- •Виталий Георгиевич Горохов Техника и культура: возникновение философии техники и теории технического творчества в России и Германии в конце XIX – начале XX столетия
- •Аннотация
- •Виталий Георгиевич Горохов Техника и культура: возникновение философии техники и теории технического творчества в России и Германии в конце XIX – начале XX столетия Введение
- •Глава 1 формулировка исследовательской программы философии техники
- •1.1. Э. Капп, п.К. Энгельмейер и п.А. Флоренский: принцип «органопроекции» и «антропологический критерий» как основоположения философии техники
- •1.2. Ф. Бон: соподчиненность философии техники философии этики
- •1.3. Формулировка задач и программы философии техники Энгельмейером
- •Глава 2 характеристика общей исторической ситуации в россии и германии конца XIX – начала XX столетия: формирование инженерного сообщества
- •2.1. Становление научного инженерного образования
- •2.2. Роль инженерных обществ
- •2.3. Дореволюционная Россия и Германия начала XX столетия: промышленное развитие
- •Изобретения и привилегии Экспертиза изобретений
- •Юридический аспект патентоведения
- •3.2. Теория технического творчества Изобретение и открытие: п.К. Энгельмейер и э. Мах
- •Конец ознакомительного фрагмента.
2.3. Дореволюционная Россия и Германия начала XX столетия: промышленное развитие
При подготовке изданного в 1884 г. первого своего сочинения «Газовое нефтяное производство и светильный газ вообще. В общепринятом изложении с теоретическими прибавлениями и указаниями на литературу»135 Энгельмейер следующим образом оценивает тогдашнее состояние техники на российских предприятиях: «Собирая технические данные по освещению фабрик и заводов нефтяным светильным газом (что тогда считалось полезным достижением), я объездил немало крупных текстильных и механических заводов России и везде видел одно и то же: низкое состояние техники и тяжелые условия труда»136. Однако постепенно положение в русской промышленности меняется. Известный русский ученый, один из вождей Партии народной свободы, член Государственной думы, впоследствии министр иностранных дел Временного правительства Павел Николаевич Милюков следующим образом характеризует ее развитие в этот период в своих фундаментальных «Очерках по истории русской культуры»: «Последние остатки принудительного труда (на посессионных фабриках) были брошены как непригодный обломок старого, отошедшего в вечность экономического строя. Немногие уцелевшие до эмансипации дворянские крепостные фабрики также принуждены были закрыться в ближайшее десятилетие после падения крепостного права. Меновое хозяйство после крестьянской реформы могло торжествовать окончательную победу над натуральным. С каждым годом Россия все более укреплялась на новой ступени экономической жизни, на которой индустриализм явился необходимым продуктом внутреннего развития». И далее: «С 1879 по 1895 г. число крупных фабрик (имеющих более 100 работающих) увеличилось с 4,4 до 6,7 % всего числа фабрик и заводов, а к 1902 г. этот процент поднялся до 16,3 % всех заведений, подчиненных фабричному надзору»137. Эти цифры характеризуют убыстряющийся рост концентрации русской промышленности и, следовательно, повышение ее технического уровня. «Более крупная фабрика или завод, как сложнейшая организация, нуждается для обслуживания в более специализированном техническом руководстве и в более квалифицированной рабочей силе, и потому рост концентрации дает толчок развитию профессиональных сил и средств в сторону их расслоения, дифференциации или специализации»138. Формируется русский инженерный корпус с высоким уровнем профессионализма и одновременно самосознания и гражданственности. Изменяется и положение в социальной сфере промышленных предприятий. Об этом вспоминает (правда, уже значительно позже) и сам Энгельмейер: «…благодаря усиленным настояниям инженеров наши фабрики переменились до неузнаваемости в течение последних двадцати лет минувшего века. Я мог бы назвать много славных имен русских инженеров, которым принадлежит главная, но от истории ускользнувшая роль в деле быстрого подъема благоустройства наших фабрик и заводов… Я назову только одного покойного директора Раменской мануфактуры под Москвой инженера Федора Михайловича Дмитриева, явившегося уже в 70‑х гг. пионером этого дела. Раменская фабрика сделалась рассадником удобных рабочих домов, застольных, кухонь, школ, больниц, яслей и пр. Другие фабрики шли потом еще дальше…»139
