный его смысл. Много

забот и тревог бывает у земледельца, прежде чем ко-

лосок станет хлебом и золотые потоки зерна польют-

ся в бункеры уборочных машин.

(173 слова)

Выздоровление

Между тем барышня стала выздоравливать. Вла-

димира давно не видно было в доме Гаврилы Гаври-

ловича: он был напуган обыкновенным приемом. Ре-

шили послать за ним и объявить неожиданное счас-

тье: согласие на брак. Но каково же было изумление

ненарадовских помещиков, когда в ответ на их при-

глашение получили они от него полусумасшедшее

письмо! Он объявлял им, что ноги его не будет в их

доме, и просил забыть о несчастном, для которого смерть

остается единственной надеждой. Через несколько

дней они узнали, что Владимир уехал в армию. Это

было в 1812 году.

Долго не смели объявить об этом выздоравли-

вающей Маше. Она никогда не упоминала о Влади-

мире и через несколько месяцев, нашедши его имя

в числе отличившихся и тяжело раненных под Бо-

родином, упала в обморок. Все боялись, чтоб горячка

не повторилась, однако, слава богу, обморок не повто-

рился.

Другая печаль ее посетила: Гаврила Гаврилович

скончался, оставя ее наследницей всего имения. Но

наследство не утешало ее; она искренно разделяла

горестное состояние бедной Прасковьи Петровны и

клялась никогда с ней не расставаться. Обе они оста-

вили Ненарадово, место печальных воспоминаний, и

поехали жить в другое поместье.

(По А. С. Пушкину.)

(173 слова)

На пароходе

Я снова посудником на пароходе «Пермь», белом,

как лебедь, просторном и быстром. Теперь я «черный»

посудник, или «кухонный мужик», моя обязанность —

помогать поварам.

Буфетчик, круглый и надутый спесью, лыс, как мяч.

Заложив руки за спину, он целые дни ходит по палу-

бе. В буфете красуется его жена, дама лет сорока, кра-

сивая, но напудренная до того, что со щек ее осыпает-

ся пудра на ярко-белое платье.

В кухне воеводит дорогой повар Иван Иванович,

по прозвищу Медвежонок, маленький, полный, с яст-

ребиным носом. Он — щеголь, носит крахмальные во-

ротнички, ежедневно бреется, темные усы его подкру-

чены кверху. В свободные минуты он беспрерывно их

беспокоит, поправляя печеным красным пальцем.

Самый интересный человек на пароходе — коче-

гар Яков Шумов, широкогрудый мужик, с курносым

плоским лицом, точно лопата. Он ловко играет в кар-

ты и удивляет своим обжорством.

Как голодная собака, он постоянно отирается око-

ло кухни, выпрашивая куски мяса, а по вечерам пьет

чай с Медвежонком и рассказывает про себя удиви-

тельные небылицы.

(По М. Горькому.)

(150 слов)

Ассоль

Был утренний час, и туман еще не рассеялся. В

«ем едва были видны очертания огромного корабля,

береговой ветер лениво теребил паруса, но, наконец,

он усилился и развернул их. Все на корабле было

белым, кроме парусов из яркого алого шёлка.

Ассоль сидела у окна и читала, но вдруг она заме-

тила на синей морской глади белый корабль с алыми

парусами. Она вздрогнула, замерла, потом резко вско-

чила и побежала к морю. Сердце ее билось сильно-

сильно. Временами то крыша, то забор скрывали от

нее алые паруса. Тогда Ассоль торопилась миновать

препятствие и снова увидеть корабль, боясь, чтобы он

не исчез, как призрак. Мужчины, женщины и дети

деревни — все мчались к берегу кто в чем был. Ско-

ро у воды образовалась толпа, и в эту толпу стреми-

тельно вбежала Ассоль. Все смолкли, со страхом ото-

шли от нее, и она осталась одна, растерянная, счастли-

вая, беспомощно протянув руки к высокому кораблю.

От корабля отделилась лодка, полная загорелых

гребцов. Среди них стоял тот, кого, как ей казалось,

она знала с детства.

(По А. Грину.)

(160 слов)

В станице

В неоглядно знойных облаках пыли, задыхаясь,

потонули станичные сады, улицы, хаты, плетни, и

лишь остро выглядывают верхушки пирамидальных

тополей.

Отовсюду многоголосо несется говор, гул, собачий

лай, лошадиное ржание. Как будто невиданный улей,

потерявший матку, разноголосо-растерянно гудит не-

стройным больным гудом.

Только пенисто-клокочущую реку холодной горной

воды, что кипуче несется за станицей, не в силах по-

крыть удушливые облака. Вдали за рекой синеющи-

ми громадами загораживают полнеба горы.

Удивленно плавают в сверкающем зное, прислу-

шиваясь, рыжие степные разбойники-коршуны, пово-

рачивая кривые носы, я ничего не могут разобрать.

Вокруг ветряков с возрастающим гомоном все

шире растекается людское море: седобородые мужи-

ки, бабы с измученными лицами; ребятишки шныря-

ют между ногами. И все это тонет в громадной, все

заливающей массе солдат. В рваных гимнастерках, в

вылинявших ситцевых и холщовых рубахах, в чер-

кесках, иные до пояса голые, и по бронзово-мускулис-

тому телу накрест пулеметные ленты. Нестройно, как

попало, глядят во все стороны над головами темно-во-

роненые штыки, а потемнелые от старости ветряки с

удивлением смотрят: никогда еще не было такого.

(По А. С. Серафимовичу.)

(154 слова)

Венеция

В Италии, где каждый старинный город незабыва-

ем, Венеция занимает особое место. Царица Адриати-

ки, как издавна принято ее называть, необыкновенна,

не похожа ни на один город на Земле. Это целый мир

света, музыки, красок, растворенных в голубоватой

дымке влажного воздуха, мир великого искусства.

Город, расположенный на северо-западном берегу

Адриатического моря на ста восемнадцати островах,

изрезан сетью многочисленных каналов, через которые

перекинуты сотни горбатых мостиков. Узкие пешеход-

ные улочки выходят на крошечные площади и, подоб-

но быстрым потокам, стекаются к главному обществен-

ному центру — площади Сан-Марко. Сюда ведет и

главная водная дорога, разделяющая город, — Боль-

шой канал, который причудливо изгибается в виде ог-

ромной буквы «S».

Уникальные природные условия предопределили

особенности венецианской архитектуры. Большинство

зданий строили на сваях, поэтому в них нет камен-

ных сводов — здесь применялись более легкие дере-

вянные покрытия. Прекрасна панорама венецианских

дворцов, открывающаяся по обеим сторонам Большо-

го канала: асимметричные, с маленькими внутренни-

ми двориками, с ажурными беломраморными плете-

ниями, мягкими красками отштукатуренных стен, они

принадлежат разным эпохам, но соседствуют друг с

другом в живописном единстве.

(Из энциклопедии.)

(160 слов)

В пути

Все мое внимание было обращено на верстовые

столбы, которые я замечал издалека, и на облака, прежде

рассыпанные по небосклону, которые, приняв злове-

щие черные тени, теперь собирались в одну большую

мрачную тучу.

До ближайшей деревни оставалось еще верст де-

сять, а большая темно-лиловая туча, взявшаяся бог знает

откуда, без малейшего ветра, быстро подвигалась к нам.

Солнце, еще не скрытое облаками, ярко освещало ее

мрачную фигуру и серые полосы, которые от нее идут

до самого горизонта. Мне становится жутко, и я чув-

ствую, как кровь быстрее обращается в моих жилах.

Вся окрестность вдруг изменяется и начинает при-

нимать мрачный характер. Вот задрожала осиновая

роща, листья становятся какого-то бело-мутного цве-

та, шумят и вертятся. Макушки больших берез начи-

нают раскачиваться, и пучки сухой траву летят через

дорогу. Края кожаного фартука, которым мы застег-

нулись, начинают подниматься, пропуская к нам по-

рывы влажного ветра. Молния вспыхивает как будто

в самой бричке. В ту же секунду над самой головой

раздается величественный гул, который, как будто под-

нимаясь все выше и выше, постепенно усиливается и

переходит в оглушительный треск.

(По Л. Н. Толстому.)

(166 слов)

В походе

За придорожным кустарником поднимался сме-

шанный лес. С левой стороны время от времени та-

инственно поблёскивала чёрная вода. Мы ждали

только тропинки, чтобы устремиться по ней вглубь

леса и узнать, что там. И вот, наконец, тропинка по-

явилась.

Не успели мы сделать по ней двухсот шагов, как

заливистое злое тявканье чересчур маленькой собачон-

ки остановило нас. Невдалеке стояла не что иное, как

изба лесника.

Лесник пригласил нас в дом и хотел распорядить-

ся, как, нам показалось, насчет стола, но мы сказали,

что нам ничего не нужно и что мы свернули с боль-

шой дороги единственно только затем, чтобы узнать,

что за вода блестит между деревьями.

Вода начиналась шагах в пятидесяти от порога, но

гораздо ниже его, так как дом стоял на бугре. Старый

дощаник, на который мы сели, был настолько легким,

что под тяжестью четырёх человек погрузился в воду

по самые края. Необыкновенной красоты озеро окру-

жало нас. Темно-зеленые дубы и липы, которыми плот-

но заросли озёрные берега, четко отражались в непод-

вижной воде. Редкие и ясные, словно звёзды, покои-

лись на воде прохладные цветы белых лилий, резко

оттенённые чернотой озёрного зеркала, что мы замеча-

ли их обыкновенно издали.

(По В. А. Солоухину.)

(1ТО слов)

«Не пой, красавица, при мне»

14 марта 1828 года в Петербург приезжает Грибое-

дов, автор знаменитой, к тому времени уже широко из-

вестной комедии «Горе от ума», и привозит с собой текст

мирного договора с Персией, заключение которого при-

несло ему славу блестящего дипломата. Вместе с дого-

вором он привозит и фрагменты нового сочинения —

трагедии «Грузинская ночь», которые читает петербург-

ским и московским знакомым и друзьям. В течение

своего около трехмесячного пребывания в Петербурге

Грибоедов часто видится с Пушкиным, знакомится с

Мицкевичем, польским поэтом-романтиком, и Глинкой,

основоположником русской национальной оперы.

Вот тут, в атмосфере дружеского обмена мыслями

и чувствами людей пушкинского круга, и возникает

романс, которому суждено было стать первым класси-

ческим произведением русской вокальной лирики,

освященной именем Пушкина. Сам очень хороший

музыкант, Грибоедов познакомил Глинку с мелодией

грузинской песни, на которую вскоре Пушкин написал

романс: «Не пой, волшебница, при мне». Именно так, в

первоначальной редакции, начинались стихи Пушки-

на. Только через 12 лет, в 1840 году, Глинка создает

пленительную музыку к элегии поэта, и уже «Не пой,

•красавица, при мне» становится непревзойденным об-

разцом реалистически-многостороннего раскрытия

чувств человека в музыке, в течение многого времени

волнующим сердца ценителей истинного искусства.

(По С. Шлифтейну.)

(178 слов)

Звезды

Летом звезд не увидишь. Когда бы Сережа ни про-

снулся, когда бы ни лег, на дворе светло. Если даже

тучи и дождь, все равно светло, потому что за тучами

солнце. В чистом небе иногда можно заметить, кроме

солнца, прозрачное бесцветное пятнышко, похожее на

осколок, стекла. Это месяц, дневной, ненужный, он ви-

сит и тает в солнечном сиянье.

