1.3. Архетипы и этнические процессы.

Как уже отмечалось, на ранней истории человечества сформировались архетипы, закрепившиеся в коллективном бессознательном человечества, являющиеся врожденными и унаследованными от первобытных людей формами разума и действий. Эти сгустки архаики на неосознаваемом уровне регулируют широкий спектр человеческих отношений и мироотражения, в том числе и на уровне этнических процессов.

Сознание «мы» формировалось в противовес «они», поэтому изначально человеческие сообщества, а соответственно и чувство «мы» воспринималось и развивалось в ракурсе удовлетворения потребности в защищенности. Развивающееся чувство «мы» создавало условия формированию устойчивых человеческих сообществ (первобытное стадо), что обеспечивало ощущения защищенности, но не могло избавить от чувства опасности и тревоги, в основе которых, как уже отмечалось, лежал спроецированный на «они» страх, порождаемый качественными изменениями в психике и сознании, по-новому раскрывающие для дикаря окружающий мир и изменяющие формы психического отражения и взаимодействия с ним.

Исследования первобытного мышления показали, что одной из особенностей психического отражения и мышления дикаря является дихотомия, если есть белое, то обязательно должно быть черное, если есть свет, то должна быть тьма и т.д., соответственно если есть зло в виде «они», то должно быть нечто доброе, что защитит. Таким образом, дихотомия мышления способствовала формированию защитного чувства «мы». Данные палеонтологии антропологии, этнографии показывают, что становление человечества сопровождалось неконтролируемым, неосознаваемым чувством страха перед «они». Этот страх, как проекция страха перед раскрывающимся «новым» для него миром, пронизывал всю жизнедеятельность человека, что хорошо прослеживается на огромном этнографическом материале примитивных народов. Действительно, с психологической точки зрения только ощущение того, что есть «они» рождает желание или потребность обособиться от «них» в качестве «мы». Это способствовало преодолению зоологического индивидуализма и формированию чувства «мы», иными словами возникновению человеческих сообществ. Таким образом, возникнув из страха перед «они», чувство «мы» изначально отражалось в сознании как безопасность, защищенность.

На протяжении длительного исторического периода сознание «они» враги, источник зла и опасностей, и сознание «мы» как защищенность и безопасность оставались основными побудителями в формировании человеческих общностей, пронизывали весь уклад жизни первобытных людей. Именно оппозиционирующий характер дихотомии «мы» и «они» пронизывает всю системы первобытных верований.

На протяжении длительного исторического периода сознание «они» враги, источник зла и опасностей, и сознание «мы» как защищенность и безопасность оставались основными побудителями в формировании человеческих общностей, пронизывали весь уклад жизни первобытных людей «Когда человек оказывается перед кажущимся непреодолимым препятствием, то он отступает назад: он осуществляет, если использовать техническое выражение, регрессию. Он обращается к тем временам, когда находился в подобных ситуациях, с тем чтобы снова попытаться применить те средства, которые помогли ему тогда». (28,с.83). Если же в личном опыте он не находит выход из ситуации, то « регрессия психической энергии» выходит на наследие жизни предков и тогда пробуждаются архетипы. (28).

После распада Советского Союза, ослабления деятельности органов, обеспечивающих безопасность человека, у людей возникло чувство незащищенности, что привело к регрессии и активизации архетипа «мы».

Согласно К. Г. Юнгу, когда перед человеком возникают проблемы, он обращается сначала к личному опыту, если в личном опыте нет вариантов решения проблемы, человек обращается к опыту предков, т.е. активизирует опыт коллективного бессознательного. Начинается процесс регрессии психики. Вектор регрессивной психической энергии поиска защищенности был самым разнообразным от вхождения в банды до религиозных сект. В республиках Северного Кавказа этот процесс выразился, прежде всего, в усилении сознания национального «мы», «мы» родового, фамильного. Стали организовываться родовые и фамильные праздники и собрания, фонды взаимопомощи и поддержки и даже «отряды» самообороны отдельных родов и фамилий. На сознательном уровне эти процессы чаще всего воспринимаются как процессы национального возрождения, так как сопровождаются национальной атрибутикой, возрождением и усилением значимости обычаев и традиций, этикета, языка. Это естественный процесс, так как активизация архетипа этнического, родового и т.д. «мы», «воскрешает» нормы, ценности, стереотипы поведения, характерные для этноса и является необходимым условием для его усиления и сохранения этнического «мы». Происходит активизация того пласта коллективистического бессознательного, в котором представлен образ этнического «мы».