Интересно сравнить с вышесказанным впечатление Энгельмейера от посещения германских предприятий этого же времени. Как пишет он сам: «Поднакопив деньжат, я выехал в 1883 г. в Германию, чтобы повидать постановку дела на тамошних заводах». Сначала он поступил простым слесарем на машиностроительный завод Ленца в Мангейме. «Оборудование и организация работ на заводе были по‑тогдашнему очень хороши, да и быт рабочих был много культурнее, чем в тогдашней России. Я зажил одной жизнью с рабочими, поселившись в семье рабочего»140. Посетил он также мастерскую изобретателя Бенца в то время, когда в Москве ни о каком автомобиле еще не было и речи (впрочем, и здесь на Бенца смотрели как на чудака), а ездила лишь конка. Только в конце 1880‑х гг. конка начала уступать место механизированному трамваю (сначала паровому, а затем электрическому – фирма «Сименс и Гальске»). Видимо, еще тогда заразился Петр Климентьевич на всю жизнь страстью к автомобилизму Был Энгельмейер и на заводе Р. Закка в Лейпциге, где подметил интересную особенность. Закк сам изготовлял рабочие чертежи выпускаемых на заводе сельскохозяйственных машин и раздавал их рабочим для исполнения. При этом он каждый раз создавал новую уникальную конструкцию, не используя стандартных узлов и блоков141. Уже тогда это казалось анахронизмом. «В самом деле, если бы Закк раньше передавал общий план будущей машины техникам‑конструкторам… то, наверное, его машины не навлекли бы на себя справедливого упрека в „нетехнических деталях“»142.
В 1893 г. Энгельмейер выезжает сначала в Германию, а затем во Францию. Впечатления о заграничной поездке – «посещение заводов и учреждений так или иначе связанных с электротехникой» – Энгельмейер присылает для публикации в «Бюллетене Политехнического общества» в виде «Мелких технических заметок по электротехнике»143. Из них мы узнаем, что он в Нюрнберге посетил завод Шуккерта, где ему показали во всех деталях производство «динамо» для освещения, электролиза и передачи работы, дуговых ламп и прожекторов. Далее он направился в Штутгарт на завод Фейна, откуда и присланы заметки, датированные 17/29 ноября 1893 г. Позже, уже в 1936 г., он вспоминает: «В 1893 г. я вновь выехал за границу пополнить свои сведения по электротехнике. Приехав в Штутгарт, я поступил на известный тогда электротехнический завод Фейна… Проработав в течение 1893 и 1894 гг. на заводе Фейна в Штутгарте, я переехал в 1895 г. в Париж и стал работать в лаборатории академика Марселя Депре над электропередачей больших мощностей на значительные расстояния»144.
Марсель Депре начал свои опыты еще в 1881–1882 гг. и был пионером в области передачи электрической энергии на большие расстояния. Этой же проблемой занимался в Германии, например, инженер Шуккерт. Однако наиболее продвинулся в решении этой научно‑технической проблемы в то время именно Депре. К 1895 г. в этой области были уже получены не только теоретические, но и первые практические результаты. Первый доклад Марселя Депре по данному вопросу был сделан 19 сентября 1881 г. на I Всемирном конгрессе по электричеству в Париже. Первое экспериментальное подтверждение высказанных в докладе теоретических положений он продемонстрировал в 1882 г. на Международной электрической выставке в Мюнхене, передав электроэнергию на расстояние 57 км из Мисбаха в Мюнхен по железным проводам. Комиссия, состоявшая из крупных электротехников того времени, признала эту установку выдающейся, тем более что «нюрнбергский инженер Шуккерт передавал при помощи своих машин небольшую мощность всего на расстояние 5 км». Члены комиссии признали, что в области электричества не было получено столь же важного результата с момента изобретения телефона; один из членов комиссии считал, что успех этот «может произвести революционизирующее действие»145.
