Вопрос 5. Пути политогенеза.

В становлении государства (политогенезе) выделяют три главных пути: военный, аристократический и плутократический. В реальной истории, однако, вряд ли они существовали в «чистом» виде. Можно говорить лишь о преобладании в каждом конкретном случае той или иной формы, или пути, образования государства.

5.1. Военный путь образования государства (политгенеза): военная демократия и военная иерархия. Считается, что наиболее распространенным в общеисторическом масштабе был военный путь институционализации власти и становления государства. Эти процессы шли через резкое возрастание роли военной организации и постепенное превращение военного предводителя в единоличного правителя. При этом его ближайшее окружение (родственное и неродственное) превращалось в привилегированную прослойку, из которой впоследствии вырастала аристократия (от греческих слов aristos – лучший и crátos – власть и означает систему государственного правления, при которой власть принадлежит представителям родовой знати).

Главным механизмом институционализации власти при этом служат военно-демократические и военно-иерархические формы ее организации. Военный путь хорошо изучен на материале обществ древних германцев, ряда народов Северной Америки и бантуязычных народов Южной и Юго-Восточной Африки (правда, в обоих последних случаях спонтанное развитие государства было прервано европейским завоеванием и процесс в общем остался незавершенным).

Становление государства (политогенез) по военному пути происходило следующим образом. В целом ряде сообществ война постепенно превращалась в постоянный промысел. Это потребовало соответствующих изменений в общественном разделении труда. Появились лица (как правило, мужчины), которые целиком специализировались на военной деятельности.

Такая специализация произошла далеко не сразу. Долгое время вооруженную силу любого племени составляло все его взрослое мужское население.

Военный предводитель поначалу выдвигался благодаря своим организаторским способностям, храбрости и умению владеть оружием. Его полномочия были эффективны сперва лишь во время военных предприятий, а затем стали распространяться и на все остальные дела общины. Этому способствовало то, что углублявшаяся специализация военного дела и стремительный рост его значения в жизни общества довольно быстро потребовали превращения функции военного предводителя в постоянную должность. А коль скоро эта должность становилась постоянной, военачальник начинал решать и другие вопросы жизни общины, оттесняя на задний план невоенное руководство. Это хорошо видно на примере лиги ирокезов, описанной Морганом (Морган Л. Г. Древнее общество. Л., 1934; его же. Лига ходено сауни, или ирокезов. М., 1982.).

Непрерывные войны, в которых первое время участвовало подавляющее большинство взрослого мужского населения, делали более прочными высокий статус воинов в общественных организмах эпохи классообразования. И поэтому удачливый военачальник имел предпочтительные шансы на то, чтобы объединить в своих руках все руководство обществом.

Именно эти процессы привели к образованию сначала военно-демократических, а затем военно-иерархических структур общества.

В чем особенность военно-демократических структур общества и соответствующих форм организации власти?

Ведущую роль здесь играл военный предводитель. Одновременно с его возвышением шел процесс образования прослойки людей, для которых война сделалась главным, а затем и единственным источником средств существования.

Наличие такой прослойки само по себе могло служить стимулом к повышению агрессивности данного общественного организма в отношениях с соседями. Совершенно естественно, что такие военные «профессионалы» охотно группировались вокруг удачливого военного вождя, создавая ему относительно независимую опору внутри племени или союза племен. Так формировалась дружина подобного вождя. Однако на первых порах дружина не могла решать задач военного характера в их полном объеме. Хотя бы потому, что, во-первых, была невелика. Содержать большую по величине дружину не было экономических возможностей (дело в нехватке прибавочного, излишнего продукта) и, во-вторых, потому, что вооружение не очень сильно отличалось от орудий производства. Например, наступательное оружие в IV–III тысячелетии до н. э. в Шумере, Аккаде, Египте (и синстадиальных им периодов в других регионах планеты) состояло из кинжала, небольшого медного топорика на палке или копья с медным наконечником. И поэтому простой общинник – невоин, – вооруженный медной киркой (это молоток, употребляемый при земляных и горных работах, заостренный с одного или двух концов, или оканчивающийся острой лопастью металлический стержень на рукоятке) либо вооруженный лопатой, мотыгой (рыхление, копка) и то представлял не меньшую опасность, чем вооруженный воин.