Однако в нашем бессознательном архетипы «мы» и «они» «неразрывны», активизация одного с неизбежностью предполагает активизацию другого. «Нет такого «мы», которое явно или неявно не противопоставлялось бы каким то «они», как и обратно…» (21). Следовательно, активизация архетипа этнического «мы», на постсоветском пространстве, вызванная потребностью в защищенности, с неизбежностью активизировала и архетип «они». Отсюда этнические противостояния и конфликты. Поиск «они», который происходит на бессознательном уровне, является необходимым условием сплоченности этноса, усиливающий чувство этнического «мы», который в нашем коллективном бессознательном представлен, как единственный институт социальной защищенности.

Именно поэтому попытки найти, создать, разработать национальную идею, которая бы сплотила, объединила народа, и о которой в последнее время так много говорят в России, будут тщетны, если эта идея не будет оппозиционированна некоему «они». Если обратиться к истории, то легко можно проследить, что в любой объединяющей идее, то ли это идея превосходства арийской расы или светлого коммунистического будущего или любая религия, есть некие «они»: не арийцы, капиталистический мир, неправоверные.

Когда большинство представителей этноса находятся в состоянии фрустрации и испытывают потребность в защищенности, безопасности, то вектор энергии архетипа может быть направлен на любое «они», но чаще всего на этнос с которым имелся негативный опыт или от которого исходит реальная или мнимая опасность. Это связанно с тем, как отмечал Юнг, что архетип чаще всего выступает как проекция и « закрепляется лишь там, где для этого есть повод…». (28,с.101).

Активизация архетипа «они» происходит, когда этнос чувствует реальную, предполагаемую или мнимую угрозу извне. Возникает образ врага – «они», что усиливает чувства «мы», а усилившееся чувство «мы» действует завораживающе и требует все большей подпитки в образе «они». Получается своего рода замкнутый круг, который определяет сложность разрешения этнических конфликтов.

Таким образом, взаимоотношения между первобытными человеческими сообществами, закрепленные опытом многих тысячелетий сохранились в нашем коллективистическом бессознательном в виде архетипов, которые предстают «как силы и тенденции к повторению тех же самых опытов» и при определенных условия могут «выступать на поверхность», и обладая мошной регрессионной психологической энергией, на неосознаваемом уровне, определяют основные тенденции межгрупповых, в том числе и этнических процессов.

4. Дифференциация сознания «мы» формирование архетипа соответствия.

Длительный период сознание «мы» было недифференцированным, общестадным, не было различения сознания «мы» люди, «мы» мужчины, «мы» женщины, «мы» взрослые, «мы» дети. К. Г. Юнг в связи с этим отмечал: «…сознание различенности есть относительно позднее приобретение человека и вероятно, относительно малый фрагмент неопределенно большого фона изначальной идентичности» (пи.бес.),об изначальном состоянии неразличения нашего сознания говорил и Лев – Брюль обозначая его как participation mystique. Это было сознание оппозиционированное к «они» основанное на стремлении не быть такими как они.

В результате « «Мы» формируется путем взаимного уподобления людей…» через принятия качеств, норм, форм поведения и т.д. отличных от «они».