Зим:ой дни короткие; темнеет рано. Задолго до

ужина улицу Дальнюю, с ее тихими снежными сада-

ми и белыми крышами, обступают звезды. Их тысяча,

а может, и миллион. Есть крупные и есть мелкие. И

мельчайший звездный песок, слитый в светящиеся

молочные пятна. Большие звезды переливаются го-

лубыми, белыми, золотыми огнями. У звезды Сириус

лучи, как реснички. А посреди неба звезды, мелкие и

крупные, и звездный песок — всё это сбито вместе в

морозно-сверкающий плотный туман, в причудливо-не-

ровную полосу, переброшенную через улицу. Этот мост

называется Млечный путь. Прежде Сережа не обра-

щая внимания на звезды: они его не интересовали,

потому что он не знал, что у них есть названия. Но

мама показала ему и Млечный путь, и Сириус, и Боль-

шую Медведицу, и красный Марс.

(По В. Ф. Пановой.)

(173 слова)

Май

Люблю май за его имя, легкое, летящее, как шел-

ковая лента на ветру. В то же время люб он мне и за

его многоцветье: он и празднично ал, и молодо зелен,

и сиренево нежен, и безоблачно синь. Все вокруг по-

крывается травой, цветами. Лиственные деревья на-

девают пышный зеленый наряд. Цветут сосны, осины,

ивы, ветлы. Лопнули почки у берез и рябин, и на их

месте показались небольшие нежно-зеленые листоч-

ки, которые выглядят как лакированные. Начала рас-

пускаться лиственница, раскрыв свои бледно-зеленые

листочки. Верба нахохлилась цыплятами почек. Над

серым стволом вяза ветки раскрыли связки зеленых

плодов-крылаток. И, наконец, зацвела черемуха.

В лесу беспрестанно разноголосый птичий гомон.

Всю ночь соловьиные трели будоражат чуткий сон

лесных обитателей, пребывающих в таком же припод-

нятом настроении. На рассвете их будит кукушка. В

сырых местах распустились голубые трогательные в

своей нежности незабудки. В последние дни мая рас-

цветает шиповник, распускаются гроздья сирени, не-

жно-розовые кисти которой переваливаются за дере-

вянную ограду сада.

В мае все пробуждается к жизни: и каждая бы-

линка, и каждая травинка. Природа примеряет свои

пестрые летние наряды, не жалея красок. С обновле-

нием природы в мае что-то, естественно, обновляется

в самих людях. Становится радостно на душе, и люди

улыбаются весне каждый по-своему.

(180 слов)

Волга и Вазуза

Ни один из элементов русской природы: ни лес,

ни степь, ни ветер — не занимает в русском эпосе

такого места, как реки. Им не только приписываются

человеческие чувства и поступки, присущие живому

существу, но в целом ряде былин и сказок они высту-

пают как самостоятельные герои преданий и поверий.

Такова, например, сказка о Волге и Вазузе. Стали

они как-то хвалиться друг перед дружкой, кто достой-

нее из них. Подошла ночь, а спорщики никак не при-

дут к соглашению. Наконец надумали лечь спать, а

утром встать с солнышком и отправиться в путь к морю

Хвалынскому, так в древности называлось Каспийское

море. Какая туда раньше поспеет, та и достойнее. Еще

не рассвело, как поднялась тихонько Вазуза и побежа-

ла, чтобы у моря быть первой. Проснулась Волга и сра-

зу обо всем догадалась, однако спешить не стала. По-

шла к морю не быстро, но и не тихо и в Зубцове (место,

где Вазуза впадает в Волгу) догнала Вазузу. Испуга-

лась та, сама «меньшой назвалась» и попросила «при-

нять на руки». С тех пор весной Вазуза первой просы-

пается и будит ото сна Волгу.

Удивительно прихотливо переплетаются в сказках

общечеловеческие и бытовые факторы с точными гид-

рологическими наблюдениями: Вазуза действительно

вскрывается ото льда всегда раньше, чем Волга.

(По Л. Ильиной.)

(180 слов)

Встреча

В одно ясное холодное утро Иван Петрович Бере-

стов выехал прогуляться верхом, на всякий случай

взяв с собою три борзых, стремянного и несколько

дворовых мальчишек с трещотками. В то же самое

время Григорий Иванович Муромский, соблазнясь

хорошею погодою, велел оседлать свою кобылку и

поехал рысью около своих владений.

Подъезжая к лесу, он увидел своего соседа, сидя

щего верхом и поджидающего зайца, которого маль •

чишки трещотками выгоняли из лесу. Если бы Гри-

горий Иванович мог предвидеть эту встречу, то, конеч

но, он бы поворотил в сторону, но он наехал на

Берестова вовсе неожиданно и вдруг очутился от него

на расстоянии пистолетного выстрела. Делать было

нечего, и Берестов, как образованный европеец, подъе

хал к своему противнику и учтиво его приветствовал

В это время выскочил заяц и побежал полем. Берес-

тов и стремянной закричали во все горло, пустили собак

и поскакали следом. Лошадь Муромского, никогда не

бывшая на охоте, испугалась и понесла. Доскакав до

оврага, прежде ею не замеченного, лошадь вирус кину-

лась в сторону, и Муромский не усидел. Упав тяжело

на мерзлую землю, лежал он, проклиная свою кобыл-

ку, которая, как будто опомнившись, тотчас останови-

лась, как только почувствовала себя без седока.

(По А. С. Пушкину.)

(180 слов)

Кюхля

О Пушкине и его поэзии много и увлекательно рас-

сказывал своим воспитанникам пансионский гувер-

нер Кюхельбекер — знаменитый Кюхля, лицейский

товарищ поэта, будущий декабрист. В пансионе Кю-

хельбекер, помимо своих гувернерских обязанностей,

преподавал в первых трех низших классах русский

язык и литературу.

Это была его настоящая страсть. Пылкий поэт,

страстно влюбленный во все русское, он старался при-

вить это чувство и своим воспитанникам. Не без его

участия в пансионе с первых лет образовался люби-

тельский кружок юных словесников, куда, помимо Со-

болевского и Льва Пушкина, входили Краевскии, бу-

дущий редактор «Отечественных записок», Маркевич,

поэт и историк. К ним, по всей вероятности, примы-

кал и Глинка, в то время увлекавшийся стихотвор-

ством и даже напечатавший впоследствии одно из

своих стихотворений в журнале «Славянин».

Всемерно поощряя литературные занятия своих

питомцев, Кюхельбекер пытался даже устроить проч-

но организованное литературное общество, очевидно,

наподобие тех, которые существовали при ранних

декабристах. Образцом могли служить и литературные

организации, откуда вышел Пушкин, где вместе с Дель-

»игом начинал и сам Кюхельбекер. Так или иначе, зная

Кюхельбекера, этого ничем не укротимого вольнолюб-

пд, для которого идеи свободы были главным делом

его жизни, можно смело утверждать, что в кружке за-

нимались отнюдь не только стихотворством.

(По С. Шлифтейну.)

(180 слов)

Миргород

Чудный город Миргород! Каких в нем нет строе-

ний! И под соломенною, и под очеретяною, даже под

деревянною крыгаей. Направо улица, налево улица,

везде прекрасный плетень. Роскошь! Плетень всегда

убран предметами, которые делают его еще более жи-

вописным: или напяленною юбкой, или сорочкой, или

шароварами. В Миргороде нет воровства, ни мошен-

ничества, и поэтому каждый вещает, что ему вздума-

ется. Если будете подходить к площади, то, верно, на

время остановитесь полюбоваться видом: на ней на-

ходится лужа. Удивительная лужа! Единственная,

какую вам удавалось когда-либо видеть! Она занима-

ет почти всю площадь. Прекрасная лужа! Дома и до-

мики, которые издали можно принять за копны сена,

обступивши вокруг, дивятся красоте ее.

Нет в Миргороде лучше дома, чем суд: в нем во-

семь окошек вряд, прямо на площадь и на то водное

пространство, о котором я уже говорил. Крыша на доме

деревянная и была бы даже выкрашена красною крас-

кой, если бы не приготовленное для того масло канце-

лярские, приправивши луком, не съели, что было, как

нарочно, во время поста, и крыша осталась некраше-

ною. На площадь выступает крыльцо, на котором часто

бегают куры, оттого что на крыльце часто рассыпаны

крупы или что-нибудь съестное, что, впрочем, делает-

ся не нарочно, но единственно от неосторожности про-

сителей.

(По Н. В. Гоголю.)

(190 слов)

Панорама

После короткого отдыха мы поплыли дальше. Око-

ло железнодорожного моста горы кончились. Я вышел

из лодки и поднялся на ближайшую сопку, чтобы в пос-

ледний раз осмотреться во все стороны. Причудливая

панорама развернулась перед моими глазами: сзади, на

востоке, толпились горы; на юге были пологие холмы,

поросшие лиственным редколесьем; на севере, насколь-

ко хватал глаз, расстилалось бесконечное низменное

пространство, покрытое травой. Сколько я ни напрягал

зрение, я не мог увидеть конца этой низины. Она ухо-

дила вдаль и скрывалась где-то за горизонтом. Порой

по ней пробегал ветер. Трава колыхалась и волнова-

лась, как море. Где-то группками и в одиночку росли

чахлые березки, тощие лиственницы и другие какие-то

деревья. С горы, на которой я стоял, реку Лефу далеко

можно было проследить по ольшаникам и ивнякам,

растущим по ее берегам в изобилии. Вначале она со-

храняет свое северо-восточное направление, но, не до-

ходя сопок, видневшихся на западе километрах в вось-

ми, поворачивает на север и немного склоняется к во-

стоку. Бесчисленное множество проток, слепых рукавов,

заводей и озерков окаймляют ее с обеих сторон. Низи-

на эта казалась безжизненной и пустынной. Ярко бле-

стевшие на солнце в разных местах желто-серые лужи

свидетельствовали о том, что долина реки в дождли-

вый период нещадно затопляется водой.

(По В. К. Арсенъеву.)

(189 слов)

Нежданная гостья

Только что смерклось, я велел казаку нагреть чай-

ник по-походному, засветил свечу и сел у стола, поку-

ривая из дорожной трубки. Уже я доканчивал второй

стакан чая, как вдруг дверь скрипнула, легкий шорох

платья и шагов послышался за мной. Я вздрогнул и

обернулся — то была она, моя ундина! Она села про-

тив меня, тихо и безмолвно и устремила на меня гла-

за свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне

чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов,

которые в старые годы так самовластно играли моей

жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, пол-

ный неизъяснимого смущения. Лицо ее было покры-

то тусклой бледностью, изобличавшей волнение душев-

ное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил в

ней легкий трепет. Грудь ее то высоко поднималась,

то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия на-

чинала мне надоедать, и я готов был прервать молча-

ние самым прозаическим образом, то есть предложить

ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила рукой

мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на

губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закру-

жилась, и я сжал ее в объятьях со всею силой юно-

шеской страсти, но она, как змея, скользнула между

моими руками.

(По М. Ю. Лермонтову.)

