13. Проблемы искусства в «Оде греческой вазе» и «Оде соловью» Китса

Классическая древность оживает и в прославленной "Оде греческой вазе" ("Ode on a Grecian Urn", май 1819) [27]. Творение прошлых времен, ваза с рельефными изображениями юношей и дев, побуждает поэта горестно размышлять о безотрадной действительности. Трагический пафос стихотворения заключается в том, что о ней не может заставить забыть даже красота несравненного искусства. Характерно, что изображения на вазе вызывают у поэта грустные ассоциации: собравшиеся у "зеленого алтаря" наводят его на мысль о городке, ими безвозвратно покинутом, - ведь искусство запечатлело их уход навек.

Стилистический строй оды определяется единством многообразия: ряд изображений - девы, убегающие от преследующих их юношей; самозабвенный флейтист; влюбленные, страстно стремящиеся друг к другу; торжественное шествие и жертвоприношение - очень различны, н объединены общностью мироощущения и мысли; интонации стихотворения тоже разнообразны: от медлительной, традиционно одической, до прерывистой, динамичной, обусловленной быстрым чередованием вопросов и восклицаний. Сквозь безличную объективность, сквозь покой созерцания, приличествующие оде, прорываются лирическая субъективность, отчаяние и страсть поэта [28].

Такая же трагически окрашенная двойственность звучит и в последовавшей за "Греческой вазой" "Оде соловью" ("Ode to a Nightingale", май 1819). Движение мысли в этой оде сложно, отражая противоречия в создании поэта. Соловей в его оде - легкокрылая птица радости и лета. Эта радость захватывает поэта и распространяется им на окружающее (строфы II, IV, V, VII). Однако она не дает ему забыть ни беспощадную реальность, ни собственные страдания (строфы I, III, VI, VIII).

После внутренней борьбы, определяющей развитие стихотворения, поэт возвращается к себе, к своим тяжелым мыслям [29]. Внутри контраста между миром соловья и миром людей, составляющего основу стихотворения, нагнетается множество второстепенных противопоставлений, множество тщательно разграниченных оттенков в пределах единого явления. Все стихотворение напоминает спор поэта с самим собой, но сталкиваются не отвлеченные интеллектуальные концепции, а глубоко и болезненно пережитые эмоции. Это определяет и непосредственную яркость образов, и частые, иногда неожиданные повороты от одного настроения к другому, от утверждения к самоопровержению. Как справедливо заметил Клод Ли Финни, оды Китса выражают тщету и неадекватность романтических попыток избежать печальной действительности .

14. Жизненный и творческий путь Байрона

Бурная, насыщенная жизнь Байрона была окружена ореолом романтики. О себе он писал: «...жил я не напрасно, хоть, может быть, под бременем невзгод, борьбою сломлен, рано я угасну, но нечто есть во мне, что не умрет, чего ни смерть, ни времени полет, ни клевета врагов не уничтожит...» И слова его оказались пророческими.

Поэмы Байрона более автобиографичны, чем сочинения других английских романтиков. Он острее многих чувствовал безнадёжное несоответствие романтических идеалов и действительности. Осознание этого несоответствия далеко не всегда повергало его в меланхолию и уныние; в последних его произведениях совлечение масок с людей и явлений не вызывает ничего, кроме иронической усмешки[1]. В отличие от большинства романтиков, Байрон с уважением относился к наследию английского классицизма, к каламбурам и едкой сатире в духе Поупа. Излюбленная им октава предрасполагала к лирическим отступлениям и играм с читателем[1].В викторианской Англии лорд Байрон был едва ли не предан забвению; его популярность не шла ни в какое сравнение с посмертным успехом Китса и Шелли. «Кто ныне читает Байрона? Даже в Англии!» — воскликнул в 1864 году Флобер. В континентальной Европе, включая Россию, пик байронизма пришёлся на 1820-е годы, но к середине XIX века байронический герой измельчал и сделался достоянием литературы преимущественно массовой и приключенческой.