3.6.3. Стратагемный дискурс

Среди подходов к изучению дискурса выделяется критический анализ дискурса (Водак, 1997), целью которого является вскрытие манипуляций, доминирования, неискренности в общении. Тип дискурса, который является предметом анализа при таком подходе, можно определить как стратагемный дискурс. Стратагема исторически относилась к ведению военного искусства и понималась как военная хитрость, способ одержать победу над врагом, имея для этого недостаточные ресурсы. Коммуникативная стратагемность представляет собой характеристику общения, направленного на получение символических или материальных преимуществ над коммуникативным партнером, который при этом обычно не догадывается о намерениях говорящего (Сидорков, 1997). Стратагемный дискурс проявляется в виде коммуникативных манипуляций, провокационного общения, иронии, лжи. В плане соотношения формы и содержания общения стратагемный дискурс является разновидностью непрямой коммуникации (Дементьев, 2006), в плане характеристики поведения говорящего – разновидностью неискреннего дискурса (Плотникова, 2000). Интерес многих современных исследователей к изучению явлений, связанных с различного рода манипуляциями, объясняется виртуализацией нашей жизни, стиранием граней между фактами и как бы фактами, увеличением доли стратегического общения, по Ю. Хабермасу, сближением массово-информационного, политического и рекламного общения с обиходным дискурсом и ощущением утраты чувства подлинности. А.В. Олянич рассматривает стратагемное общение как отсылку к чужому опыту и его метафорическое переосмысление для достижения (обычно неблаговидной) цели (Олянич, 2004, с.300).

В ряду исследований манипулятивного общения выделяются работы, посвященные общим характеристикам манипуляции (Доценко, 1997), манипулятивному речевому воздействию (Денисюк, 2004), манипулятивным стратегиям в политическом (Шейгал, 2004; Михалёва, 2004), рекламном (Олянич, 2004; Попова, 2005) и обиходном дискурсе (Седов, 1999). Манипуляция является одним из способов намеренного воздействия на адресата и противопоставляется воздействию посредством аргументации, посредством авторитета и посредством физической и психической силы (Kramarae et al., 1984, p.110). Манипулятивное коммуникативное событие характеризуется интенциональной и интерпретативной двуплановостью: говорящий преследует цель добиться нужного для себя поведения со стороны адресата и делает вид, что общается с адресатом дружески и бескорыстно, адресат уверен в добром расположении к себе со стороны говорящего, а наблюдатель видит истинные мотивы манипулятора. Манипуляции в политическом дискурсе выражаются как скрытые способы внедрения в сознание электората образов, понижающих имидж политических оппонентов манипулятора и повышающих его собственный имидж, с одной стороны, и убеждающие аудиторию в том, что политические оппоненты манипулятора являются чужими для избирателей, а сам манипулятор выступает для них как свой, с другой стороны. Манипуляции в рекламном дискурсе состоят в трансформациях прототипического рекламного текста: «Я (продавец) прошу тебя (покупателя) купить этот хороший товар, потому что это выгодно для тебя» (Попова, 2005, с.10). Вместо позиции «покупатель» может быть позиция «потребитель» и соответственно вместо позиции «купить этот хороший товар» может быть позиция «воспользоваться этой хорошей услугой». Манипулятивная метаморфоза состоит в удвоении субъекта: фактически в качестве агентов рекламного дискурса фигурируют бенефициант и фациант (продавец и зазывала), у каждого из которых есть своя функция, например, цель продавца — реализовать товар, цель зазывалы – убедить покупателя в том, что это выгодно покупателю, а не продавцу (там же, с.15). Автор выделяет три универсальные рекламные манипулятивные тактики – подмена ролей (акцентирование позиции адресата), надевание маски (интимизация общения), игра с мотивом (подмена мотива) и ряд специфических рекламных манипулятивных тактик (укрупнение фигуры адресата, качества товара и выгоды адресата) (там же, с.20-21).