Кстати говоря, слабо развитое вооружение и военная «техника» того времени не способствовали установлению рабства, т. к. взятого в плен иноземца практически нельзя было заставить насильственно работать на своего поработителя, если не создать ему сносных условий существования. В этих условиях дать пленным воинам медные кирки, лопаты или мотыги было очень опасно. Пришлось бы ставить по 2–3 воина сторожить каждого раба. Но производительность труда – низкая, излишнего продукта – недостаточно. И один работник не мог прокормить 3–4-х человек, включая себя, конечно.

Все это предопределяло необходимость сохранения народного ополчения, образованного всеми боеспособными мужчинами племени.

Существование такого ополчения было достаточно серьезным препятствием на пути полного подчинения общинников родо-племенной знати, а народное собрание далеко не всегда еще превращалось в чисто формальный институт.

Организация власти в условиях военной демократии включала следующие органы:

– народное собрание;

– совет старейшин;

– вождь.

В результате складывалась потестарная (от латинского potestas – власть и означает властная) структура, включавшая в качестве основных элементов народное собрание, совет старейшин и вождя, названная Морганом «военной демократией». Типичным образцом военной демократии Морган считал лигу ирокезов. Военный аспект этой формы управления заключался в том, что народное собрание составлялось не просто из общинников, а из общинников-воинов, так сказать, вооруженного народа; параллельно с этим при ней военный предводитель совершенно определенно выступал на переднем плане, оттеснив на вторые роли совет старейшин. Демократический же ее аспект состоял именно в сохранении и в определенной эффективности как раз народного собрания и совета старейшин. Такая демократия была, вполне реальной: скажем, у ирокезов существовала специальная категория вождей, представлявших в совете лиги женское население и простых общинников («вожди Сосны»). Притом титулы эти не передавались по наследству и получали их люди действительно выдающихся способностей. Но в то же время это была и ограниченная демократия: неодинаковы были права сахемов разных родов и племен, неравным было их представительство, а самое существование «вождей Сосны» свидетельствовало о том, что простой народ и женщины были отстранены от непосредственного управления.

Ограниченность военной демократии проявлялась и в фактическом неравенстве уже в среде самих воинов. Большая и наиболее ценная часть военной добычи доставалась теперь военному предводителю и его дружинникам. Идея равенства воинов при дележе награбленного трансформировалась в представление о том, что воин, принимающий участие в походе, имеет право на долю в добыче, а, какова эта доля зависит уже от его положения в военной иерархии. Это нашло свое отражение в нормах раздела, сложившихся у самых разных народов, находившихся на стадии военной демократии или сходных с ней. Привилегированное к этом смысле положение высших разрядов воинов наблюдалось, например, у арабов доисламской эпохи (более того, норма мусульманского права, фиксировавшая, что конный воин получает три доли в добыче против одной, на которую имеет право пеший, по существу отражала уже сложившееся разграничение между рядовыми общинниками и племенной аристократией ко времени возникновения ислама) и в более поздние времена у ряда народов древней Европы.

Методологическая отступление (анализ, рефлексия). Почему конный воин получает больше в 3 раза? Видимо, потому, что вклад его в несколько раз больше по сравнению с воином пешим. Ведь сознание то у людей примитивно-уравнительное. Сколько сделал – столько и получи вознаграждения. Иное (деление добычи поровну не зависимо от вклада каждого в полученный результат) в обществе, где складываются правовые регуляторы, предполагающие применение равной меры, было бы не справедливо. Иное означает уравниловку как при социализме, который ни к чему не стимулирует, а ведет к застою. А случись попасть в плен: дружинников, хорошо вооруженных и обученных воинов уничтожают в первую очередь как представляющих большую опасность, а пеших берут в рабство или заставляют платить дань, либо отпускают вовсе.

Военная демократия как одна из форм становления институционализированной публичной власти в эпоху классообразования была распространена достаточно широко, возможно даже, что у большинства народов мира. В свое время было распространено представление о ней как об универсальном явлении и к тому же непосредственно предшествующем формированию государства. В последующем отношение к данному тезису стало значительно менее категоричным, так как, во-первых, было установлено, что отнюдь не все общества, известные этнографической науке, обнаруживали сколько-нибудь заметные следы военно-демократических отношений, а во-вторых, выяснилось, что военная демократия не переходила непосредственно в политическую организацию (государство): за нею следовали общественные структуры, которые могут быть обозначены как «военно-иерархические».