На определенном этапе развития, когда отличия стали достаточно определенными, произошел качественный скачек в сознании людей от сознание «мы» не такие как «они», человечество перешло к сознанию «мы» такие, какие «мы» есть, мы должны быть такими какие «мы» есть. Изменения акцента в сознании следует назвать качественными, так как, во-первых, это значительно ослабило уровень оппозиционности к «они» и человечество получило возможность позитивного взаимодействия, в противовес дистанциированию, страху и вражде; во- вторых, сознание «мы» такие, какие мы есть, это тот «водораздел», где происходит переход от до этнических форм человеческого общежития к этносу, это тот уровень сознания, когда идентичность определяется не отличием от «они», а сходством с «мы».

Закрепившись в коллективном бессознательном, архетип «мы» есть «мы» проявляется в таких этнопсихологических явлениях как этноцентризм, этнический фаворитизм, гиперидентичность и т.д.

Возникновению сознания «мы» есть «мы» предшествовал длительный период его дифференциации. Первым, в этом процессе различения сознания было выделения себя из мира животных, т.е. появление сознания «мы»- люди, который, по всей видимости, проходил в два этапа. На первом этапе представление о «мы» люди формировалось по отношению к «они» - не люди. Это подтверждается данными многих этнографических исследований. До сих пор в ряде племен Австралии в отношении людей не из своего племени употребляются выражения, которые буквально переводятся «не люди». Подчеркивая данный факт, Б.Ф. Поршнев говорил, что в истории человечества каннибализма, как такового не было, так как люди из других племен не воспринимались как люди. « Разумеется, – отмечает Ольшанский Д.В.- его (каннибализма - О.Д.) не было лишь в психологическом плане – просто тех, кого съедали, не держали за людей. Это были некие «они», в корне отличные от «нас», настоящие «не люди». (16, с.44).Это был тот этап в развитии, когда сознание человека достаточно определенно стало отражать свою отличность, как от окружающего мира, так и от «они». Значимость архетипа «мы» люди, а «они» не люди, мы попытаемся раскрыть в главе по этническим конфликтам. Отметим только, что активизация древних пластов нашего коллективного бессознательного, проявляющийся как архетип «они» - не люди», можно объяснить ничем не оправданную и не поддающуюся разумному объяснению жестокость, характерную для всех этнических войн.

Выделение себя из животного мира, предполагало сформированость определенных качеств, которые предъявляла общность человеку. Поршнев Б.Ф. и другие исследователи первобытных обществ считают, что основными механизмами формирования интегрирующих людей качеств, являются подражание и заражение, с этим нельзя не согласиться. «Мы» формируется путем взаимного уподобления людей, т.е. действия механизмов подражания и заражения, а «они» путем ограничения этих механизмов, путем запрета чему-то подражать или отказа человека в подчинении подражанию, навязанному ему природой и средой» (21). Однако эти механизмы были основными на ранних этапах становления человека и человеческих сообществ на уровне же дифференциации сознания «мы», общность включает дополнительные «рычаги» воздействия, т.е. механизмы поощрения «соответствия» и наказания «несоответствия». Следует особо подчеркнуть, что если до этого периода регуляция поведения и формирования необходимых качеств определялась страхом перед «они» и включением в этот процесс природных свойств человека – подражание и заражение или их ограничение, то теперь первобытная община включает новые способы воздействия на своих сородичей. Это строгая нормативность и предписанность отношений и уклада жизни, закрепленная в обычаях и традициях, породившая такой мощный институт первобытности как мезонеизм – отрицание нововведений. Действенность этих механизмов определялась отсутствием рефлексии, все воспринималось как должное, не подвергалось сомнению. Критерием должного, правильного, справедливого и т.д. выступало общественное мнение, которое поощряло одни поступки и действия, и осуждала другие.

Таким образом, первобытная община включается в процесс формирования определенных типов «личностей». Это положило начало навой системе взаимоотношений человека и общества. Если дикарь, прачеловек стремился к «мы» из страха перед «они» и чувства самосохранения и стремился придерживаться тех способов поведения и реагирования, которые были отличны от «них», то с изменением вектора сознания на «мы» такие, какие мы есть, общество вынужденно было «вводить» новые суггестивные механизмы. С этого периода возможность существования общества, его жизнеспособность, будет зависеть от того, насколько человек, как член конкретной общности, будет соответствует ее нормам, морали, ценностям. Первобытные сообщества, как бы примитивно они не выглядели, начинают превращаться в самоорганизующуюся систему, основным элементом которой выступает принцип соответствия.