(190 слов)

На балу

Полицмейстер был некоторым образом как отец и

благотворитель в городе. Он был среди граждан совер-

шенно как в родной семье, а в лавки и в гостиный двор

наведывался, как в собственную кладовую. Вообще он

сидел, как говорится, на своем месте и должность свою

постигал в совершенстве. Трудно было решить, он ли

был создан для места или место для него.

Заметив, что закуска была готова, полицмейстер

предложил гостям окончить, и все перешли в ту ком-

нату, откуда несшийся запах уже давно начинал ще-

котать ноздри гостей и куда Собакевич давно загля-

дывал в дверь, наметив издали осетра, лежавшего в

стороне на большом блюде. Гости, выпивши по рюм-

ке водки темного оливкового цвета, какой бывает толь-

ко на сибирских прозрачных камнях, из которых ре-

жут на Руси печати, приступили со всех сторон к сто-

лу и стали обнаруживать, как говорится, каждый свой

характер и склонности, налегая кто на икру, кто на

семгу, кто на сыр. Собакевич, оставив без всякого вни-

мания эти мелочи, пристроился к осетру, и пока те пили

и ели, он в четверть часа доел его всего, так что когда

полицмейстер вспомнил об осетре и подошел к нему

с вилкой, то увидел, что от произведения природы ос-

тался всего один хвост.

(По Н. В. Гоголю.)

(191 слово)

На биваке

Сумерки в лесу наступают неожиданно рано. На

западе сквозь густую хвою еще виднелись кое-какие

клочки бледно-голубого неба, а внизу, на земле, уже

ложились ночные тени. По мере того как разгорался

костер, ярче освещались выступавшие из темноты ку-

сты и стволы деревьев-гигантов. Разбуженная в осы-

пях пищуха, маленькая лесная птичка, подняла прон-

зительный крик, но вдруг испугалась чего-то, проворно

спряталась в свою неприметную норку и больше уже

не показывалась наружу.

Наконец, на нашем биваке стало все понемногу

успокаиваться. После чая люди занялись каждый

своим делом: кто чистил винтовку, кто поправлял

седло или чинил разорванную одежду. Покончив со

своими делами, стрелки стали ложиться спать. Они

плотно прижались друг к другу и, прикрывшись ши-

нелями, заснули как убитые. Не найдя корма в лесу,

лошади подошли к биваку и, опустив головы, погру-

зились в иссиня-чёрную темноту. Не спали только я

и Оленьев, мой помощник. Я записывал в тетрадку-

дневник пройденный маршрут, а он чинил свою про-

мокшую обувь, о которой говорили, что она ни в ка-

кую погоду не промокает и ей не страшны никакие

превратности погоды. Часов в десять вечера я зак-

рыл тетрадь и, завернувшись поплотнее в плащ-па-

латку, лег к огню. От жара, подымавшегося вместе с

дымом кверху, качались ветки старой ели, у подно-

жья которой мы расположились, рассчитывая на но-

чевку. Огромные ветви-руки старой ели беспрерыв-

но качались, то закрывая, то открывая бескрайнее

темное небо, усеянное звездами-блюдцами, блистав-

шими в вышине.

(По В. К. Арсенъеву.)

(218 слов)

Петр-преобразователь

Монголо-татарское нашествие надолго затормо-

зило хозяйственное и экономическое развитие Рос-

сии, оставив ее далеко позади западноевропейских

стран, и Петр Первый, Петр-преобразователь прила-

гал большие усилия, чтобы догнать Европу, понимая,

что прочное положение России на мировых рынках,

как и развитие ее промышленного потенциала, без

разрешения транспортных проблем немыслимо.

Петр I занялся вплотную водными дорогами. Он

мечтал протянуть через всю страну сквозные «во-

дяные пути», вывести главную водную магистраль

России — Волгу к Балтийскому морю, соединить ее с

Доном, с Днепром, с Москвой-рекой. Он понимал, что

это дело, может быть, займет полвека, а то и больше.

Работы по преобразованию водных путей начались

со строительства соединительного канала между Вол-

гой и Доном. Вначале трасса была выбрана в полу-

версте от заброшенного канала турецкого султана. Но

вскоре Петр I понял бесперспективность и безрезуль-

татность работ в этом месте. Это было не что иное,

как пустая потеря времени. В 1702 году сооружение

канала было перенесено в район Иван-озера. Проек-

том предусматривалась шлюзованная часть искусст-

венной водной системы длиной в 210 верст. Если бы

она была полностью достроена, то стала бы самой

длинной из всех шлюзованных систем России в те-

чение последующих двух столетий. Через пять лет

после начала строительства по Ивановскому каналу

было проведено около 300 судов, хотя система и ока-

залась мелководной. Впоследствии Ивановский ка-

нал использовался мало: по мирному договору 1711

года город-крепость Азов отошел к Турции, и надоб-

ность в водном пути от центра России к Азовскому

морю отпала.

(223 слова)

«Горе от ума»

Комедия «Горе от ума» есть и картина нравов, и

галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира,

и вместе с тем комедия.

Произведение Грибоедова драгоценно как психо-

логическая драма.

В картине нет ни одного бледного пятна, ни одного

постороннего, лишнего штриха, и зритель, и читатель

чувствует себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых

людей. И общее, и детали — все это не сочинено, а

целиком взято из московских гостиных и перенесено

в книгу и на сцену.

Главная роль, конечно, роль Чацкого, без которой

бы не было комедии, а была бы, пожалуй, картина нра-

вов. Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а

Пушкин отказал ему вовсе в уме. Но Чацкий не толь-

ко умнее всех прочих лиц, но и положительно умен.

Речь его кипит умом, остроумием. У него есть и серд-

це, и притом он безукоризненно честен. Словом, это

человек не только умный, но и развитой, или, как ре-

комендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и

весел, и остер». Только личное его горе произошло не

от одного его ума, а более от других причин, где ум его

играл страдательную роль, и это подало Пушкину по-

вод отказать ему в уме. Между тем Чацкий, как лич-

ность, несравненно выше и умнее Онегина и лермон-

товского Печорина. Он искренний и горячий деятель,

а те — паразиты. Ими заканчивается их время, а Чац-

кий начинает новый век, и в этом все его значение и

весь «ум».

(По И. А. Гончарову.)

(224 слова)

Белинский

Опишу наружность Белинского. Известный литог-

рафический, едва ли не единственный портрет его дает

о нем понятие неверное. Срисовывая его черты, ху-

дожник счел своим долгом украсить природу и пото-

му придал всей голове какое-то повелительно-вдохно-

венное выражение, какой-то военный, чуть не генераль-

ский поворот, неестественную позу, что вовсе не

соответствовало действительности. Белинский был

среднего роста, на первый взгляд довольно некраси-

вый и даже нескладный, худощавый, со впалой гру-

дью и понурой головою. Всякого, даже не медика,

немедленно поражали в нем все главные признаки

чахотки. Притом же он почти постоянно кашлял.

Между чужими людьми, на улице, Белинский легко

робел и терялся.

Лицо он имел небольшое, бледно-красноватое, нос

неправильный, как бы приплюснутый, рот слегка ис-

кривленный, особенно когда раскрывался, маленькие

частые зубы. Густые белокурые волосы падали кло-

ком на белый прекрасный, хоть и низкий лоб. Я не

видал глаз более прелестных, чем у Белинского. Го-

лубые, с золотыми искоркам и в глубине зрачков, эти

глаза, в обычное время полузакрытые, расширялись

и сверкали в минуты воодушевления, и в минуты ве-

селости взгляд их принимал пленительное выраже-

ние приветливой доброты и беспечного счастья. Го-

лос у Белинского был слаб, с хрипотою, но приятен.

Смеялся он от души, как ребенок. Он любил расха-

живать по комнате, постукивая пальцами красивых

маленьких рук по табакерке. Его выговор, манеры,

телодвижения живо напоминали его происхождение;

вся его повадка была чисто русская, московская;

недаром в его жилах текла беспримесная кровь —

принадлежность нашего великорусского духовенства,

столько веков недоступного влиянию иностранной

породы.

(По И. С. Тургеневу.)

(226 слова)

Немного истории

В XI веке Древняя Русь окрепла как самостоя-

тельное государство уже настолько, что с ней счита-

лись как с равной все страны Западной Европы. В 838

году русское посольство было принято у византийско-

го императора, затем — во Франции и Германии. Тер-

ритории Древней Руси значительно расширилась:

кроме бассейна среднего и верхнего течения Днепра,

в ее состав вошли земли верхнего и среднего течения

Западной Двины, а также бассейна Волхова вплоть до

сумрачных берегов холодной безбрежной, как тогда

считалось, Ладоги. Границы владений новгородцев до-

стигали Чудского озера и реки Нарвы, а на севере —

реки Невы и Ладожского озера.

Реки связывали между собой отдельные княже-

ства Древней Руси, выводили ее на рынки богатых го-

сударств Малой Азии и Византии на юге.

Темной, все сметающей на своем пути волной зах-

лестнула в начале XII века Русь многотысячная мон-

голо-татарская конница, промчавшаяся как смерч.

Горький дым пожарищ застлал небо. Спасаясь от плена

и безжалостных татарских сабель, русские люди бе-

жали без оглядки в леса, несмотря на то, что приходи-

лось бросать весь нажитый скарб. Опустела русская

земля, не слышно ни собачьего лая, ни петушиного

пения. Заросли сорной травой некогда плодородные

поля, бесчисленное множество пашен стояло невозде-

ланными, обезлюдели берега рек. Пустынны стали

некогда густонаселенные земли.

Только Новгородская и Псковская земли сохрани-

ли независимость в эти тяжкие для Руси времена. А

Киев так и не смог впоследствии оправиться после

разорения татарами. Вскоре он оказался под властью

Литвы, и Русь лишилась своей исконной дороги к Чер-

ному морю — Днепра.

(228 слов)

Рождение Земли

Среди седых каменных вершин или бескрайних

холодных льдов все напоминает о большом, еще не-

познанном, таинственном мире, существующем в

течение многих тысячелетий по своим собственным,

никому не понятным и не подчиняющимся законам.

Там, над головой, сверкают граненые алмазы далеких

звезд, манящих исследователей своей неизвестностью.

Оттуда лучше видна Вселенная, не имеющая ни кон-

ца, ни краю. Академик Отто Юльевич Шмидт не раз

задумывался о тесной связи земного мира с далекими

рассыпанными в необъятном просторе светилами.

Академик изучал не что иное, как строение нашей пла-

неты и Вселенной, в то же время он был большим

ученым — математиком и физиком.

В тот ясный день середины нашего столетия со-

брались преподаватели, ассистенты и профессора раз-

ных факультетов Ленинградского университета и слу-

шали ученого, который рассказывал о своей новой те-

ории происхождения Земли.

Нас долго учили, что наша планета была огнен-

но-жидким телом и потом постепенно остывала. Так

утверждали многие предшественники. Солнце и Зем-

ля движутся по Вселенной. Иногда они проходят

сквозь космические туманности, и тогда в ночном

небе можно видеть «звездный дождь». Тысячи оскол-

ков небесных камней сгорают в воздушной атмосфе-

ре, которой раньше не существовало, да и сама плане-

та напоминала собой бесформенный сгусток газово-

пылевых веществ. Этот сгусток постепенно рос,

вбирая в себя и гигантские обломки, и маленькие

частички из межзвездной туманности. Словно бом-

бы, они разрывались, раскалывались, отдавая энергию

растущей планете. Время шло, и от такой бомбарди-

ровки, от перехода энергии из одного вида в другой,

будущая Земля стала колебаться все сильнее и силь-

нее, будто легкая лодка среди бушующих морских

волн. И вот планета уже стала вращаться. Силы

вращения чуть сплющили ее у полюсов, уплотнили,

перемещая более тяжелые частицы к центру огром-

ного каменного шара.