Анализируя провокативный дискурс, В.Н. Степанов определяет его как разновидность манипуляции, опосредованно выражающей коммуникативное намерение говорящего, опирающейся на конкретную ситуацию общения и внешне безадресатной. Типичными проявлениями провокативного дискурса выступают комплексный жанр заботы, включающий элементарные жанры «совет», «упрек», «вопрос», «согласие», «предупреждение» и др., и элементарные провокативные жанры «вопрос» и «жалоба» (Степанов, 2003). Суть провокационного дискурса состоит в том, чтобы вызвать со стороны адресата реакцию, которая бы у этого адресата не возникла без скрытого давления со стороны говорящего. Эта реакция может быть весьма вариативной, обычно провокатор удовлетворяется чувством неловкости или вины у человека, который ничего предосудительного не совершил. Классическая фраза «Ходят тут всякие…» подразумевает вывод: «И потом случается что-то плохое». Этот вывод все присутствующие конкретизируют так: «И это из-за меня?». В прагмалингвистике используется понятие «face threatening act» — действие, наносящее ущерб самоуважению человека, например, речевое действие «совет» ставит получателя совета в позицию нижестоящего, поскольку совет дают тем, кто попадает или может попасть в затруднительную ситуацию и самостоятельно из этой ситуации может не выйти. Аналогичным образом речевое действие «комплимент» в известной мере лишает адресата свободы в действиях и проявлениях своих чувств. Сверхзадачей провокативного дискурса является повышение собственного «Я» в глазах провокатора за счет понижения самоуважения участников ситуации либо ограничения их символической свободы. Различного рода провокативные действия часто используются как упреждающий прием для того, чтобы избежать критики. Например, в англоязычном дискурсе опоздавший может сказать: «I’m such a pig, such a pig». Раздражение тех, кто ждал этого человека, тем самым получает выход.

Разумеется, существует простой и осложненный стратагемный дискурс, в последнем случае участники общения понимают двуплановость коммуникации, но до определенного момента ведут себя так, как будто бы общение является искренним. Приведу английскую эпиграмму в переводе С.Маршака:

Он целовал вас, кажется?

- Боюсь, что это так!

- Но как же вы позволили?

- Ах, он такой чудак!

Он думал, что уснула я

И все во сне стерплю,

Иль думал, что я думала,

Что думал он: я сплю!

Осложненный стратагемный дискурс характерен для определенных речевых жанров, для определенных лингвокультур и типов личностей. Но такой дискурс не равен непрямому дискурсу, поскольку непрямое выражение смысла может и не содержать интенции обхитрить партнера по общению. В определенном обществе оптимальный путь к достижению стратегической цели общения состоит в том, чтобы сразу же обозначить свой личный интерес в обсуждаемых вопросах, в других лингвокультурах такая поведенческая линия табуируется.

Весьма интересен для анализа иронический дискурс. О.П. Ермакова определяет иронию как «один из видов языковой манипуляции, которая заключается в употреблении слова, выражения или целого высказывания (в том числе и текста большого объема) в смысле, противоположном буквальному (чаще всего в противоположном) с целью насмешки» (Ермакова, 2005, с.7). Ирония не сводится только к насмешке под видом похвалы и не всегда является видом комического. Ирония может быть явной и скрытой, язвительной и добродушной, веселой и грустной. Ирония соотносится с ложью, но если ложь совершается для достижения цели, лежащей за пределами высказывания, то цель иронии в самом высказывании, в выражении насмешки. При этом существует ирония, которая не сопоставляется с ложью (например, люди, попавшие под ливень, говорят: «Кажется, дождь начинается») (там же, с.16). Ирония соотносится с шуткой, но шутка не является монополией языка, а ирония жить без языка не может, и, кроме того, цель шутки – вызвать смех, а цель иронии – насмешка. Шутка не нуждается в маске, а ирония выступает под маской наивного, глупого, восторженного человека. Шутка диалогична, ирония может быть и монологичной. Ирония может быть скрытой, а шутка должна быть понятной. Объектом иронии может быть сам говорящий, к шутке это не относится. Словесное пространство шутки ограничено, в то время как ироничным может быть как слово, так и большое художественное произведение. Шутка может быть и ненамеренной, ирония всегда интенциональна. Шутка социальна, ирония индивидуальна. Главное же отличие между шуткой и иронией состоит в том, что в структуре иронии содержатся перевернутые причинно-следственные отношения, а в шутке их нет (там же, с.17-27).