С этого периода уже общество берет на себя функцию подавления индивидуализма, которая присуща человеку от природы, вырабатывая разнообразные механизмы и создавая различные институты – от обычаев, традиций и первобытных верований, до религий и государств. Среди этих институтов этнос и сознание этнического «мы» занимает особое место в силу их значительной представленности в коллективном бессознательном человечества.

Когда этнос не справляется со своей основной функцией, т.е. механизмы сдерживания зоологического индивидуализма оказываются не действенными или, иначе говоря, не реализуется принцип соответствия, в обществе начинается хаос. Хаос предполагает активизацию архетипической энергии индивидуалистических тенденций человека. По все видимости, эта та энергия, действенность которой так талантливо описал Л.Н. Гумелев, называя ее энергией пасионарного напряжения.

В периоды хаоса выбор пути, по которому дальше пойдет этногенез (реализация принципа соответствия) определяется некой предрасположенностью. « Если система (среда) попадает в поле притяжения определенного аттрактора, то она неизбежно эволюционирует к этому относительно устойчивому состоянию (структуре). С определенного класса начальных возмущений системы (среды) имеет место выход на эту структуру. Парадоксально, но будущее состояние системы (среды) как бы притягивает, организует, формирует, изменяет наличное ее состояние. Будущее «временит» настоящее». (11, с.7). Эта преддетерминированность определяется как общими законами этногенеза, так и его прошлым, т.е. историей этноса, которая выражается в степени соотношения коллективистического «мы» и уровня индивидуалистических тенденций в сознании, т.е. в уровне их оппозиционности. Именно эти факторы предопределили западный и восточный пути этногенеза и особый путь развития русского народа.

Следует отметить, что не только этнос стремиться к самоорганизации, но на определенном этапе, когда хаос, вызванный индивидуалистическими тенденциями, получает определенный вектор эволюции, члены этноса начинают организовываться, формироваться в соответствии с будущей формой организации общности, реализуя неосознаваемую потребность в новом типе соответствия.

Таким образом, когда в обществе, в системе общественных отношений, в сознании происходят изменения, в силу которых невозможно бывает реализовать принцип соответствия, начинается хаос, и через него формирование новой системны отношений. Феномен самоорганизации - один из основных законов развития этноса, в основе которого лежит принцип соответствия и борьба двух оппозиций нашего сознания: коллективистического «мы» и индивидуалистического «я» закрепленных, в коллективном бессознательном.

Высокая значимость сознания «соответствия» для людей первобытного общества, ее длительность и мощные формирующие механизмы, способствовали его закреплению в коллективистическом бессознательном человечества. В психологическом отношении это важно и с точки зрения понимания природы идентичности, в том числе и этнической.

Сознание «соответствия» формировалось в процессе дифференциации «мы», т.е. соответствия образу «мы» мужчины, «мы» женщины, «мы» взрослые и.т. сохраняя при этом основное, составляющее сознания «соответствия» - «мы» общинное, «мы» племенное, «мы» этническое.

Различение в сознании «мы» всегда происходит, как уже отмечалось, через оппозицию к некоему «они», включение этого механизма приводит к формированию форм поведения, норм отношений, определенных качеств и многого другого, которым должен соответствовать представитель «мы» и осуждаются, или караются в «они».