Военно-иерархическая организация власти основывалась на таких факторах, как:

– богатство, накопленное в результате военных завоеваний;

– клиенты, зависимые в той или иной мере общинники, в результате одаривания со стороны военных руководителей;

– сила дружины.

Смысл военно-иерархической формы организации власти заключался в том, что власть военного предводителя во все большей степени основывалась не столько на авторитете традиции, сколько на факторах реального социального могущества: на более широком круге зависевших от него лиц разных социальных категорий и – последнее по порядку, но не по значению! – на силе, представленной его дружинниками. Дружина с самого начала создавалась вне рамок традиции, ее членов объединяли не родственные и не общинные связи, а специализация на военной деятельности, заинтересованность в военном грабеже как главном источнике средств к существованию и преданность удачливому военному предводителю. Больше того, в рамках дружины чаще всего не действовали те грани между лицами разного происхождения и исходного социального статуса, которые достаточно строго соблюдались в обществе в целом: дружинником вождя мог стать вольноотпущенник и даже раб, им мог быть любой чужак.

Именно это обеспечивало преданность его вождю, а также и тот хорошо известный факт, что во множестве предклассовых обществ постоянная гвардия правителя чаще всего формировалась из чужаков, не имевших сколько-нибудь прочных корней, в данном обществе. Опираясь на такое орудие, военный вождь мог не только выдвинуться на первое место в обществе, став фактически его руководителем, но серьезно перераспределить влияние и богатство в пределах слоя родоплеменной аристократии.

В самом деле, дружинники и другие приближенные вождя, используя свои независимые от традиции материальные возможности и все тот же авторитет организованной силы, с успехом соперничали со старой знатью за власть и влияние, причем и случае необходимости вождь мог обязать последнюю считаться со своей волей. По-видимому, процесс борьбы между традиционной родоплеменной знатью и новой аристократией, военной по происхождению, носил универсальный характер. И заканчивался он, как общее правило, победой новой военной аристократии, а старая оттеснялась ею на второй план.

Конечно, традиционная знать оказывала определенное сопротивление, в отдельных случаях оно могло быть и весьма упорным, но если новые люди не покушались на их собственность и в то же время представляли надежный противовес возможному недовольству рядовых общинников, дело обычно заканчивалось той или иной формой компромисса. С этими обстоятельствами, видимо, связано и наблюдаемое в ряде предклассовых и раннеклассовых обществ преимущественное внимание традиционной знати к расширению внутриобщинных форм эксплуатации и к известной интенсификации своего хозяйства. Идеологическое обоснование власти: вождь – символ целостности и благополучия общины!

Отмеченные выше изменения постепенно находили и идеологическую санкцию. Представления о закономерности и необходимости существования привилегированного положения непосредственного окружения вождя, все более превращавшегося в единоличного руководителя общества, и его самого завершались и перспективе представлением как об олицетворении целости и благополучия коллектива. Отсюда уже совсем недалеко было до идеи сакрального характера власти правителя и такая сакральная власть, действительно, нередко возникала. Это хорошо можно проиллюстрировать примером многих африканских народов. Если говорить об общей тенденции развития представлений о власти в эпоху классообразования, то одним из ее аспектов стала знамена коллектива в качестве символа общества и залога его благополучия (в форме совета старейшин народного собрания, или всех взрослых членов семьи) индивидом (в лице вождя, правителя). Понятно при этом, что речь шла не о личности данного конкретного вождя, а об институте, олицетворением которого он представал.

Все эти явления, вместе взятые, предопределяли глубокое перерождение военной демократии как формы организации власти. Демократические элементы системы сходили на нет, реальная власть оказывалась в руках военного вождя с его родней и приближенными, и на месте народовластия, пусть уже и ограниченного, вырастало авторитарное военно-иерархическое правление.