Лингвистический анализ иронии свидетельствует о том, что существует определенный иронический модус восприятия действительности, его признаками являются парадоксальность, двусмысленность, оценочность и эмоциональная окрашенность (Палкевич, 2001, с.10). Ирония не является ни прямым, ни косвенным речевым актом, а относится к инсценированным речевым актам (Лимарева, 1997, с.12-13). Базисными характеристиками иронического дискурса являются элемент агрессии, комический эффект и наличие диспропорции (Балашов, 2006, с.9). Ирония является коммуникативным принципом и специфически соотносится с принципом вежливости (Охримович, 2004).

В качестве критериев классификации иронического дискурса можно выделить векторы субъекта, адресата и темы. При анализе вектора субъекта противопоставляются интенциональная ирония агента и интерпретативная ирония наблюдателя: «В городскую думу избраны самые благородные люди города» — Услышав грохот в квартире (что-то свалилось), некоторые люди говорят: «Наши наступают». Ирония агента – это насмешка над навязанным сюжетом, ирония наблюдателя – это насмешка над привычными схемами восприятия мира. При анализе вектора адресата противопоставляются собственно ирония и самоирония: «Читателю со средним уровнем внимания трудно следить за логикой автора» (фраза из отзыва о диссертации) – «Я – опытный пользователь компьютера. Только что стер свою статью». При анализе вектора темы иронии можно противопоставить обиходные и обобщенные иронические высказывания: «Я уколов не боюсь, если надо — уколюсь!» (известное стихотворение Сергея Михалкова, в разговоре о наркоманах) – «Чем позднее обезьяна превратилась бы в человека, тем больше сбереглось бы человеческой крови» (Ежи Лец). Обиходная ирония распространена на тематику сиюминутных наблюдений, обобщенная ирония касается несовершенства мироздания.

Феномен лжи всегда интересовал людей. Ложь является намеренным коммуникативным действием, направленным на введение людей в заблуждение. С позиций логики ложь — это антипод истины, с позиций этики – это получение пользы путем причинения вреда другому человеку, с позиций психологии – это коммуникативное действие, состоящее в замещении фикцией неблагоприятной действительности и осуществляемое для того, чтобы получить благо или избежать наказания, с позиций культурологии – это коммуникативная практика, существующая и порицаемая в любом обществе и проявляющаяся в стереотипных способах введения людей в заблуждение, с позиций лингвистики – это концепт, содержанием которого является коммуникативное действие сознательного введения в заблуждение, а выражением — система коммуникативных стратегий и тактик намеренного искажения информации (Болинджер, 1998; Вайнрих, 1998; Панченко, 1999; Морозова, 2005; Потапова, Потапов, 2006).

В монографии «Ложь как дискурсивное образование: лингвокогнитивный аспект» Е.И. Морозова рассматривает онтологию лжи, моделирует когнитивные основания вербализованной категории лжи и характеризует дискурсивное пространство этого феномена. Автор предлагает схему, иллюстрирующую соотношение ложности и истинности, с одной стороны, и ясности и неясности, с другой. Правда – это ясные истинные сообщения, ложь – ясные ложные сообщения, непрямота – неясные истинные сообщения, уклончивость – неясные ложные сообщения (Морозова, 2005, с.125). Автор солидарен с теми лингвистами, которые считают, что основными сферами лжи являются обыденная и политическая коммуникация, однако ложь характерна и для науки, искусства, религии и права. В цитируемой работе предложена классификация коммуникативных ситуаций лжи: 1) ложь в интимно-личностном общении (ложь детей родителям, ложь между супругами, ложь друзьям в ситуациях развлечений, самообман), 2) ложь в профессионально-деловом общении (ложь на рабочем месте, в академической сфере), 3) ложь в социально-ролевом общении (обман при финансовых операциях), 4) ложь в рекламе, 5) ложь в средствах массовой информации, 6) ложь в политико-пропагандистской сфере, 7) ложь в правовой сфере (там же, с.194-199). Н.Н. Панченко анализирует лингвокультурную специфику лжи английском и русском языковом сознании и делает вывод о том, что доминирующими эмоциями, стимулирующими ложь в обеих лингвокультурах, являются страх, боязнь, малодушие, а наиболее частотными мотивами выступают любовь к близким, жалость, сострадание, желание защитить, и, во вторую очередь, жадность, тщеславие и зависть (Панченко, 1999, с.7). Автор устанавливает 7 разновидностей обмана: «активная ложь», «пассивная ложь (замалчивание)», «клевета», «преувеличение», «лесть», «притворство» и «акциональный обман (жульничество)» (там же, с.15). Х. Вайнрих выделяет также ложь, которая доставляет удовольствие – поэтический вымысел (Вайнрих, 1999, с.84).