Формирование сознания «мы» мужчины, «они» женщины привело к тому, что эти различия стали несравнимо более выраженными, чем те которые были предопределенны природой. Общим в процессе развития сознания (от недифференцированного сознания «мы» к индивидуализированному сознанию «я») является то, что, когда появляется какой – либо дифференцирующий признак – «мы» - люди, «мы» - мужчины и так далее, активизируется уже закрепившийся в бессознательном оппозиционирующий архетип «мы – они». Мужчины начинают подчеркивать свою отличительность, женщины свою. Вследствие этого женщины постепенно стали вытесняться из сферы основных видов деятельности, не допускались к решению вопросов организации жизнедеятельности общины или племени, исполнению религиозных культов и т.д., что подтверждается обширным этнографическим и фольклорным материалом. «Исключение женщин из значительной части религиозной деятельности носит отчетливо общественный характер. Однако исключение осуществляется в такой форме, которая свидетельствует о том, что оно вызывается к жизни не физиологическими различиями между мужчинами и женщинами или особенностями традиционного хозяйства аборигенов ( ни те, ни другие не могут понять, почему женщине нельзя приблизиться к тотемическому центру и почему ей не следует знать события из жизни своего тотемического предка), а выполняет собственные социальные функции, имеет собственное назначение. Это исключение является как бы идеологическим оформлением, кристаллизацией в общественном сознании той неравноценности в положении мужчин и женщин, который проявляется во всех сферах традиционной жизни аборигенов». (1,с.68). Таким образом, половая дифференциация сознания на основе дихотомии «мы – они» привела к изменению социального статуса мужчин и женщин в первобытной общине. В связи с этим нельзя не согласиться с Артемовой О. Ю., которая справедливо критикует тех исследователей (Б.Хайэт, Э. Фридл, К. Эндикотт), которые связывают более высокий статус мужчин с их вкладом в общественное производство или с тем, что « добываемая мужчинами мясная пища калорийнее, вкуснее и цениться выше, чем растительная…». (1,с.71).

Ведущее положение которое приобретали мужчины и отстранение женщин от основных сфер жизнедеятельности процесс всеобщий. Однако, как и процесс этногенеза в разных культурах проходил не одинаково и можно сказать, не всегда мирным путем. Исторический и этнографический материал показывает, что даже в родственных и территориально близких племенах статус женщины мог быть разным, а явление «амазонок», по всей видимости, отражает борьбу, которая присутствует всегда, когда идет дифференциация «мы» и «они». Артемова О.Ю. пишет « У жителей северо-восточного Арнемленда существует правило, не раз вызывавшее недоумение этнографов. Оно требует, чтобы мужчина, услышав, как муж ругает его сестру, немедленно ударил ее или любую женщину, которая приходится ему классификационной сестрой. Один абориген говорил по этому поводу Уорнеру: « Мы знаем, что это глупо, но мы всегда так делаем потому, что так нужно». (1,с.45).

Приоритет, который получили мужчины в процессе дифференциации «мы» привел не только к патриархату, но и к тому, что особенности национального характера, этноопределяющие качества ассоциируются с мужскими качествами. В опросах, которые проводились со студентами СОГПИ, ставились вопросы с просьбой описать качества, стереотипы поведения, внешние отличительные признаки представителей определенных этносов, практически не было случая, чтобы описывались черты, свойства или стереотипы поведения женщин.

Активизация «мы», а соответственно и архетипа «соответствия» с огромной притягательной силой воскрешает, гиперболизирует реальные или представляемые этноопределяющие качества, приверженность, следование и соответствие которым всемерно поддерживается и поощряется общественным мнением, значимость которых также «воскрешается» из коллективного бессознательного.

В результате сформировался архетип, который до сих пор неохотно пускает женщин во власть, в сферу культовых действия, а до недавнего времени в искусство и науку. Закрепившись на уровне коллективного бессознательного данный архетип на протяжении многих веков регулирует отношение полов, определяя критерии должного необходимого. « Мужчине вменяется в добродетель в максимальной степени вытеснять женственные черты, так же как для женщины, по крайней мере, до сих пор, считалось неприличным быть мужеподобной»(28,с.190).