Характеристики промышленного и технического развития Германии и России, данные в то время Энгельмейером, особенно ценны, поскольку он сам некоторое время проработал действующим инженером на российских заводах. В 1897 г. Энгельмейер становится инженером при Высочайше утвержденном Товариществе машиностроительных заводов Добровых и Набгольц. Учредителями Товарищества чугунолитейного и машиностроительного производств были инженер‑механик, коллежский асессор Сергей Алексеевич Добров, вдова швейцарского гражданина Софья Ивановна Набгольц и инженер‑механик Алексей Алексеевич Добров. Энгельмейер был также и пайщиком этого товарищества, имея 84 пая общей суммой 41 тыс. руб. В соответствии с уставом Товарищества «каждый владелец паев имеет право присутствовать в общем собрании и участвовать в обсуждении предлагаемых вопросов лично или через доверенных, но в постановлениях общего собрания участвуют только владельцы паев, пользующиеся правом голоса. Каждые два пая первого выпуска или 40 паев второго выпуска дают право на один голос»146. Количество паев (второго выпуска) давало Энгельмейеру право на два голоса. Это же давало право быть выбранным в директора или кандидаты Товарищества. Согласно ведомости Товарищества за 1897–1898 гг. Энгельмейеру причиталось 1200 руб. дивидендов147. Это давало определенную финансовую свободу и независимость инженерам для научных занятий. В 1898 г. Энгельмейер одновременно служил инженером при администрации по делам торгового дома К. Тиль и К°, куда входили лакировочньий, козыречный, кожевенный заводы, военно‑морская, амуничная и обмундировочные мастерские, войлочный и брезентовый заводы148. Опыт работы в промышленности, а также собственные изобретения (1888 г. – крестьянский соломотряс: 1890 г. – кинограф; 1902 г. – неравноплечие весы) позволили Энгельмейеру серьезно заняться сначала практическим, а затем и теоретическим анализом изобретательской деятельности.
Русская промышленность, до 1914 г. сильно завязанная на германскую промышленность, постепенно начинает вставать на собственные независимые рельсы. Характеристика состояния нашей промышленности в предвоенный период дана в письме, направленном в Общество им. Х.С. Леденцова из Московского городского общественного управления по поводу необходимости устройства в Москве 4‑й Всероссийской художественно‑промышленной выставки149: «Размеры производства в некоторых отраслях фабрично‑заводской промышленности за 17 лет удвоились, и в различных местностях Империи возникли новые виды производства. Обороты внешней торговли России за это время более чем удвоились, и ежегодный привоз товаров из‑за границы перешел уже за миллиард рублей… Чрезвычайно быстрый прогресс прикладных наук и техники, характеризующий собою начало XX столетия, заставляет нас неустанно следить за всеми новейшими изобретениями и открытиями, чтобы безнадежно не отстать от прочих великих наций в мирной борьбе на поприще добывающей и обрабатывающей промышленности. В настоящее время почти половина оборотов внешней торговли России приходится на торговлю с Германией». Энгельмейер еще в 1900 г. отмечает, что Россия «тесно связана с Германией в особенности тем, что касается техники и промышленности… и промышленность наша отстает от немецкой»150. Об этом же свидетельствует Милюков: «С 1893 г. капиталисты стали усиленно помещать деньги в предприятия, так как доходы с бумаг убавились за это время на пятую часть (20 %) ввиду конверсии займов. Правительство воспользовалось этим настроением и со своей стороны принялось усиленно поощрять поток капиталов в промышленность. В результате в следующие шесть лет (1895–1900) цифра ежегодного прироста капиталов сразу поднялась до 322 млн, русских капиталов не могло бы хватить для такого быстрого роста, и за 1893–1903 гг. из 1554 млн, вложенных в промышленность, до 900 млн принадлежало иностранцам»151.
Из этого видно, что разрыв торгово‑промышленных связей России с Германией в результате Первой мировой войны имел серьезные последствия для национальной индустрии. Причем эти последствия были как негативными, так и позитивными. Негативными – потому что российская промышленность лишилась притока капиталов из Германии и ее технической помощи. Но многие российские предприятия уже вставали на собственные рельсы и перестраивались в соответствии с нуждами военного времени, становясь наукоемкими и независимыми от внешних влияний предприятиями. Это было бы невозможно без сформировавшегося высококвалифицированного инженерного сообщества. Одним из образцовых примеров может служить Московская золотоканительная фабрика, ставшая под руководством крупного русского инженера Т.М. Алексеенко‑Сербина152 крупнейшим в России металлообрабатывающим предприятием153.