Так, по мнению академика Шмидта, рождалась

Земля.

(По Э. Новикову.)

(266 слов)

Сила воды

Большие реки Русской равнины вплоть до XX века

рассматривались как не что иное, как водные пути.

Но сила бегущей воды малых рек использовалась на

Руси человеком издавна испокон веков. Упоминания

о водяных мельницах встречаются в летописях начи-

ная с IX века, но кто, где и когда поставил первую из

них, перегородив ручей или реку, неизвестно.

Энергия текущей воды преобразовывалась в рабо-

ту по размолу зерна в муку жерновом — водяным или

мельничным колесом. Оно представляло собой два

широких, один в другом, обода, соединенных прямоу-

гольными лопастями-лопатками.

Как и многие другие ремесла, мельничное дело

передавалось из поколения в поколение, по наследству

от отца к сыну. Преемниками могли быть и другие

ближайшие родственники. Присматриваясь к беспрес-

танному кружению темно-серой воды в омуте, будущие

плотинные мастера должны были беспрепятственно

угадывать режим работы водяного колеса, исподволь

прислушиваясь к шуму непрерываемого потока, опре-

делять скорость вращения жерновов и уровень воды в

реке. Им надлежало научиться понимать и чувство-

вать реку так, как будто перед ними живое существо,

пребывающее в постоянном движении.

Впоследствии именно из мельников вышли «во-

дяные люди», работавшие в XVIII веке по сооруже-

нию искусственных водных путей России. В 1737 году

плотинный мастер Сафонов построил горизонтальное

водяное колесо — первую гидротурбину. В течение

ХУШ века энергию рек использовало уже около 3000

мануфактур, но в большинстве случаев мощность во-

дяных колес не превышала порядка нескольких де-

сятков лошадиных сил, поэтому их устанавливали

сразу по несколько штук, вследствие чего сооружения

были очень громоздкими.

Но если бы тогда кто-нибудь сказал, что энергию

можно передавать по проводам, его бы сочли фанта-

зером.

По Л. Ильиной.)

(230 слов)

Спуск

Оставив людей и лошадей на 1лесте, я сам вприп-

рыжку пошел наверх, чтобы еще раз осмотреться вок-

РУг.

Изжелта-красное солнце уже стояло низко над го-

ризонтом, и надо было торопиться непременно как мож-

но скорее разыскать воду, в которой и люди, и лошади

очень нуждались.

Спуск с куполообразной горы был сначала поло-

,гий, но потом сделался чрезвычайно крутым. Лошади

спускались, присев на задние ноги. Вьюки лезли впе-

ред, и если бы при седлах не было шлей и черессе-

дельники не были так крепко-накрепко привязаны, они

съехали бы им на голову. Пришлось сделать длин-

ные зигзаги, что при буреломе, который валялся здесь

во множестве, было делом далеко не легким.

За перевалом мы сразу попали в овраги. Мест-

ность была чрезвычайно пересеченная: глубокие рас-

падки, заваленные корчагами, мутно-зелёные водото-

ки, и скалы, обросшие темно-зеленым мхом, — все

это создавало обстановку, которая живо напоминала

мне картину не чего иного, как Вальпургиевой ночи.

Трудно представить себе местность и окружающую

ее окрестность, более дикую и неприветливую, чем

эта дыра-ущелье.

Иногда случается, что горы и лес имеют причуд-

ливо привлекательный вид. Так, кажется, и остался

бы среди них навсегда. Иногда, наоборот, горы кажут-

ся угрюмо дикими. И престранное дело! Чувство это

не бывает личным, субъективным, оно всегда являет-

ся общим для всех, находящихся рядом с тобой. Я

много раз проверял это и всегда убеждался, что это

так. То же было и теперь. В окружающей нас обста-

новке чувствовалась какая-то беспредельная тоска,

было что-то жуткое и неприятное, и это жуткое и тос-

кливое понималось всеми нами одинаково.

(По В. К. Арсенъеву.)

(235 слов)

Русские реки

Посмотрите на географическую карту России. Ве-

лика наша Родина и обильна реками: Волга, Дон, а так-

же Днепр. На водных путях этих трех великих рек

Русской равнины некогда сложилось и окрепло Древ-

нерусское государство, впоследствии ставшее праро-

диной трех славянских народов: русского, украинско-

го и белорусского. Бассейны Волги, Днепра, Дона и их

многочисленных притоков занимают почти всю тер-

риторию южного склона Русской равнины. Водораз-

дельная граница между бассейнами Днепра и Дона

проходит по Среднерусской возвышенности с высота-

ми до 200-300 м, к югу от которой находится Донец-

кий кряж, поднимающийся до 370 м. Бассейны Дона

и Волги разграничивает круто обрывающаяся к доли-

не Волги Приволжская возвышенность с высотами до

300-384 м.

Проворно сбегая по склонам возвышенностей, на

равнине реки замедляют движение своих вод и дальше

спокойно текут в хорошо разработанных долинах, ос-

военных вследствие тяжелого труда многих поколе-

ний. На их удобных для хозяйственного использова-

ния ровных широких террасах и поймах в начале пер-

вого тысячелетия нашей эры возникли поселения

восточных славян. Реки органично вплетались в жизнь

и быт осевших на их берегах разномастных племен.

Зимой и летом они служили удобным, а зачастую и

единственным, путем к соседям, а также в дальние

заморские страны, с которыми торговали славяне, от-

правляясь в тридесятые государства и совершая вы-

годный товарообмен, знакомясь с жизнью далеких на-

родов; реки же облегчали и переброску тяжестей. В

IX веке реки стали крутить жернова, перемалывать

муку.

Трудно переоценить роль, которую реки играли и

продолжают играть в нашей жизни. Так же тесно, как

и раньше, с ними связаны наш быт и вся наша жизнь.

(241 слово)

Ледоход

Вечер золотистый, тихий, и небо до того чистое, зе-

леновато-голубое, — самое праздничное небо. Отец с

Горкиным объезжали Москву-реку: везде порядок, все

на месте. Удостоверившись, прискакали домой. Мы

только что вернулись из-под Новинского, где большой

птичий рынок, купили не что иное, как белочку в ко-

лесе. Вечернее солнце золотцем заливает залу, и не-

устанные труженицы канарейки в столовой льются на

все лады. Но соловьи что-то еще не распевались. Свет-

лое Благовещенье отходит. Скоро и ужинать. Отец

отдыхает в кабинете, а я слоняюсь без толку, испод-

тишка подглядываю за ним. В форточку у ворот слыш-

но, как кто-то влетает вскачь. Горкин кричит, как дре-

безжит: «Ребят подымай, буди! Срезало все, как есть!»

В зал вбегает на цыпочках Василь Васильич. Выбега-

ет отец, в халате, взъерошенный, глаза навыкат, кри-

чит как резаный: «Черти! Седлать Кавказку! Сейчас

выйду!» Василь Васильич грохается с лестницы. На

дворе стоит бешеный крик. Из кабинета выскакивает

только что прискакавший водолив Аксен, бежит вме-

сто коридора в гостиную, оставляя после себя глиня-

ные комья. «Куда тебя понесло, черта?» — кричит вы-

бегающий взбешенный отец, хватает Аксена за ворот

холстинной рубахи, и оба убегают по лестнице. На отце

высокие сапоги, кургузка, круглая шапчонка, револь-

вер и плетка. Из верхних сеней я вижу, как бежит

» оркин, на бегу надевая полушубок, стоят толпою без-

молвные рабочие, многие босиком: только что поужи-

нали и собирались лечь на боковую. Отец на взбрыки-

вающей Кавказке, отдав приказания, проскакал за во-

рота.

Я понимаю, что где-то далеко срезало наши барки:

пошел полный ледоход от верху реки. И теперь-то они

плывут бог весть куда, где находятся — неизвестно, так

как срезало их еще пополудни. Вмиг все расходятся,

и никого уже на дворе нет, все как вымерло.

(По И. С. Шмелеву.)

(259 слов)

О Лермонтове

Лермонтова я видел всего два раза: в доме одной

знатной петербургской дамы и несколько дней спустя

на маскараде в Благородном собрании под новый 1840

год. У княгини я, весьма редкий и непривычный по-

сетитель светских вечеров, лишь издали, из уголка, куда

я забился, наблюдал за быстро вошедшим в славу по-

этом. На Лермонтове был мундир лейб-гвардии гусар-

ского полка; он не снял ни сабли, ни перчаток и, сгор-

бившись и насупившись, угрюмо посматривал на

графиню. В наружности Лермонтова было что-то зло-

вещее и трагическое; какой-то сумрачной и недоброй

силой, задумчивой презрительностью и страстью вея-

ло от его смуглого лица, от его больших и неподвиж-

но-темных глаз. Их тяжелый взор странно не соот-

ветствовал выражению почти детски нежных и вы-

дававшихся губ. Вся его фигура, приземистая,

кривоногая, с большой головой на сутулых широких

плечах, возбуждала ощущение неприятное, но прису-

щую мощь тотчас сознавал всякий. Известно, что он

до некоторой степени изобразил самого себя в Печо-

рине. Слова: «Глаза его не смеялись, когда он смеял-

ся» -- действительно относились к нему. Не было

сомнения, что он, следуя тогдашней моде, напустил на

себя известного рода байроновский жанр, с примесью

других, еще худших капризов и чудачеств. И дорого

же он поплатился за них! Внутренне Лермонтов, веро-

ятно, скучал глубоко; он задыхался в тесной атмосфе-

ре, куда его втолкнула судьба. На бале Дворянского

собрания ему не давали покоя, беспрестанно приста-

вали к нему, брали за руки; одна маска сменялась

другою, а он почти не сходил с места и молча слушал

их писк, поочередно обращая на них свои сумрачные

глаза. Мне тогда же почудилось, что я уловил на лице

его прекрасное выражение поэтического творчества.

Быть может, ему приходили в голову стихи:

Когда касаются холодных рук моих

С небрежной смелостью красавиц городских

Давно бестрепетные руки...

(По И. С. Тургеневу.)

(272 слова)

Штольц

Андрей Иванович Штольц, друг Обломова, являет-

ся вполне мужчиною, таким человеком, каких еще

очень мало в современном обществе. Он не избало-

ван домашним воспитанием, он с молодых лет начал

пользоваться разумною свободою, рано узнал жизнь

и умел внести в практическую деятельность проч-

ные теоретические знания. Твердость воли и убеж-

дений, критический взгляд на людей и на жизнь, вера

в истину и в добро, уважение ко всему прекрасному

и возвышенному — вот главные черты характера

Штольца. Он не дает воли страстям, отличая их от

чувства. Он сознает, что человек есть существо мыс-

лящее и что рассудок должен управлять его действи-

ями. Штольц не принадлежит к числу тех холодных

людей, которые подчиняют свои поступки расчету,

потому что в них нет жизненной теплоты и они не

способны ни горячо любить, ни жертвовать собой во

имя идеи. Штольц не мечтатель; у него здоровая и

крепкая природа, и он сознает свои силы и не слабе-

ет перед неблагоприятными обстоятельствами и, не

напрашиваясь насильно на борьбу, никогда не отсту-

пает от нее. Жизненные силы бьют в нем живым

ключом, и он употребляет их на полезную деятель-

ность. Характер его с первого взгляда может пока-

заться жестоким и холодным. Обломов нежнее и

общительнее своего друга, что естественно: характе-

ры слабые всегда нуждаются в нравственной поддер-

жке. В отношении к любимой женщине Штольц не

способен быть страдательным существом, послушным

исполнителем ее воли: сознание собственной лично-

сти не позволяет ему, для кого бы то ни было, отсту-

паться от убеждений или менять черты своего ха-

рактера. Осмысливая все, он осмысливает и любовь

и видит в ней не служение кумиру, а разумное чув-

ство. Штольц — европеец по развитию и по взгляду

на жизнь; это — тип будущий.