Общество этого уровня называют стратифицированным, то есть таким, где неодинаковым социальным статусам соответствует уже неравенство в доступе к важнейшим ресурсам общества (продуктам питания, качеству жилища, образу жизни в целом). В плане организации власти и управления обществом именно на этом этапе складывается вождество. И, наконец, последнее и очень важное положение состоит в том, что структуры власти такого вида (как чифдом) могли возникать и без непременного прохождения этапа военной демократии и следующей за нею военно-иерархической ступени. Образование государства могло идти другим путем. Например, аристократическим.

5.2. Аристократический путь образования государства (политогенеза). Становление политической организации по аристократическому пути характеризуется постепенным превращением в правящую верхушку родоплеменной знати, которая сосредоточивает в своих руках руководство всеми без исключения сферами общественной жизни, в том числе и военной. Тем самым, несмотря на высокий общественный престиж военной деятельности и ее материальную выгодность, исключается возможность формирования военной аристократии в качестве самостоятельной социальной группы, которая могла бы претендовать на руководящее положение в обществе. Этот путь политогенеза наилучшим образом представлен полинезийскими обществами, в том числе такими высокоразвитыми раннеполитическими образованиями, как Гавайи. Тонга или Самоа.

Главная отличительная черта аристократического пути политогенеза заключалась в том, что в этих случаях становление надобщинной власти происходило на основе перерождения традиционной родоплеменной аристократии, оттеснявшей от участия в отправлении власти рядовых общинников. Ведущим механизмом процесса выступали концентрация в руках этой аристократии и последующий захват ею руководства общественным производством и перераспределением общественного продукта. При этом в руках того же социального слоя сохранялось и руководство всей военной деятельностью. Этот вид деятельности занимал в жизни общества весьма заметное место, социальный и общественно-психологический статус воина неизменно оставался высоким, а доходы от военных предприятий обеспечивали существование дружин у вождей, происходивших из традиционной знати. Но самостоятельного социального слоя военной аристократии, которая могла бы противостоять перерождающейся родоплеменной знати, не возникало и это исключало в принципе возможность появления в обществе параллельных центров власти. Поэтому военный аспект жизнедеятельности таких обществ при всей его несомненной важности не мог играть той определяющей роли в институционализации власти, какую он сыграл в обществах военно-демократических, а затем военно-иерархических.

При таком пути политогенеза в руках традиционной аристократии сосредоточивалось и идеологическое руководство обществом. Что обусловило очень широкое распространение сакральности верховной власти. Именно здесь происходила наиболее сильная кумуляция (т. е. объединение, концентрация) верховным правителем власти светской и власти духовной. Поэтому в основном только для такого типа обществ является характерной значительная сакрализация верховной власти. В меньшей степени эта сакрализация присуща организации власти, формирующейся, скажем, военным путем.

5.3. Плутократический путь образования государства (политогенеза). От греческих слов plutos – богатство и kratos – власть, могущество, господство плутократический означает власть богатых.

В основе этого пути политогенеза лежит накопление в руках отдельных лиц значительных по местным условиям материальных ценностей. Затем вокруг этих лиц, выделяющихся своим богатством и авторитетом, начинают формироваться многочисленные и активные группы сторонников и зависимых людей. Постепенно индивиды с более высоким авторитетом и статусом в обществе приобретают возможность оказывать решающее влияние на жизнь коллектива, т. е. приобретают власть.

Таких людей называют в этнографии бигмен (большой человек). Это индивид, чье богатство создает ему значительный авторитет и позволяет иметь высокий социальный статус. А последнее, в свою очередь, дают власть. Как это происходит «технически» можно увидеть на примере меланезийского бигмена. Вокруг него собирается более или менее многочисленная группа сторонников и прихлебателей, как связанных, так и чаще не связанных с ним родственными узами. В принципе члены такой группы, во всяком случае подавляющее их большинство, принадлежат к числу менее состоятельных членов общества, и их заинтересованность в бигмене носит прежде всего материальный характер. Без подобной свиты бигмен просто не может быть бигменом, т. е. лицом, имеющим, в коллективе значительный вес и более или менее общепризнанное влияние.

Наличие как можно большего числа сторонников в свою очередь непосредственно заинтересованных в росте авторитета своего «патрона» и активно способствующих его повышению, оказывается обязательным условием, поддержания этим «патроном» своего статуса. И чем больше бывает связанная с бигменом группа, обычно и обозначавшаяся по его имени, тем большими, бывают возможности такого неформального, выражаясь современным языком, «центра давления» влиять на ход общественных дел.

