Глава 12

Интегративные императивы

человеческой культуры

В ХОДЕ всего нашего изложения подразумевалось, что пра­вила поведения известны и что они передаются традицией. Обсуждая ключевое для нашего анализа института понятие хартии, мы говорили о кодексах учредительных правил, о мифологических идеях и о ценностях, которые организу­ют поведение группы и придают ему целостность.

Все вышесказанное так или иначе останется пустым зву­ком, пока в нашем анализе культуры мы не определим место таких феноменов, как язык, устная и письменная традиция, не укажем на природу некоторых руководящих поведением догматических концептов и не определим способ, которым сложные и трудноуловимые этические нормы становятся составляющими в поведении человека. Общеизвестно, что все эти признаки базируются, прежде всего, на факторах вербального обучения или на овладении текстами на естест­венном языке, то есть на всей сфере символического. Я по­пытаюсь показать, что символическое представляет собой

125

непременный компонент любого организованного поведе­ния и что оно как объективный факт является предметом наблюдения и теоретического анализа настолько же, на­сколько мы можем объективно наблюдать артефакты и кол­лективные действия и определять форму обычая. Главный тезис здесь состоит в том, что по своей сути символическое есть модификация изначального органического, позволяю­щая преобразовать физиологическое побуждение организма в факты культурной значимости.

Обсуждая эту проблему применительно к очень простым культурам в плане «истоков происхождения», мы снова дол­жны были бы прибегнуть к процедуре, которая равно для сложных и простых явлений культуры определяет постоянно и неизбежно действующие факторы, заключенные в истоке и контролирующие каждую фазу культурного поведения. Та­ким образом, понятие «истоков» означает для нас просто ми­нимум необходимых и достаточных условий, чтобы отличить докультурную (pre-cultural) деятельность от культурной. Ес­ли бы мы посмотрели на большую часть основных адаптаци­онных механизмов человека, таких как убежище, использова­ние тепла, одежды, пищи и оружия, то увидели бы, что они предполагают модификации одновременно и организма, и среды. Этот общий принцип пронизывает все уровни свер­ху донизу, с самого высокого до самого низкого, и его мы уже установили. Представим на минуту воображаемую ситуацию зарождения культуры. Я полагаю, что исходя из современных знаний о психологии стимула и реакции, обучении живо­тных, детской психологии, а также на основании этнографи­ческих данных, пусть мы не можем реконструировать точный момент и форму зарождения культуры, мы тем не менее спо­собны указать необходимые и достаточные условия для пре­образования животного поведения в культурное.

Известно, что не только обезьяны, как это было описано в работах Йеркса (Yerkes), Келера (КоЫег) и Цукермана (Zuckermann), но и все поддающиеся дрессировке животные от слона до блохи, и среди них, конечно, крысы, морские свинки и собаки, использованные в опытах Павлова, Бехте­рева и Халла, способны к развитию очень сложных привы­чек. Гибкость и пределы их обучаемости ограниченны, но все равно достаточно широки для подтверждения того, что животные могут изобретать способы действия, учиться пользоваться приспособлениями, обращаться со сложными

126

устройствами, воспринимать знаки и таким образом удов­летворять свои первичные потребности при помощи, вооб­ще говоря, достаточно сложного культурного аппарата.

На основе этого материала мы уже можем сформулиро­вать несколько общих принципов. Поскольку есть глубокие различия между проблемами, стоящими перед исследовате­лем культуры и перед психологом, наши формулировки не будут полностью вписываться в разрабатываемую в наши дни общую теорию психологии стимула и реакции. Психолог-би-хевиорист заинтересован в полном изучении собственно про­цесса научения. Для исследователя культуры ценность тако­го изучения по большей части лежит в анализе ситуации в це­лом и всех превходящих обстоятельств научения. Так, напри­мер, психолога особенно интересуют его собственная роль и его действия, тогда как общую обстановку эксперимента он принимает как нечто само собой разумеющееся. По-другому складывается ситуация для исследователя культуры.