(По Д. И. Писареву.)

(262 слова)

В степи

Вызрел ковыль, и степь на многие версты оделась

колышущимся серебром. Ветер упрямо приминал его,

наплывая, и гнал то к югу, то к западу бледно-сизые

волны. Там, где пробегала воздушная струя, ковыль

молитвенно клонился, и на гребне седой волны долго

лежала после этого чернеющая полоса. Отцвели раз-

ноцветные травы и полевые цветы; по ночам на обуг-

ленно-черном небе сияли звезды и, темнея срезанным

боком, скупо светил месяц. Терпкий воздух был густ,

ветер сух, пахло полынью, и земля, пропитанная все

той же горечью всесильной полыни, тосковала о про-

хладе. А днем в степи, покрытой засохшей травой,

духота, зной, серая пыль. На выцветшем голубом небе

нет ни облачка и только нещадное солнце да распро-

стертые коричнево-серые крылья коршуна. Коршун,

кренясь на бок то одним, то другим крылом, плывет в

сизо-голубом пространстве, и его огромная тень не-

слышно скользит по траве, бурой, дымящейся.

По всей необъятной степи хрипло свистят сусли-

ки, а на горках желтеющей земли около норок дрем-

лют сурки, готовые вмиг исчезнуть при первой опас-

ности. Степь, горячая, но мертвая, неподвижна, как во

сне. И только табун лошадей нарушает тишину сон-

ной степи: храпят молодые жеребцы, вдыхая горько-

солёный запах полыни, и взрослый конь нет-нет да

заржет, тряхнув блестящей головой.

Мишка уже два месяца работает табунщиком, за

это время он хорошо изучил жизнь лошадей и про-

никся глубоким уважением к их уму и благородству,

простому и естественно-целомудренному. Он полюбил

лошадей, и особенно одного стареющего жеребца, не-

укротимо-злого и грубоватого в обращении со всеми

кобылицами, кроме одной рыжей четырехлетней кра-

савицы с исчерна-карими глазами. Со всеми злой и

грубый, он любил класть свою голову на круп люби-

мой кобылицы и дремать так подолгу. Мишка любил

родную донскую степь, любил по-сыновьи: преданно

и нежно.

(По М. А. Шолохову.)

(266 слов)

На охоте

Уже около месяца жили мы на кочевке, верстах

в полутораста от Оренбурга, а охота, от которой мы

ожидали столько удовольствия, почти ничего не пред-

ставляла занимательного. Лето было чрезвычайно

жаркое, все болота высохли; со дня на день ожидали

соколов, чтобы на них поохотиться, но их не привози-

ли, и нам оставалось только ходить с лягавой за те-

теревами.

Кочевка была расположена между двумя высоки-

ми холмами, составляющими начало Уральского хребта

и покрытыми дубняком и березняком. Мимоходом

можно сказать, что все холмы совершенно между со-

бою схожи и что нет ничего легче, как в них заблу-

диться. Почти все они имеют ту же оригинальную

форму, все увенчаны стенообразным гребнем сланце-

ватого камня, и в каждой долине протекает неболь-

шой ручей, с обеих сторон скрытый кустарником. До-

лины эти изобилуют разными ягодами, а более всего

особенным родом диких вишен, растущих в высоком

ковыле едва приметными кустами. Им-то, кажется,

должно приписать неимоверное множество тетеревов,

водящихся в этих местах. Каждый день мы стреляли

штук по шестидесяти и даже по сто, но уменьшения

их вовсе не было заметно. Обыкновенно мы уезжали

рано поутру и часа через три возвращались домой, об-

вешанные добычей. Каждый из нас убивал столько, что

невозможно было поместить всего в обыкновенном

ягдташе, и, чтобы избежать этого неудобства, один

опытный охотник изобрел ремни, которые, не занимая

лишнего места, могли поместить на себе много дичи.

С начала охоты эти ремни мы носили через плечо, а

под конец навьючивали ими лошадь. Случалось, что

мы принуждены были возвращаться единственно по-

тому, что у нас истощался весь запас пороха и дроби.

Чтобы дать некоторое представление о числе тамош-

них тетеревов, я приведу только один пример: в тече-

ние часа мы однажды втроем убили шестьдесят три

штуки.

(По А. К, Толстому.)

(266 слов)

Первый бал Наташи Ростовой

С утра этого дня Наташа не имела ни одной сво-

бодной минуты и ни разу не успела она подумать о

том, что ей предстоит. В сыром, холодном воздухе, в

тесноте и неполной темноте колыхающейся кареты

она в первый раз живо представила себе то, что ожи-

дает ее там, на бале, в освещенных залах: музыка,

цветы, танцы, государь, вся блестящая молодежь Пе-

тербурга.

То, что ее ожидало, было так прекрасно, что она даже

не верила тому, что это будет: трудно было предста-

вить себе великолепие бала в тесноте и холоде каре-

ты. Она понимала все то, что ее ожидает, только тогда,

когда, пройдя по красному сукну подъезда, она вошла

в сени и сняла шубу.

Сзади их, так же тихо переговариваясь, входили

гости; зеркала вдоль лестницы отражали дам в баль-

ных платьях: белых, голубых, розовых — и с бриллиан-

тами и жемчугами на открытых руках и шеях. Хозяин

и хозяйка, уже полчаса стоявшие у входа в зал, привет-

ствовали гостей, и когда перед ними остановились две

девочки в белых платьях, с одинаковыми бледно-кре-

мовыми розами в черных волосах и сделали реверанс,

хозяйка приветливо улыбнулась им.

Послышались звуки музыки — и адъютант-рас-

порядитель подошел к графине Безуховой и галант-

но пригласил ее. Она, улыбаясь, подняла руку и, не

посмотрев на адъютанта, положила ее ему на плечо.

Он, мастер своего дела, уверенно, неторопливо и мер-

но пустился по краю круга, крепко обняв свою даму,

и на каждом повороте как бы вспыхивало, развева-

ясь, бархатное платье. Князь Андрей пригласил На-

ташу на вальс, и еще прежде чем он договорил при-

глашение на танец, занес руку, чтобы обнять ее за

талию. Наташу выбирали, она много танцевала и была

этому рада, и она была так счастлива, как никогда в

жизни.

(По Л. Н. Толстому.)

(266 слов)

Портреты Шишкина

На протяжении одиннадцати лет Крамской писал

Шишкина трижды: менялось время, менялись Крам-

ской, Шишкин, менялись также и представления жи-

вописцев. Немаловажно, наверно, что Шишкин писал

природу — пейзажи, и во время работы над его порт-

ретами мысли Крамского о пейзаже и о портрете пе-

рекликались, взаимно обогащались, сливаясь воедино.

Три написанных Крамским портрета Шишкина яв-

ляют живой пример постижения человеческой при-

роды, ее души.

В первом портрете, графическом, 1869 года сразу

ощутимо сходство с оригиналом: черты личности уга-

дываются и в крупной, плотно сбитой фигуре, и в скуль-

птурной массивности головы, и в проницательности

прищуренных глаз, и в сильных руках, очевидно, не

привыкших быть без дела, они как будто на мгнове-

ние задержались в покое. Это не кто иной, как умный,

сильный, сосредоточенный, привыкший к делу мастер.

Портрет еще как бы фотографичен, но не оттого, что

внешне чересчур «графичен», а оттого, что, по сути, мало

живописен: фотографичность осталась и в позе, и в

кресле, на котором он посажен.

Четыре года спустя появился новый портрет:

Шишкин на фоне пейзажа, как говорится, «в своей

стихии»; тут он знает, что, как и почему. На поляне,

заросшей травой, Иван Иванович остановился, опира-

ясь на палку от зонта. Рабочее пальтецо, дорожные

сапоги, этюдник на плече — все свидетельствует о том,

что художник только что вышел из леса, где ему

каждая березка, каждая сосенка знакомы. Никто

другой, как Шишкин, не знал так дерева. Иван Ива-

нович спокойно и внимательно (все тот же прищур)

оглядывает окрестности: сейчас он найдет нужный

вид, раскроет зонт, сядет поудобнее и примется за

работу...

Третий портрет Шишкина (1880 год) предельно

прост: стоит человек и внимательно смотрит на зри-

теля. Но это та высокая простота, которой отмечается

зрелость таланта и полное постижение художником

своих возможностей.

(По В. Порудоминскому.)

(272 слова)

В дороге

Кроме купца Кузьмичова и отца Христофора в

бричке находился еще один пассажир — мальчик лет

девяти, в тёмном от загара и мокрым от слёз лицом.

Это был Егорушка, племянник Кузьмичова; с разре-

шения дяди и благословения отца Христофора он ехал

куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга

Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная се-

стра Кузьмичова, любившая образованных людей и

благородное общество, умолила своего брата, ехавшего

продавать шерсть, взять с собой Егорушку и отдать его

в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и

зачем он едет, сидел на облучке рядом с кучером

Дениской, держался за его локоть, чтобы не свалиться,

и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой

езды его красная рубашонка пузырём вздувалась на

спине и его новая ямщицкая шляпа с павлиньим

пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал

себя в высшей степени несчастным человеком и хо-

тел плакать.

Мальчик всматривался в знакомые окрестные ме-

ста, а ненавистная бричка бежала мимо чересчур бы-

стро и оставляла всё позади. За острогом промельк-

нули чёрные, закопчённые кузницы, за ними уютное

зеленое кладбище, обнесённое оградой из булыжника;

из-за ограды весело выглядывали белые крашеные

кресты и памятники, которые прячутся в зелени виш-

нёвых деревьев и издали кажутся белыми пятныш-

ками. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти

белые пятна мешаются с белыми цветами в белое море

и что, когда она спеет, белые памятники и кресты бы-

вают усыпаны багряными, как зарево, точками. За ог-

радой, под вишнями, день и ночь спали Егорушкин отец

и бабушка Зинаида Даниловна. До своей смерти она

была живой подвижной старушонкой и носила с база-

ра разномастные яства, на редкость вкусные, мягкие

бублики, посыпанные маком.

А за кладбищем дымились кирпичные заводы, и

густой, черный дым большими клубами шёл из-под

длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле,

и чениво поднимался вверх.

(По А. П. Чехову.)

(281 слово)

Переезд через Урал

Солнце едва начинало всходить, а тарантас наш уже

ехал по берегу Урала, окруженный конвоем башкир.