Конечно, бигмен представляет еще очень ранний этап имущественного и социального расслоения общества. В любом случае точкой отсчета и источником его материальных возможностей для привлечения сторонников в значительной степени остается его личный труд наравне с трудом членов его семейства, правда, в числе последних оказываются не только жены бигмена, но и их родичи. Больше того, в само представление общества о бигмене зачастую включается необходимость для него трудиться интенсивнее и больше, чем соплеменники. Конечно, с самого начала сторонники бигмена помогают ему в труде, например, обрабатывая поля или участвуя в строительстве жилища. Но такое использование труда «свиты» не носит в принципе институционализированного характера, имея к тому же и внешнюю форму традиционной родовой или общинной взаимопомощи. Да притом для сохранения этой «свиты», от размеров и активности которой впрямую зависят его авторитет и возможности, бигмену приходится ее кормить и вообще использовать обычные формы престижной экономики: пиры, раздачи имущества и значимых в данном обществе материальных ценностей, например, раковин. Поддержание статуса бигмена может оказываться достаточно обременительным в материальном смысле, и, как свидетельствует, например, М. Мид, эти обязанности отнюдь не всегда вызывали энтузиазм.

Наконец, само положение бигмена не является наследственным, его сын не становится бигменом, так сказать, автоматически. Конечно, доставшиеся ему от отца-бигмена материальные возможности (сторонники умершего не образуют корпоративной группы, и его имущество наследует семья) обеспечивают более высокие шансы на успех при попытке самому стать бигменом. Но усилий от кандидата на это место требуется не намного меньше, чем в свое время пришлось прилагать отцу. Становление наследственного статуса бигмена, хотя в некоторых случаях его и можно заметить, было процессом длительным к нелегким. Надо иметь в виду еще и то, что как раз неформальный статус бигмена, имеющий в каждом случае чисто индивидуальное основание, не ставит никаких препятствие на пути появления в том же коллективе других бигменов, а значит, делает практически неизбежным соперничество между ними. Соответственно это заметно затрудняет попытки институционализации статуса бигмена, а уж тем более его власти над соплеменниками.

Нельзя, однако, не заметить, что использование бигменом труда его сторонников в перспективе открывает путь к принципиальному изменению первоначального характера его отношений с ними. Поначалу речь идет о более или менее эквивалентном обмене услугами. Но по мере закрепления за бигменом его статуса принцип эквивалентности начинает нарушаться и притом, чем дальше, тем больше. Возрастание материальных возможностей бигмена все более выдвигает на передний план перераспределение произведенного продукта, а в результате исходные отношения взаимозависимости становятся асимметричными. Они превращаются в зависимость малоимущего соплеменника, входящего в состав «свиты» бигмена и соответственно имеющего более низкий социальный статус, от «его» бигмена. И зависимость эта несравненно больше зависимости последнего от каждого из своих сторонников. Здесь, несомненно, лежит точка отсчета в развитии отношений зависимости. Иначе говоря, в конечном счете мы здесь снова встречаемся с разными аспектами двуединого процесса классо- и политогенеза.

Такова общая схема развития по плутократическому пути, основанная на представлении о «классической» форме бигмена, описанной М. Салинзом в 1963 году. Однако, с одной стороны, это именно схема, отнюдь не обязательно отражающая социальную действительность всех меланезийских обществ. С другой же стороны, бигмен в таком понимании, т. е. в качестве центральной фигуры плутократического пути политогенеза сам представляет итог длительной эволюции, опиравшейся на соответствующий рост экономического потенциала и разделение труда в обществе.

Плутократический путь политогенеза стадиально более ранний, чем военный или аристократический пути образования государства. Плутократический путь политогенеза мог трансформироваться в военный или аристократический (и наоборот). Все эти пути развития государства тесно переплетены между собой. Они редко встречаются в «чистом» виде. Обычно в реальности сочетаются моменты, присущие каким-либо двум из них, а то и всем трем. Другими словами, в любом случае можно говорить лишь о преобладающей тенденции в образовании государства.