Наряду с выделением себя из мира животных, различения половой принадлежности шел процесс формирования соответствия определенным качествам, который нашел свое выражение в том, что сознание человека стало отражать принадлежность определенному возрасту, выделение группы старших и детей. При этом на начальных этапах жесткой привязки к возрасту не было, переход в группу старших определялся, прежде всего, степенью соответствия, а не возрастом. Поэтому во многих первобытных культурах определенного возраста прохождения обряда инициации нет, он колеблется от 13- 15 до 25-30 лет и определяется степенью готовности. Появление новой дихотомии «мы» старшие, мы отвечаем требованиям соответствия, привел к тому что «они» т.е. не посвященные часто воспринимались как не люди, обладали правами наряду с детьми, не играли ни какой социальной роли в жизни общины или племени. Это был второй этап осознания своей отличительности и выделения себя из мира животных.

Возрастная дифференциация сознания закрепилась в коллективистическом бессознательном и проявляется в том, что в некоторых культурах, до сих пор, детей до определенного возраста не хоронят на кладбищах, не справляют поминок, не дают имя, а так же в особой роли, которую играют старшие в традиционных, коллективистических культурах. Так, например, осетины, проживающие в Южной Осетии обращение «старший» -xistar употребляют не только в отношении людей старших по возрасту, но и в отношении начальства или когда хотят выразить особое уважение. У аборигенов Австралии обращение к мужчинам группы старших переводится как «старшие», однако в известной мере имеет « оценочное значение: «старший» - «лучший», «заслуженный».(1,с.116).

Когда архетип этнического «мы» «являет» себя в жизнь и регрессия выходит на « наследия жизни предков» роль и значимость старших предстает практически с « изначальной силой». Старшие становятся не только «экспертами» по этническим вопросам, существенно возрастает и их социальная и общественная роль.

Значимость соответствия подтверждается и тем фактом, что стариков, которые переставали отвечать требованиям группы старших, убивали, изгоняли или они сами покидали племя, уходя умирать в одиночку, Этот обычай был характерен для многих народов и сохранился в фольклоре и этнографическом материале. Однако, вряд ли можно согласиться с теми этнографами, которые пытаются объяснить этот обычай недостатком пищи и тем, что старики становились обузой для племени. По всей видимости, сформировавшиеся в племени ценности, нормы и т.д. и соответствие им были основополагающими в осознании собственной отличительности. К категории «люди» в сознании первобытного человека относились только те, кто соответствовал требованиям племени. Кто еще не соответствовал или уже не соответствовал, относились к « не людям». Все это подчеркивает особую значимость потребности в соответствии для первобытных сообществ и их членов. Отголосок этого древнего обычая мы находим и в нартовском эпосе осетин.

В дифференциации сознания «мы» и формировании архетипа «соответствия» ведущая роль принадлежит институту инициации, значение которого трудно переоценить. « Все мало – мальски организованные первобытные группы и племена имеют свои часто необычайно развитые обряды инициации, играющие в их социальной и религиозной жизни чрезвычайно важную роль. При их посредстве мальчики становятся мужчинами, девочки - женщинами. У племени кавирондо тех, кто не подвергался обрезанию или эксцизии, презрительно называют «зверьми»». Это говорит о том, что обряды инициации суть магические средства, благодаря которым человек переходит из животного состояния в человеческое. Первобытные инициации, несомненно, являются мистериями преображения, обладающими огромным духовным значением». (28,с.230).

Нет необходимости подробно останавливаться на обряде инициации, он хорошо описан в обширной этнографической литературе. Однако, хотелось бы отметить какое впечатление производили инициированные мужчины на европейцев. Они восторгались чувством собственного достоинства, прямодушием, силой характера и храбростью «этих варваров». (25, с.105). «Так, многие авторы пишут, что мужчины зрелого и пожилого возраста, как правило, ведут себя с достоинством и уверенностью; эти люди обнаруживают обширные знания в области традиционной духовной культуры, они обладают проницательностью, решительностью и хладнокровием; именно они проявляют наибольшую заинтересованность в благополучии группы в целом и отдельных ее людей, у них повышенное чувство ответственности за происходящее внутри общины и за поведение членов общины при взаимодействии с представителями других групп» (3, с.102). Была разработана особая шкала оценок, в основе которой были положены качества, культивируемые в обществе и направленные на сохранение и поддержание существующих отношений.