Р.К. Потапова и В.В. Потапов приводят критерии реальности, позволяющие криминалистам отличить правдивые показания от ложных: 1) общие характеристики (логическая структура, неструктурированная продукция, количество деталей); 2) специфические детали (включение в контекст, описание взаимодействия, воспроизведение разговора, неожиданное осложнение в ходе инцидента); 3) необычные характеристики, связанные с содержанием (необычные детали, излишние детали, точно сообщенные детали, мало понятные свидетельствующему, сопутствующие внешние ассоциации, сообщения о своем психическом состоянии, приписывание психического состояния преступнику); 4) содержание, связанное с мотивацией (спонтанные поправки, допускаемая возможность «пробелов в памяти», сомнения в значимости своенго свидетельствования, самоосуждение, оправдание преступника); 5) элементы, отражающие специфику преступления (детали, характерные для преступлений данной категории) (Потапова, Потапов, 2006, с.353). Криминалисты полагают, что в показаниях свидетелей должен быть баланс между рассказом о том, что предшествовало событию, описания этого события и описания того, что произошло после этого события, в том числе действия и эмоции интервьюируемого. Если какая-то часть показаний представлено неполно или отсутствует, есть вероятность, что показания являются ложными. Даже формы слов могут свидетельствовать о правдивости или ложности сообщения, например, если речь идет об исчезновении человека, то обычно свидетели говорят о нем в настоящем времени, и появление глагола в прошедшем времени является индикатором вероятной лжи (там же, с.356). В качестве знаков неискренности фигурируют дискурсивные формулы типа «я думаю», «я считаю», назначение которых – оставить говорящему возможность для маневра. На мой взгляд, эти и другие индикаторы неискренности нуждаются в серьезной лингвистической, психологической и социологической проверке: образованные люди, например, склонны к использованию разного рода модальных модификаторов речи, смягчающих категоричность высказывания. Степень эмоциональности речи так же вряд ли может быть индикатором правдивости сообщения, нам всем неоднократно встречались эмоциональные лжецы. Но некоторые признаки лжи действительно свидетельствуют о намерении ввести в заблуждение, например, неоднократное повторение одних и тех же утверждений (вспомним изречение: Ты сказал один раз, и я поверил, ты сказал два раза, и я засомневался, ты сказал три раза, и я понял, что ты лжешь). Другим индикатором лживой речи является отсутствие несоответствий, приглаженность и согласованность фактов. В правдивых суждениях встречаются противоречия, отражающие реальность, которая часто бывает противоречивой. Вместе с тем некоторым людям свойственно сумбурно мыслить и действовать как в ситуации искреннего общения, так и в случае обмана.

Многомерность феномена лжи позволяет построить его классификацию на основании следующих признаков: 1) релевантность (только значимое сообщение воспринимается как правда либо ложь, незначимая информация является нейтральной в этом плане); 2) мотивация (люди лгут с благими намерениями либо с целью причинения вреда), 3) сопряженность с правдой (вспомним старинную клятву: «Клянусь говорить правду, всю правду и только правду»; это значит, что умолчание является разновидностью лжи, как и добавление вымысла к правде), 4) последствия (есть ложь, наносящая существенный ущерб человеку или обществу, и относительно безвредная ложь), 5) манера (можно лгать тонко или грубо, деликатно или нахально, вдохновенно или скучно).

Таким образом, стратагемный дискурс представляет собой особый тип общения, выделяемого на основании двуплановой интенции агента коммуникации, противопоставления адресата и наблюдателя, драматургической организации, причинения ущерба адресату и проявляется как манипуляция, провокация, ирония и ложь в их разновидностях.