Антрополог может спроецировать экспериментальную ситуацию животного на гипотетическую ситуацию зарожде­ния культуры, вычленяя главные факторы, которые необхо­димы для формирования привычки. Предки человека были, разумеется, способны открыть для себя удачные приспособ­ления и тем самым приобрести привычку действовать опре­деленным образом и использовать для этого некоторое мате­риальное оснащение. Необходимый для каждого такого до­стижения набор условий включает, прежде всего, наличие сильного органического побуждения, возникающего, напри­мер, из потребности питаться или размножаться или из сложного сочетания биологических потребностей, обозна­ченных нами как телесный комфорт. Такое побуждение вы­глядит как голод, половое желание, боль, стремление избе­жать грозящей опасности или пагубных обстоятельств. Эк­вивалентом аппарата обусловливания выступает отсутствие прямого удовлетворения побуждения вместе с теми элемен­тами материального оснащения, которые помогают в дости­жении цели. Детальное описание Келером того, как его шимпанзе в условиях неволи были способны получать пи­щу, общаться и добиваться других желаемых целей, явно ис­пользуя свое понимание аппарата, опосредующего достиже­ние целей, указывает на тот факт, что в природных услови­ях высшие обезьяны и предки человека были бы равным об­разом способны к отбору материальных объектов, выдумы-

127

ванию определенных технилогий и, тем самым, к вхожде­нию в сферу орудийного, хотя все еще докультурного, дейст­вия. Такие привычки могли сохраняться индивидами под действием механизмов подкрепления, то есть в результате удовлетворения, неизменно следующего за инструменталь­ным действием. С точки зрения нашего анализа культуры, подкрепление есть не что иное, как устанавливаемая внутри организма индивида прямая связь между побуждением, ору-дийностью и удовлетворением побуждения.

Мы можем представить себе, что орудия, оружие, убежи­ще и действенные способы ухаживания могли быть открыты индивидом, придуманы им и преобразованы в индивидуаль­ные привычки. Каждое такое удачное действие или достиже­ние предполагает, что у докультурного индивида, как и у жи­вотного, имеется понимание материального объекта как ору­дия, использование орудия является подкрепляемой привыч­кой, а побуждение, привычка и удовлетворение связаны вое­дино. Иными словами, артефакт, норма и ценность уже при­сутствуют в научении у животного и присутствовали, вероят­но, в докультурном поведении человекообразных обезьян и существ, знаменующих собой пресловутое «недостающее звено». Но все-таки до тех пор, пока такие привычки остают­ся находкой и достоянием индивида и не могут стать основой для поведения всех членов сообщества, осваиваемого через обучение, мы еще не можем говорить о культуре. Переход от докулыурных достижений и способностей животных к ста­бильной и постоянной организации деятельности, которую мы называем культурой, отмечен разницей между привычкой и обычаем. Здесь же следует зафиксировать различие между импровизированными орудиями и корпусом передаваемых по традиции видов артефактов, между изобретаемыми снова и снова формами привычки и правилами, определенными традицией, между спорадическим успехом индивида и посто­янной организацией группового поведения.

Все это вращается вокруг способности группы включать в традицию принципы достижений индивида, причем эта традиция может быть передана другим членам группы и, что еще важнее, из поколения в поколение. Это значит, что при помощи тех или иных средств каждый член сообщества мо­жет познакомиться с формой, материалом, техникой изго­товления и использования, равно как значением техниче­ского приспособления, метода добывания пищи, обретения

128

безопасности или нахождения партнера. Прежде чем мы по­смотрим на конкретные способы, которыми эти элементы знания, организации и понимания могут быть стандартизо­ваны, мы должны указать, что этот процесс подразумевает существование некоторой группы и некоторых постоянных отношений между ее участниками. Поэтому бесплодно лю­бое обсуждение сферы символического вне социологическо­го контекста, подобно любому предположению о том, что культура могла возникнуть без одновременного появления артефактов, техник, организации и символического. Иначе говоря, мы уже можем утверждать, что исток культуры мо­жет быть определен как слияние в единое целое нескольких линий развития, среди которых: способность распознавать пригодные в качестве орудий предметы, понимание их тех­нической эффективности и их значения, то есть их места в целенаправленной цепочке действий, формирование соци­альных связей и появление сферы символического.