Переезд через реку был как нельзя живописен: кру-

тые берега, утесы, тарантас, до половины колес погру-

женный в воду, прыгающие лошади, башкиры, воору-

женные луками, ружья и кинжалы, сверкающие на

солнце, — все это, освещенное яркими лучами, состав-

ляло прекрасную и оригинальную картину. Урал в

этом месте не широк, но так быстр, что нас едва не

унесло течением. На другой стороне степь приняла со-

вершенно другой вид. Дорога скоро исчезла, и мы еха-

ли по крепкой глинистой почве, едва покрытой сожжен-

ною солнцем травою. Степь рисовалась перед нами

во всем своем необъятном величии, подобная слегка

взволнованному морю. Тысяча разноцветных оттенков

бороздили ее в разных направлениях; в иных местах

стлался прозрачный пар, через другие бежали тени об-

лаков, и все казалось в движении, хотя ничего не по-

ражало нашего слуха, кроме стука колес и конского

топота. Вдруг один башкир остановил коня и протя-

нул руку. Последовав глазами за направлением его

пальцев, я увидел несколько светло-желтых точек,

движущихся на горизонте: то были сайгаки. Один из

нас сел на башкирскую лошадь в надежде, что успеет

как-нибудь к ним подъехать, но едва сайгаки увиде-

ли эти приготовления, как пустились бежать, несмот-

ря на то, что нас разделяло несколько верст. Мы про-

должали путь и вскоре стали различать кибитки, рас-

положенные у подножия высокого и длинного утеса

сине-лилового цвета, который, как я узнал позже, на-

зывался Кук-Таш, то есть синий камень, и состоял из

яшмы. Несколько казаков выехали нам навстречу, и

между ними хорунжий Иван Иванович, заведовавший

на кочевке всеми охотами. Казаки говорили, что

сайгакам нет числа и что не помнят, чтобы их прихо-

дило такое множество. Они полагали, что засуха вы-

теснила их из глубины степей и заставила искать про-

хлады вблизи Урала.

(По А, К. Толстому.)

(276 слов)

Приход весны

В середине великого поста наступила сильная от-

тепель и, так как снег начал быстро таять, везде пока-

залась бешеная вода. Приближение весны в деревне

производило на меня необыкновенное, раздражающее

впечатление, и я чувствовал непреодолимое ничем

волнение, которого я никогда прежде не испытывал.

Заключенный в доме, потому что в мокрую погоду

меня даже на крыльцо не выпускали, я тем не менее

следил за каждым шагом неуверенной весны. Шире,

длиннее становились грязные проталины, полнее на-

ливалось озеро в роще, и, проходя сквозь забор, уже

показывалась вода между грядками в нашем весьма

не маленьком огороде. Я вставал рано, недосыпал, с

утра и до вечера бегал в путаном смятении из комна-

ты в комнату, становясь на свои наблюдательные ме-

ста; чтение, письмо, игры с сестрой, даже разговоры с

маменькой, которые я так любил, — все вылетело у

меня из головы, как утренний туман. О том, что я не

мог видеть собственными глазами, я получал беспрес-

танные известия от отца, от Евсеича, из лакейской или

гостиной.

Иссиня-черные грачи давно расхаживали по дво-

ру и начали вить гнезда в грачовой роще; скворцы и

жаворонки тоже прилетели; наконец стала появлять-

ся и настоящая, по выражению охотников, птица —

дичь. То, что происходило беспрерывно в воздухе, на

земле и на воде, и представить было невозможно, не

увидевши всё это хотя бы один раз вживе, явствен-

но. Множество уток плавало по бледно-голубому озе-

ру между верхушками затопленных кустов, а меж-

ду тем беспрестанно проносились большие и малые

стаи разной прилетной птицы: одни летели высоко-

высоко, не останавливаясь, а другие — низко-низко,

часто опускаясь на землю. Все берега озера были

усыпаны дичью, стоял ужасный шум: крик, писк,

гогот — вся эта какофония наполняла прозрачно-

хрустальный воздух.

Мало-помалу привыкал я к наступившей весне,

к ее разнообразным, всегда новым, неожиданным, по-

трясающим и восхитительным явлениям и уже не

приходил от них в чересчур бессмысленное исступ-

ление.

(По С. Т. Аксакову.)

(287 слов)

Осенью

Есть несравненная прелесть в этих монотонных

серых осенних днях, прохладных и сумрачных, наве-

вающих грустное настроение, когда, возвращаясь из

города на дачу, встречаешь только одни телеги, нагру-

женные мебелью запоздавших дачников. Уже прошли

беспрерывные сентябрьские ливни, переулки между

садами стали грязными, сады желтеют, редеют и до

весны остаются наедине с морем. Вдоль дороги, среди

садовых оград и чугунных решеток, только и видишь

теперь что закрытые деревянные лавки, где летом

продавали разномастные яства. По всему пути, от до-

рогих красивых вилл и до выбеленных известкой до-

мишек на отдаленном каменистом побережье, ви-

дишь закрытые балконы, увитые длинными сухими

ветвями дикого винограда, закрытые ставни, наглухо

забитые двери, обернутые рогожкой нежные южные

растения. Идем долго, и чем дальше от города, тем

все тише, безлюднее. Тишь и благодать вокруг.

Шагаешь между садами вдоль железнодорожного

пути и слышишь: вот паровик где-то остановился и

два раза жалобно и гулко крикнул, словно раненая

птица. Свисток паровоза похож на эхо, эхо — на сви-

сток, а когда замерло и то и другое, растаял удаляю-

щийся шум умчавшегося вдаль паровоза, снова насту-

пает тишина, никем и ничем не нарушаемая. И не

что иное, как сладкая истома наполняет твою грудь.

Не спеша шагаешь по шпалам, и сердце бьется ровно,

дышать осенней прохладой легко и сладко. Остаться

бы тут до весны и слушать по ночам шум бушующе-

го в темноте моря!

Мы шли, любуясь мраморными статуями среди

заброшенных цветников и деревьев, желтыми листь-

ями различных оттенков, покрывавшими садовые до-

рожки и ступени балконов. День был бледно-серый,

прохладный, и в свежем воздухе пахло морем, напол-

нявшим ароматом всю окрестность. Летом сады были

тенисты и зелены и солнечные блики играли в вол-

нах, а теперь, осенью, все иначе: в садах свежо, тихо, а

воздушно-голубое море уже не кажется неподвижным,

живым и веселым.

Вечерело, и среди спокойных серых облаков,

длинными грядами закрывавших небо, появились

светло-оранжевые тени — признак того, что начина-

ет холодать.

(По И. А. Бунину.)

(293 слова)

Сон Маргариты

Сон, который приснился в эту ночь Маргарите, был

действительно необычен: дело в том, что во время сво-

их зимних мучений она никогда не видела во сне

Мастера, а тут вдруг приснился. Приснилась Марга-

рите неизвестная местность, безнадёжная, унылая, под

пасмурным весенним небом; приснилось клочкова-

тое серенькое небо, а над ним беззвучная стая грачей.

Приснился ей какой-то корявый мостик, а под ним

мутная весенняя речонка, и кругом полуголые безра-

достные деревья, за которым виднелся бревенчатый

домик — не то кухня, не то баня. И когда оглянулась

она кругом, то поняла: неживое все какое-то кругом

и до того унылое, что так и тянет повеситься на пер-

вой попавшейся осине. Место это адское для живого

человека: ни дуновения ветерка, ни живой души вок-

руг. И вот, вообразите, появляется он, то ли одетый во

что-то, то ли оборванный, — таким она его раньше не

видела. Был он довольно далеко, однако виден был от-

чётливо: волосы у него всклокочены, лицо небритое,

глаза больные, встревоженные. Он не то чтобы при-

зрак, но и не человек как будто, и все зовет ее, рукой

манит, стоя на одном месте, как в тумане. Захлебыва-

ясь в неживом воздухе, Маргарита побежала к нему

и, чтобы не упасть в болотную трясину, на бегу прыга-

ла по кочкам. Она бежала к нему, а он, растворяясь в

тумане, все отдалялся и отдалялся и манил ее; и в это

время она проснулась и наваждение исчезло.

Находясь все так же в возбужденном состоянии,

Маргарита оделась впотьмах и стала внушать себе, что,

в сущности, все складывается очень удачно и такие

удачные моменты нужно уметь использовать. Сейчас

она в течение трех суток предоставлена самой себе и

никто не помешает ей думать о чем угодно и мечтать

о том, что ей нравится. Все пять комнат, вся эта квар-

тира, которой позавидовали бы тысячи людей, — вся

эта квартира находилась сейчас в ее полном распоря-

жении.

(По М. А. Булгакову.)

(294 слова)

На озеро

Мне нужно было попасть на утиное озеро к рас-

свету, и я вышел из дому ночью, чтобы до утра вовре-

мя быть на месте.

Я шел, не торопясь, по мягкой пыльной дороге, спус-

кался в овраги, поднимался на вовсе не высокие при-

горки, проходил реденькие сосновые борки с застояв-

шимся запахом смолы и снова выходил в поле... Никто

меня не догонял, никто не попадался навстречу — я

был один в ночи.

Иногда вдоль дороги тянулась бесконечная, бес-

крайняя рожь. Она созрела и стояла недвижно, как

будто изваяние, нежно светлея в темноте; склонивши-

еся к дороге колосья слабо касались моих сапог и рук,

и прикосновения эти были похожи на молчаливую

робкую ласку, ниспосланную кем-то свыше. Воздух бы

тепел и чист, и пахло сеном и изредка горьковатой

свежестью ночных лугов; за полями, за рекой, за лес-

ными далями, видневшимися невдалеке, — везде по-

лыхали зарницы.

Скоро дорога, мягкая и беззвучная, ушла в сторону,

и я ступил на твердую тропку, суетливо вившуюся

вдоль берега речонки. Запахло речной сыростью, потя-

нуло влажным воздухом. Плывущие в темноте бревна

изредка сталкивались, и тогда раздавался глухой сла-

бый звук, будто кто-то тихонько стукнул обухом топо-

ра по дереву. Далеко впереди яркой точкой горел кос-

тер; иногда он исчезал за деревьями, потом снова неж-

данно-негаданно появлялся, и узкая прерывистая

полоска света тянулась от него по иссиня-черной воде.

Хорошо думается в такие минуты: вспоминается

вдруг далекое и забытое, обступают тесным кругом

когда-то знакомые и родные лица, и мечты сладко тес-

нят грудь, и мало-помалу начинает казаться, что вес

это уже было когда-то.

Я шел уже часа полтора, а до озера было еще дале-

ко. Ночью тяжело идти: надоедает спотыкаться о кор-

ни, устаешь от боязни сбиться с дороги, заблудиться в

незнакомом лесу. Я почти жалел уже, что ушел но-

чью из дома, и думал, не присесть ли под деревом, не

подождать ли рассвета, как вдруг до меня донесся

тонкий, дрожащий звук, похожий на песню.

(По Ю. Л. Казакову.)

(295 слов)

Катерина

Прежде всего, нас поражает необыкновенная свое-

образность характера Катерины. Ничего нет в нем

внешнего, чужого, а все выходит как-то изнутри его.

Это мы видим, например, в простодушном рассказе Ка-

терины о своем детстве и о жизни в доме у матери.

