184 В. М. Алпатов

« Было бы нелогично полагать, что лингвистические изменения не что иное, как разрушительные удары, случайные и разнородные с точки зрения си­стемы. Лингвистические изменения часто имеют своим объектом систе­му, ее упрочение, перестройку и т. д. Таким образом, диахроническое изу­чение не только не исключает понятия системы и функций, но, напротив, без учета этих понятий является неполным». Системный подход к изуче­нию языковых изменений пражцы старались реализовать на практике.

Что касается синхронии, то в отличие от глоссематиков пражцы по­нимали ее не как систему, рассматриваемую в полном отвлечении от фактора времени, а как состояние языка, один из моментов его развития, В «Тезисах» об этом сказано: «Синхроническое описание не может це­ликом исключить понятия эволюции, так как даже в синхронически рассматриваемом секторе языка всегда налицо сознание того, что на­личная стадия сменяется стадией, находящейся в процессе формирова­ния. Стилистические элементы, воспринимаемые как архаизмы, во-пер­вых, и различие между продуктивными и непродуктивными формами, во-вторых, представляют явления диахронические, которые не могут быть исключены из синхронической лингвистики».

В «Тезисах Пражского лингвистического кружка» кратко был по­ставлен ряд проблем, которые затем активно разрабатывались пражца­ми. Это (помимо того, о чем уже шла речь выше) структурная фонология, описание систем фонем и фонологических корреляций; морфонология, изучение «морфологического использования фонологических различий»; исследование свойств слова и систем номинации; изучение структуры предложения и др. В том числе поставлена и проблема структурного сравнения языков независимо от их генетических связей. После при­мерно полувека, в течение которых типология почти не развивалась и часто отрицалась вообще, пражцы наряду с американским лингвистом Э. Сепиром возродили эту дисциплину. В «Тезисах» указано, что срав­нительное изучение языков не должно ограничиваться одними генети­ческими проблемами, что сравнительный метод в широком его понима­нии «позволяет вскрыть законы структуры лингвистических систем и их эволюции». Таким образом могут сравниваться любые языки, но возможно неструктурное сравнение родственных языков (например, сла­вянских между собой). Оно отлично от сравнительно-исторического изу­чения этих же языков, выявляя не конкретные звуковые переходы, а эволюцию систем.

Среди пражцев наибольший вклад в типологию внес В. Скаличка, посвятивший этой проблематике ряд своих ранних работ (30-е гг.), в том числе изданную в 1935 г. книгу «О грамматике венгерского языка». Эта работа и примыкающая к ней по тематике статья того же автора «Асимметричный дуализм языковых единиц» (1935) включены в из­данную в 1967 г. в Москве хрестоматию «Пражский лингвистический кружок».

Пражский лингвистический кружок 185

Н е отказываясь совсем от традиционного выделения изолирующе­го, агглютинирующего, полисинтетического (инкорпоративного) и флек­тивного типов, В. Скаличка значительно переосмыслил их понимание. Он указывал: «Какой-то язык считался агглютинативным потому, что для него „характерна" агглютинация, то есть именно это явление отли­чает его от других языков. Лингвистам-типологам вообще не была из­вестна роль, например, противопоставления агглютинация—изоляция в рамках одного языка. Однако отдельный язык — самостоятельная сис­тема, и как таковой он не образует системы с другими языками. Поэто­му приходится говорить не о „морфологической классификации" язы­ков, а только о сходствах и различиях между разными языковыми системами». То есть нельзя говорить о флексии, агглютинации и т. д. как об определяющей черте строя того или иного языка, как это делали ученые XIX в. Однако можно говорить о флексии, агглютинации и т. д. как о некоторых лингвистических явлениях, наблюдаемых в тех или иных языках. При этом наличие одного из этих явлений не исключает наличия других, однако они могут в разных языках по-разному комби­нироваться, что характеризует соответствующие языки. Можно гово­рить о чисто флективном, чисто агглютинативном типах и т. д. как о неких идеальных эталонах, которым в разной мере соответствуют кон­кретные языки. Как указывал В. Скаличка в связи с этим, «следует различать систему и тип», при этом количество типов не слишком велико, и их выделение может дать основу для классификации языков. В. Скаличка также указал на то, что морфологическая структура — не единственное основание для типологии; в частности, он одним из пер­вых проводил сопоставительные исследования фонологических струк­тур разных языков.

В связи с типологическими задачами В. Скаличка старался уточ­нить традиционные лингвистические понятия, дать им такие определе­ния, на основе которых можно было бы сопоставлять языки различного строя. Он, как и многие другие лингвисты его эпохи, хорошо осознавал нечеткость основанных на интуиции понятий слова, предложения, час­тей речи и т. д. и стремился уточнить эти понятия. Наряду с этим он выделял и единицы, не учитывавшиеся в традиции. Прежде всего это сема — минимальная единица, обладающая значением. Сема соотносит­ся с морфемой, но не всегда с ней совпадает.

