Глава 1

Зорю бьют...

Канун открытия Лицея. Из записок Куницына,

профессора нравственных наук. «Спрашивал Мали-

новского (директора Лицея). У него большие

планы. Создание общего духа, воспитание без лести,

раболепства, короче воспитание достоинства»

(Ю. Тынянов «Пушкин».)

Из записок Куницына. «В одну ночь написал свою

речь. Не знаю, как примут. Писал при свете ноч-

ника, со слезами» (Ю. Тынянов «Пушкин».)

19 Октября 1811-го. День открытия Лицея. Из речи

Куницына. «Какая польза гордиться титлами, приоб-

ретенными не по достоянию, когда во взорах каж-

дого видны укоризна или презрение, хула или наре-

кание, ненависть или проклятие?.. Для того ли долж-

но искать отличий, чтобы, достигнув оных, страшить-

ся бесславия?»

...Куницыну дань сердца и вина!

Он создал нас, он воспитал наш пламень,

Поставлен им краеугольный камень.

Им чистая лампада возжена...

Из записок Пущина. После торжественного обе-

да, «сбросив парадную одежду, мы играли перед

Лицеем в снежки... и тем заключили свой празд-

ник... Тот год рано стала зима...

Над дверью была черная дощечка с надписью:

«№ 13. Иван Пущин»; я заглянул налево и увидел:

«№ 14. Александр Пушкин».

Скоро все лицеисты объявили себя «скотобратца-

ми» и. как водится, наделили друг друга прозвища-

ми. Вильгельм Кюхельбекер — «Виля», «Кюхля». Ан-

тон Дельвиг — «Тося». Михаил Яковлев — «Буффон»,

«Паяс двести нумеров» (изображал в лицах чуть ли

не двести человек). Иван Малиновский (сын дирек-

тора) — «Казак» (за молодечество и верность друж-

бе). Александр Горчаков — «Князь», «Франт». Кон-

стантин Данзас — «Медведь» (одновременно отчаян-

ный и какой-то флегматичный). Федор Матюшкин —

«Матюшко». Павел Мясоедов — «Мясожоров». Нико-

лай Корсаков — «Трубадур» (лучше всех пел, акком-

панируя себе на гитаре). Модест Корф — «Дьячок-

мордан» («Дьячок» — потому, что любил читать цер-

ковные книги, а «мордан» по-французски то же са-

мое, что по-русски — «ехида»). Иван Пущин — «Боль-

шой Жанно». Александр Пушкин — «Француз»

(французский знал тогда не хуже русского), «Егоза»,

«Обезиана», а еще — «Смесь обезианы с тигром»...

Большой Жанно

Мильон бонмо

Без умыслу говорит,

А наш француз

Свой хвалит вкус

И матерщину порет...

Это и были «Национальные песни».

«Что касается их названия, то его всего вероят-

нее объяснить тем, что у воспитанников Лицея было

в большом ходу изображать свой Лицей в виде как

бы государства (республики), подразделяя обитате-

лей на нации... Национальные песни импровизирова-

лись у нас обыкновенно изустно, целой толпой.»

(Из «Записок лицеиста»).

Рядом с Лицеем были расположены гвардейские

части:

«Зорю бьют.

Первый звук трубы, унылый, живой, и сразу по-

том — тонкий, точный, чистый голосистый звук сиг-

нального барабана.

Зорю бьют...» (Ю. Тынянов «Пушкин»).

Когда до Царского села дошла весть о сдаче

Москвы войскам Наполеона, весть о том, что Москва

горит и сады обуглились, лицеисты не спали ноча-

ми, многие плакали...

Вы помните: текла за ратью рать.

Со старшими мы братьями прощались

И в сень наук с досадой возвращались.

Завидуя тому, кто умирать

Шел мимо нас...

Однажды Илья Пилецкий, гувернер, брат самого

Мартина Пилецкого (иезуита, инспектора-надзирате-

ля), попытался отобрать у Дельвига какое-то сочине-

ние и вдруг «получил прямой отказ и даже ощутил

толчок со стороны. Мартинов брат уверял, что пнул

его Пушкин, который тут же с блестящими глазами,

раздутыми ноздрями, задыхаясь и с бешеным видом

наскакивал на него, крича: «Как вы смеете брать

наши бумаги?.. Значит, и письма наши из ящика

будете брать?..» Илья сбежал. Но, опомнившись, ли-

цеисты увидели вдруг Мартина Пилецкого. «Они его

ненавидели и были готовы на все. Пушкин испод-

лобья, волчонком смотрел на него. Глаза его блесте-

ли, он видимо побледнел. Длинные руки воспитанни-

ка Кюхельбекера болтались». Вдруг Дельвиг, самый

спокойный из всех, объявил, что если... если будут

читать их бумаги... то... то они все тотчас же поки-

нут лицей... И тут что-то смутилось, сломалось в ду-

ше иезуита. Сдался Мартин! Да как! О н покинул

лицей. В тот же самый час! Они увидели его отъезд

в окно... «Пушкин вдруг засмеялся, как смеялись

Ганнибалы: зубами. Это была его первая победа»

(Ю. Тынянов «Пушкин»). После этого случая Пушкин

и получил прозвище «Тигр» или «Смесь обезианы с

тигром»...

Лицеистам дали задание — сочинить стихотворе-

ние о восходе солнца. Мясоедов («Мясожоров») на-

писал одну строчку:

Блеснул на западе (?!) румяный царь природы...

Дальше ничего не мог придумать. Кто-то (точно

неизвестно, возможно, и Пушкин) закончил:

Блеснул на западе румяный царь природы...

И изумленные народы

Не знают, что начать:

Ложиться спать или вставать?..

Из записок Пущина. «Я, Малиновский и Пушкин

затеяли выпить гогелю-могелю. Я достал рому, добы-

ли яиц, натолкли сахару, и началась работа у кипя-

щего самовара. Разумеется, кроме нас, были и дру-

гие участники... Дежурный гувернер заметил какое-

то необыкновенное оживление, шумливость, бегот-

ню. Сказал инспектору... Тут же начались спросы,

розыски. Мы трое явились и объявили, что это наше

дело, и что мы одни виноваты».

В наказание их сместили на последние места за

столом, но по истечении некоторого срока постепен-

но подвигали опять вверх. При этом Пушкин сказал:

Блажен муж, иже

Сидит к каше ближе.

Как лексикон.

Растолстеет он...

Пушкин, Малиновский и Пущин влюблены были

в Катеньку Бакунину, фрейлину императрицы, таи-

лись друг от друга, открывались и снова затаива-

лись.

Пушкин. Из лицейского дневника. 29 ноября