Оказывается, что воспитание и молодая жизнь ничего

не дали ей: в доме ее матери было то же, что и у Ка-

бановых. Они ходили в церковь, шили золотом по бар-

хату, слушали рассказы странниц, обедали, гуляли по

саду... Выслушав рассказ Катерины, Варвара, сестра ее

мужа, с удивлением замечает: «Да ведь и у нас то же

самое». Но разница определятся Катериною очень

быстро в пяти словах: «Да здесь все как будто из-под

неволи!»

В разговорах странниц, в причитаниях она виде-

ла не мертвую форму, а что-то другое, к чему посто-

янно стремилось ее сердце. Она построила себе иной

мир, без страданий, без нужды, мир, весь посвящен-

ный добру и наслаждению. Но в чем настоящее доб-

ро и истинное наслаждение для человека, она не

могла определить. Бедная девочка, не получившая

широкого теоретического образования, не знающая

всего, что на свете делается, не понимающая хоро-

шенько даже своих собственных потребностей, не

может., разумеется, дать себе отчета р том, что ей

нужно.

Катерина вовсе не принадлежит к буйным харак

терам, любящим разрушать во что бы то ни стало,

Напротив, это характер по преимуществу созидающий,

любящий, идеальный. Всякий внешний диссонанс она

старается согласить с гармонией своей души. Грубые,

суеверные рассказы и бессмысленные бредни стран-

ниц превращаются у нее в поэтические сны вообра

жения, не устрашающие, а ясные и добрые. Не обря

ды занимают ее в церкви: она совсем и не слышит,

что там поют и читают, у нее в душе иная музыка. Ее

занимают деревья, странно нарисованные на образах,

и она воображает себе целую страну садов, где такие

деревья и все цветет, и она задается вопросом: отчего

бы и ей не полететь?

(По Н. А. Добролюбову.)

(293 слова)

Обломов

Рисуя идеал своего блаженства, Илья Ильич Об-

ломов не думал спросить себя о внутреннем смысле

его, не думал утвердить его законность, не задал себе

вопроса: откуда будут браться оранжереи и парники,

нарисованные его воображением, кто их будет поддер-

живать и с какой стати он будет ими пользоваться? Не

задавая себе подобных вопросов, не разъясняя своих

отношений к миру и к обществу, Обломов, разумеется,

не мог осмыслить своей жизни и потому тяготился и

скучал. Сходился он с женщинами и при этом думал:

однако, чего же от них ожидать? Подумавши же, он не

решил вопроса и стал их избегать. Все ему наскучило

и опостылело, и он лежал на боку, с полным презре-

нием к «муравьиной работе людей», убивающихся и

суетящихся бог весть из-за чего.

Обломов не есть существо, от природы совершенно

лишенное способности движения. Его лень и апатия

есть результат воспитания и окружающих обстоя-

тельств. Он бы, может быть, и стал бы работать, если бы

нашел дело по себе. Но он не мог найти себе дела по

душе, потому что вообще не понимал смысла жизни.

Здесь-то он и подает повод к сравнению с прежними

типами лучших наших писателей.

Давно уже замечено, что все герои замечательных

русских повестей и романов страдают от того, что не

видят цели в жизни и не находят себе приличной де-

ятельности. Вследствие этого они чувствуют скуку и

отвращение от всякого дела. Раскройте, например,

«Онегина», «Героя нашего времени», «Кто виноват?»,

«Рудина». В каждом из них вы найдете черты, почти

буквально сходные с чертами Обломова.

Онегин, как Обломов, оставляет общество, затем, что

его

Измены утомить успели

Друзья и дружба надоели.

И вот он занялся писанием:

Отступник бурных наслаждений,

Онегин дома заперся,

Зевая, за перо взялся,

Хотел писать, но труд упорный

Ему был тошен; ничего

Не вышло из пера его...

Илья Ильич не отстал в этом от своих собратьев:

он тоже писал и переводил.

(По Н. А. Добролюбову.)

(298 слов)

Признание

Ночь была тепла и как-то особенно безмолвна, точно

все кругом прислушивалось и караулило; и Берсенев,

охваченный неподвижной мглою, невольно останавли-

вался и тоже прислушивался и караулил. Легкий

шорох, подобный шелесту женского платья, поднимался

по временам в верхушках близких деревьев и возбуж-

дал в Берсеньеве ощущение сладкое и жуткое, ощу-

щение полустраха. Мурашки пробегали по его щекам,

глаза холодели от мгновенной слезы, — ему хотелось

выступать совсем неслышно, прятаться, красться.

Резкий ветерок набежал на него сбоку: он чуть-чуть

вздрогнул и замер на месте; сонный жук свалился с

ветки и стукнулся о дорогу, Берсенев тихо вскрикнул:

«А!» и опять остановился. Он начал думать о Елене,

и все эти мимолетные ощущения исчезли разом: ос-

талось одно живительное впечатление ночной свеже-

сти и ночной прогулки: всю душу его занял образ

молодой девушки. Берсенев шел, потупя голову, и при-

поминал ее слова, ее вопросы. Топот быстрых шагов

почудился ему сзади: кто-то бежал, кто-то догонял

его; послышалось прерывистое дыхание, и вдруг пе-

ред ним, из черного круга тени, падавшей от большо-

го дерева, без шапки на растрепанных волосах выныр-

нул Шубин.

- Я рад, что ты пошел по этой дороге, — с трудом

проговорил он, — я бы всю ночь не заснул, если б я не

догнал тебя. Я провожу тебя.

- Да как же ты пойдешь без шапки?

- Гм, — промычал Шубин. — Видишь ли, — при-

бавил он, — я должен тебе заметить, что я... я влюб-

лен в Елену!

- Ты влюблен в Елену! — повторил Берсенев и

остановился.

- Да, — с принужденной небрежностью продол-

жал Шубин. — Это тебя удивляет? Скажу тебе более.

До нынешнего вечера я мог надеяться, что и она со

временем меня полюбит, но сегодня я убедился, что

мне надеяться нечего. Она полюбила, другого.

— Другого? Кого же?

— Кого? Тебя!

(По И. С. Тургеневу.)

(280 слов)

Странник

Он шел по обочине шоссе, туда, где над грядой бес-

крайних пологих холмов стояли бледно-голубые лет-

ние облака. Навстречу ему туго бил ветер, раздувал

мягкую, выгоревшую на солнце бородку. На глаза ча-

сто набегали непрошеные слезы, и он вытирал их гряз-

ными, загрубевшим пальцами, опять, не моргая, смот-

рел вперед, в слепящее марево. Его обгоняли автома-

шины, бешено жужжа шинами по нескончаемому

раскаленному асфальту, но он не просил никого под-

везти, упрямо чернел на сером, блестящем посереди-

не от масла шоссе.

Был он молод, высок, немного сутуловат, шагал,

широко расставляя ноги. Резиновые сапоги, зимняя

драная шапка, котомка за плечами, теплое вытертое

пальто — все это сидело на нем ловко, нисколько не

тяготило и нимало не мешало его ходьбе.

Думал ли он о чем-нибудь, шагая мимо окрест-

ных деревень, лесов, мимо рек, зеленых бескрайних

полей? Синие его глаза в красных веках не смотрели

ни на что внимательно, ни на чем подолгу не оста-

навливались, постоянно блуждали по далям, завола-

кивались слезами, потом опять бездумно глядели.

Звонко стучала по асфальту ореховая позелененная

травой палка.

Солнце перевалило за полдень, стало жарче и суше,

ветер нес запах теплого сена, а странник все так же

быстро шагал, беспрестанно постукивая палкой, исступ-

ленно глядя по сторонам, и неизвестно было, куда он

идет и сколько еще будет идти.

Справа начались сочно-зеленые темнеющие овсы,

потом потянулся двойной рядок елок. Солнце скры-

лось, оставив после себя узкую кровавую полосу зака-

та. Эта полоса светилась сквозь черный ельник, и смот-

реть на это свечение и одновременно темноту было

жутко. Странник заспешил, поднимая пыль тяжелы-

ми сапогами: он боялся темноты и не любил ночи.

А запахи пошли теперь другие: пахло похолодев-

шей травой, пылью на дороге, томительно благоухали

донник и медовый тысячелистник, от елок шел креп-

кий смолистый дух. Небо было чисто-чисто и глубоко,

потемнело, как будто задумалось, и ясно был виден

слева молочно-белый молодой месяц.

(По Ю. П. Казакову.)

(286 слов)

Рассвет

На земле и на небе было еще темно, только в той

стороне, откуда подымались все новые звезды, чув-

ствовалось приближение рассвета. На землю пала

обильная роса — верный признак, что завтра будет

хорошая погода. Кругом царила торжественная ти-

шина. Казалось, природа тоже отдыхала в сладост-

ном томлении.

Через час восток начал алеть. Я посмотрел на

часы — было шесть часов утра. Небо из мутного сде-

лалось синим, а потом серым, мутным. Ночные тени

стали жаться в близлежащие кусты и овраги, рассти-

лавшиеся вокруг нас. Они выйдут оттуда поочередно,

когда солнце в одиночку скроется за горизонт. Вско-

ре наш бивак ожил: люди заговорили сначала

вполголоса, а потом все громче и громче, очнулись от

оцепенения лошади, заверещала в стороне птичка-пи-

щуха, ниже по оврагу ей стала вторить другая; по-

слышался крик дятла и трещотная музыка желны.

Тайга просыпалась. С каждой минутой становилось

все светлее, и вдруг яркие солнечные лучи снопом

вырвались из-за гор и озарили весь лес. Наш бивак

принял теперь другой вид. На месте яркого костра

лежала пепельно-серая груда золы; огня почти не

видно было; на земле валялись пустые банки из-под

консервов: тушенки и сгущенного молока; там, где

стояла палатка, торчали одни жердочки и лежала

примятая трава.

После наскоро выпитого чая мы стали вьючить

коней, и через некоторое время наш отряд тронулся в

путь. Ущелье, по которому мы шли, было длинное и

извилистое как змея. Справа и слева к нему подходи-

ли такие же ущелья. Из них с бешеным шумом бе-

жала вода. Узкий распадок становился шире и посте-

пенно превращался в долину, стелющуюся единим зе-

леным ковром. Наш проводник остановился и сказал,

что тропа, по которой мы шли, не конная, а пешеход-

ная, что идет она по соболиным ловушкам. Бурелом,

вскоре преградивший нам путь, не был прорублен.

Люди шли свободно, а лошадей приходилось обводить

стороной. Все это доказывало, что тропа не была при-

способлена для путешествий с вьюками.

(По В. К. Арсеньеву.)

(292 слова)

Днепр

Первые километры от истока долина Днепра пред-

ставляет собой не что иное, как ряд котловин, соеди-

ненных узкими мелкими протоками. Прихотливо пет-

ляя, Днепр подмывает то правый, то левый берег,

объемлет все окрестное пространство. Темно-зеленые

еловые леса, как будто нарисованные искусным мас-

тером, сменяются бескрайними полями, поля — весе-

лыми березовыми рощами. В одном месте, стиснутый

крутыми склонами, Днепр начинает беспокойно шу-

меть. Словно вняв его тревоге, долина размыкает

объятья, и река, почуяв свободу, рьяно бросается из сто-

роны в сторону. Излучины, описываемые Днепром, так

круты, что концы их оказываются всего в нескольких

десятках метров друг от друга. В одно из весенних по-

ловодий там происходит прорыв, и русло расправля-

ется.