Понятие семы у В. Скалички основано на идеях С. Карцевского об асимметричном дуализме. В статье «Асимметричный дуализм языковых единиц» чешский ученый выделяет в качестве проявлений такого дуализма омонимию и омосемию (разное выражение одного и того же элемента значе­ния). В случае омосемии (например, если одно грамматическое значение по-разному обозначается в разных типах склонения или спряжения) од­ной и той же семе соответствует несколько разных морфем. В случае же «склеенного» выражения нескольких грамматических значений одной

186 -В. М. Алпатов

м орфеме может соответствовать несколько сем. Например, чешское окон­чание прилагательных у (или его русский эквивалент -ый) имеет три семы: именительного падежа, единственного числа и мужского рода. Разные языки характеризуются, согласно В. Скаличке, разным соотношением морфемы и семы: в турецком их соотношение близко к взаимно однозначному, в чешском они очень часто не совпадают. В работе «О грамматике венгер­ского языка» по этому параметру последовательно сопоставляется ряд язы­ков. Нетрудно видеть, что соответствующие различия языков хорошо со­относятся с традиционным разграничением агглютинации и флексии: чем флективнее язык, тем значительнее данное несовпадение. Отметим, что многосемность В. Скаличка признавал лишь для грамматических мор­фем, корневые же у него оказывались односемными по определению. Впос­ледствии в структурной лингвистике это ограничение было снято (ср. «фигуры плана содержания» у Л. Ельмслева), и получил развитие так называемый компонентный анализ, при котором значение любой морфе­мы разлагается на смысловые компоненты.

Все пражцы принимали соссюровское разграничение языка и речи, но их понимание бывало различным. Интересную точку зрения на этот счет, разделявшуюся не всеми пражцами, выдвинул рано умерший линг­вист Йозеф Коржинек в статье «К вопросу о языке и речи», опублико­ванной в 1936 г. (статья также включена в русском переводе в хресто­матию «Пражский лингвистический кружок»).

Й. Коржинек не соглашался с обычным для структурализма пони­манием языка и речи как равноправных, находящихся на одном уровне абстракции явлений. С точки зрения этого ученого, язык и речь — те же самые явления, рассмотренные на разных уровнях абстракции: «Соотно­шение между языком и речью представляет собой просто отношение между научным анализом, абстракцией, синтезом, классификацией, то есть научной интерпретацией фактов, с одной стороны, и определенными явлениями действительности, составляющими объект этого анализа, аб­стракции и т. д., — с другой». «В любом конкретном высказывании, если даже в нем реализуется лишь какая-то незначительная часть язы­ка, всегда заключена вместе с тем вся его структура... и, наоборот, языко­вая структура исчерпывающе представлена совокупностью индивиду­альных речевых актов, она получает в них осязаемое воплощение и проявляется бесчисленное множество раз, бесконечно, многообразно и неповторимо». Языковая структура интуитивно осознается каждым носителем языка, «а различия между нелингвистом и лингвистом при осознании структурных связей в языке носят отнюдь не принципиаль­ный характер, различаясь лишь в количестве языкового опыта и тех усилиях, которые необходимы для его интеллектуальной переработки». При этом, однако, Й. Коржинек был против того, чтобы учитывать в лин­гвистическом исследовании «языковое чутье наивного информанта», поскольку оно слишком примитивно и в нем много предрассудков.

Пражский лингвистический кружок 187

Д алее, как указывает Й. Коржинек, одним и тем же термином «струк­тура языка» обозначаются два разных феномена. Во-первых, это нечто существующее независимо от лингвиста; такая структура «служит необ­ходимой основой всех индивидуальных высказываний и дана нам, соб­ственно говоря, лишь в этих высказываниях», она «в своей совокупности недоступна непосредственному восприятию». Во-вторых, это «язык как лингвистическая теория», результат анализа, абстракции и синтеза, осно­ванных на индивидуальных высказываниях. Два данных феномена соот­носятся друг с другом лишь через речь. По сути Й. Коржинек утверждает, что структура во втором смысле является моделью структуры в первом смысле, хотя термина «модель» у него нет.

Все, что совершается в речи, согласно данной концепции, предопреде­лено языковой системой в первом смысле, усвоенной говорящим. Поэто­му лингвист «обращает свое внимание на коллективное, надиндивиду-альное», а «вопрос о чисто индивидуальной языковой структуре лишен для лингвиста всякого смысла». Этим лингвистика противопоставлена стилистике, которая изучает индивидуальное и единичное без выявле­ния каких-либо общих закономерностей.

Моделирующий подход к языку Й. Коржинек считает аналогич­ным подходу, свойственному естественным наукам, от которых, по его мнению, языкознание принципиально не отличается. Он писал в связи с этим: «Достижимая степень точности в области (правильно понимае­мой) лингвистики отнюдь не ниже, чем в прочих научных областях; -давно ставшее традиционным привычное представление о значительно меньшей степени точности лингвистических исследований по сравне­нию, например, с исследованиями в области физики основано на том, что по незрелым методам лингвистов прошлого и по их методическим ошибкам судили о достижимой степени точности в лингвистике вооб­ще. Как и для других наук, здесь особенно необходимо постулировать, что устанавливаемые в области лингвистических явлений научные за­коны, как и законы, которые будут установлены, не должны иметь ис­ключений. Без этого постулата невозможен никакой научный закон, а без специальных научных законов для языковых явлений лингвистика как наука была бы невозможна. Исключения из научных законов, в том числе из законов лингвистических, являются кажущимися и объяс­няются либо неправильным пониманием фактов, для которых были сформулированы данные законы, либо неправильным пониманием са­мих законов. Во всех случаях, где это не так, факты, противоречащие любому выдвинутому закону, свидетельствуют о том, что этот закон сформулирован неточно».

Итак, Й. Коржинек на новом уровне вернулся к давнему понима­нию лингвистического закона, выдвигавшемуся когда-то А. Шлейхером и ранними младограмматиками. Законы он понимал гораздо шире, чем его предшественники, далеко не сводя их к закономерностям звуковых