Хорошо на реке в летний вечер. Над водой подни-

мается легкий серый туман. Он приглушает и гасит

дневные шумы, наиболее явственно слышные над во-

дой. Контуры берега и деревьев начинают понемногу

размываться, теряя определенность. Только древние

курганы продолжают мало-помалу вырисовываться в

темнеющем иссиня-черном небе, покрытом ярко бли-

стающими звездами.

Крутые, поросшие сосной и дубом берега, глубокие

овраги и серый песчаник обрывов, испещренный тем-

ными норами ласточек-береговушек, — все чрезвычай-

но красиво. Местами в обнажениях встречаются вы-

ходы известняка. Невдалеке от города, чуть ниже по

течению, разрабатывается известняковый карьер, а еще

ниже — гравийный.

Возле Орши Днепр поворачивает на юг и сохраня-

ет это направление на всем протяжении верхнего те-

чения. Плетущий по ней паутину будущих затонов

Днепр то подходит к высокому, местами обрывистому

правому берегу, то, отступая, отходит, словно для того,

чтобы полюбоваться на лес, на цветущие акации, по-

хожие издали на заснеженные ели, на белые, словно

пятна оставшегося с зимы снега, выходы мела у де-

ревни.

Ветер доносит дурманящий аромат цветущих трав.

Ранней весной заливные луга по Днепру изумрудно-

зеленые, в мае — золотые от цветущей калужницы, а

в июле по желто-зеленому ковру вышивают пестрый

узор летние луговые цветы, и он расцвечивается си-

ними, белыми и алыми красками.

(По Л. Ильиной.)

(286 слов)

Дерсу-Узала

Мы продолжали сидеть у костра, прислушиваясь

к окружавшей нас со всех сторон темноте, но кругом

было тихо, так тихо, как только бывает в лесу в холод-

ную осеннюю ночь. Вдруг сверху посыпались мелкие

камни, и через несколько минут к нашему огню подо-

шел человек.

Одет он был в куртку из выделанной оленьей кожи

и такие же штаны. На голове у него была повязка, на

ногах унты, за спиной котомка, а в руках старая длин-

ная берданка. Он поставил к дереву свою винтовку и,

обтерев потное лицо, подсел к огню. Теперь я мог хоро-

шенько его рассмотреть. На вид ему было лет сорок пять.

Это был человек невысокого роста, коренастый и, види-

мо, обладавший достаточной физической силой. Грудь у

него была выпуклая, руки — крепкие, мускулистые, ноги

немного кривые. Загорелое лицо его было типичным для

туземцев: выдающиеся скулы, маленький нос, глаза с

монгольской складкой век. Небольшие темно-русые усы

окаймляли его верхнюю губу, и маленькая рыжеватая

бородка украшала подбородок. Но всего замечательнее

были его глаза. Темно-серые, но не карие, они смотрели

спокойно и немного наивно. В них сквозили решитель-

ность, прямота характера и добродушие.

Пока я ел, я продолжал его рассматривать. Очевид-

но, это был охотник: у его пояса висел охотничий нож.

Руки его были исцарапаны, загрубелые. Такие же, но

еще более глубокие царапины лежали на лице: одна -

на лбу, а другая — на щеке около уха. Незнакомец снял

повязку, и я увидел, что голова его покрыта густыми

русыми волосами; они росли в беспорядке и свешива-

лись длинными жидкими прядями.

Он рассказал мне, что у него никогда не было дома,

он вечно жил под открытым небом и только зимой

устраивал себе временную юрту из кореньев и берес-

ты. Первые проблески его детских воспоминаний

были: река, шалаш, огонь, отец, мать и сестренка. Лицо

его стало вмиг грустным от воспоминаний. Я пробо-

вал его как мог утешить, но что были мои утешения

для этого одинокого человека, у которого смерть отня-

ла семью — это единственное утешение в старости.

(По В. К. Арсеньеву.)

(310 слов)

Терек

Невдалеке я услышал ровный и отрешенный

шум — это был шум Терека. Я решил выкупаться:

жара стояла несносная и пот стекал по спине, так что

летняя легкая одежда не успевала его впитывать.

Терек — стремительная река. Но, глядя на него

первый раз, испытываешь разочарование: после лер-

монтовских стихов он кажется совсем не таким, ка-

ким бы хотелось бы. И все же, слушая его тревож-

но-усыпляющий шум, хотя и с некоторым усилием

можно, наверно, представить охоту толстовского Оле-

нина. А глядя на заречный лиственный лес, испыты-

ваешь странное ожидание: кажется, что вот-вот где-

то там мелькнет лохматая шапка абрека и раздастся

хлопок ружейного выстрела, блеснет на солнце кли-

нок шашки, послышится песня красавицы горянки.

Но ничего подобного ни на том, ни на этом берегу не

было.

Вода в Тереке оказалась похожа по цвету на кофе

с молоком, которым потчуют в московских столовых.

Никаких пловцов и пловчих в дали окрестной я не

приметил. Мне вздумалось переплыть на другой берег,

он был пустынным и жарким. Я поднялся метров на

триста по течению и поплыл обратно. В эти минуты

как-то напрочь забылось, что вода в Тереке особенно

стремительна: тающие в горах ледники посылают ему

свои чистые, но постепенно мутнеющие подкрепления,

вследствие этого река во многих местах тут же меняет

свое русло, перемывая с одного места на другое песча-

ные массы, размывая глинистые берега.

Предаваясь безмятежно-блаженному состоянию, я

неожиданно обнаружил, что за какую-то минуту-две

меня унесло не меньше как на полкилометра. Я при-

бавил ходу, стремясь приблизиться к берегу, но меня

несло все дальше. Я поплыл наперерез, но берег не

приближался. Сознание быстро сориентировалось в

сложившейся обстановке, прикинуло, что и как, и мол-

ниеносно пришло к бескомпромиссному решению:

«Надо отдохнуть. Не двигаясь, переждать, скопить силы

и поплыть к берегу».

Меня несло и несло все дальше и дальше. Но Те-

рек, словно забавляясь, то приближаясь, то удаляясь,

относил меня от берега. Не помню, как мне, наконец,

удалось ухватиться за какую-то спасительную при-

брежную ветку.

(305 слов)

Крейсер «Варяг»

В начале мая тысяча девятьсот первого года в

Кронштадте пришвартовался четырехпалубный крей-

сер, построенный в Филадельфии по заказу русского

адмиралтейства. Это был двухмачтовый корабль во-

доизмещением в шесть с половиной тысяч тонн, воо-

руженный двенадцатью стапятидесятидвух-, таким же

количеством семидесятипяти- и восемью сорокасеми-

миллиметровыми орудиями. Пушечное вооружение

дополнялось двумя пулеметами и шестью торпедны-

ми аппаратами. Тридцать котлов давали жизнь двум

паровым машинам мощностью в десять тысяч лоша-

диных сил каждая.

Командир корабля капитан первого ранга Бэр и

старший офицер Крафт, вероятно, не отличались ши-

ротой характера: насаждая бездумную дисциплину, они

с педантичным упорством муштровали команду. Ко-

мандиром кронштадтского порта адмиралом Степаном

Осиповичем Макаровым не раз предпринимались по-

пытки облегчить судьбу людей, одетых в холщовые мат-

росские робы, однако у Бэра была невидимая рука где-

то в придворных недосягаемых сферах, и адмирал, как

он ни старался, ничего не мог сделать.

В августе 1901 года «Варяг» вышел из Кронштадта,

чтобы пополнить многочисленную Тихоокеанскую эс-

кадру. После полугодового через три океана плавания

крейсер прибыл в Порт-Артур. Здесь ненавистный

матросам Бэр наконец был смещен, и в конце декабря

1902 года командиром «Варяга» стал Всеволод Федо-

рович Руднев — капитан первого ранга, потомственный

моряк, всю жизнь посвятивший русскому флоту.

В декабре 1903 года Руднев был вызван на флаг-

манский броненосец «Петропавловск», где получил

приказ идти в корейский порт Чемульпо для охраны

русской дипломатической миссии и пребывать там в

течение положенного времени.

Японское командование торопилось окончательно

захватить Корею и превратить ее в плацдарм для своей

агрессии против Маньчжурии и России.

В Чемульпо «Варяг» прибыл 12 января 1904 года,

где стояли английские, американские, французские,

итальянские, японские и русские военные корабли,

словом, все те, кому весьма не безразличная была судь-

ба Дальневосточного региона, выражаясь современ-

ным языком. Далеко не глупый Руднев понимал, что

посылка новейшего корабля, каким был «Варяг», на

роль охранника русского посольства в Корее представ-

ляла серьезную непростительную ошибку, так как это

было распылением сил флота. Кроме того, в случае

войны с Японией из далеко не близкого порта Чемульпо

будет невозможно прорваться в Порт-Артур.

(По В. И. Белову.)

(312 слов)

Моздокский базар

Моздокский базар описать очень трудно: его надо

видеть своими глазами, слушать своими ушами и но-

гами по нему ходить своими же. Слегка, может быть,

и поторговать чем-нибудь, только тогда поймешь кое-

что, да и то не все, потому что это стихия, а стихия, как

известно, изучению поддается с трудом, да и то не все-

гда. Что можно, к примеру, понять в движении морс-

кой воды во время хотя бы пятибалльного шторма?

Подгонять это все под определенную систему, искать

закономерности, создавать свои параллели и меридиа-

ны, свои центры и периферии — дело, может быть,

отнюдь не безынтересное для людей интеллектуаль-

ного труда. Так и этот базар.

В базарной, если можно так выразиться, натуре спла-

вились воедино все аспекты и свойства: есть вполне

понятная заинтересованность земледельца во взаимо-

обмене, есть и жажда прохвоста из чисто спортивного

интереса любыми путями объегорить кого-нибудь, и

добротная совесть труженика-частника и циничное

нахальство кочующего проходимца, нередко представ-

ляющего целую торгово-самодеятельную фирму, и стар-

ческое скопидомство одинокого пенсионера и бесшабаш-

ное равнодушие к торговле юноши. Здесь, на базаре, все

нации и народности чувствуют себя равноправными, как

нигде и никогда.

Здесь торговали, видимо, всем, что рожала и что

носила на себе земля Северного Кавказа. Живность, к

примеру, тут была вся, начиная от молодого и безрас-

судного цыпленка до громадного облезлого верблюда.

Верблюд стоял у кирпичной стены и глядел куда-то

за горизонт, не скрывая, как мне показалось, своего

ехидно-мудрого презрения ко всему белому свету.

Ткани и шкуры, одежда и обувь — поношенные и наи-

новейшие — все это имелось здесь также в избытке, а

в скобяном углу можно было купить все, от булавки

до мотоцикла.

Базар обволакивал, поглощал в себя полностью. Я

понял: сопротивляться бесполезно и бессмысленно...

Шатаясь в толкучке, я смутно чувствовал, как базар-

ная стихия незаметно подмывает все мои, казалось бы,

крепчайшие социально-нравственные устои. Во мне от-

крылось что-то широкое, ничем не ограниченное... Я с

изумлением понял: сопротивляться бесполезно и бес-

смысленно, ощущал, что из меня мог получиться кто

угодно, вплоть до контрабандиста. «А что? — подума-

лось мне. — Ничего не боюсь!» Так странно подейство-

вал на меня воскресный базар.

(По В. И. Белову.)

(320 слов)