Алексеенко‑Сербин проявил много изобретательности в совершенствовании и перестройке производства тогда, когда при падении спроса на золотоканительные изделия он подготовил фабрику к переводу на производство совершенно нового наукоемкого продукта – электрических проводов, что диктовалось к началу Первой мировой войны также военными нуждами. Он создал цех изолирующих резиновых смесей, поскольку химический состав таких смесей, поставляемых тогдашними мануфактурами, не соответствовал нормам кабельной промышленности. Организация производства эмалированной проволоки потребовала разработки рецептуры эмалировочной массы, державшейся зарубежными фирмами в секрете, на основе собственных исследований и экспериментов. Он сумел в краткий срок с помощью работников завода сконструировать и построить эмалировочные печи, разработать в лабораториях завода технологический процесс и выдать первые партии эмалированной проволоки. Позже Алексеенко‑Сербин организовал на фабрике электроламповое производство, что потребовало создания целого ряда новых цехов. Все его организационные, конструкторские и технологические нововведения сопровождались тщательными лабораторными исследованиями в организованной им и хорошо оборудованной фабричной физико‑химической лаборатории. Таким образом, как видно из этого примера, российские инженеры, созданные ими научно‑технические лаборатории и руководимые ими предприятия были способны сами совершенствовать и создавать новые наукоемкие производства даже в условиях разрыва установившихся ранее хозяйственных и научно‑технических связей с зарубежными поставщиками и предприятиями.
Необходима была, однако, внутренняя поддержка молодой русской промышленности. Посему, в патриотическом порыве, образуются и новые общества, стремящиеся поддержать это начинание. К ним относится, например, общество «Экономическое возрождение России». В уставе этого общества, утвержденном определением Московского особого городского по делам об обществах присутствия 29 сентября 1914 г., в качестве цели записано: «…способствовать поддержанию достоинства и интересов Русского государства и содействовать развитию и процветанию экономических сил страны»154. Для достижения этой цели общество предполагает устраивать: «а) лекции, рефераты, собеседования, выпускает издания, брошюры, газеты, журналы, воззвания, картины; б) учреждает аудитории, музеи, выставки, курсы, библиотеки, читальни; в) возбуждает перед государственными и общественными учреждениями ходатайства по предметам, относящимся к целям общества; г) устраивает сборы пожертвований для осуществления целей общества». Совет общества располагался в Москве, а район деятельности должен был распространяться на всю Россию. Кроме того, в уставе записано, что общество «состоит из лиц обоего пола русского происхождения или лиц, органически слившихся с русской народностью, и представителей славянских народностей»155.
Глава 3
ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА ИЗОБРЕТАТЕЛЬСТВА
3.1. Руководство для изобретателей
Добро и польза – этика и техника: П.К. Энгельмейер и Л.Н. Толстой
В 1897 г. выходит в свет книга Энгельмейера «Изобретения и привилегии: руководство для изобретателей» с предисловием в виде письма Льва Толстого. Это еще одна важная тема, которая проходит через все творчество Энгельмейера. С одной стороны, он сам изобретатель, с другой – он уделяет много внимания созданию теории творчества и рассуждениям о вопросах технической этики.
Знакомство с Львом Толстым состоялось в Хамовническом доме Толстых, куда Энгельмейер пришел по приглашению Толстого. По всей вероятности, его привел туда литератор и переводчик Павел Александрович Буланже156.
Встрече предшествовала переписка. Конечно, Толстому писали много и многие, и не на все письма он отвечал. Так случилось с первым письмом молодого Энгельмейера. Вероятно потому, что автор письма скорее соглашается и комментирует мысли великого писателя, чем спорит с ним. В конце этого письма (датировано 22.04.1884) Энгельмейер пишет следующее:
«Желаю ли я говорить с Вами? И да, и нет.
Я уже привык относиться к Вам как к знакомому мне по печати и живописи писателю, который больше всех других (Шекспира я не понимаю и потому исключаю) отличается связью с человечеством и лучше всех открывает читателю его самого же; как тот фокусник, который десятку людей поочередно показывает одну и ту же карту и она оказывается та самая, которую каждый перед тем взял из колоды. Я привык в Вас видеть достойную единицу человечества – некоторый факт, служащий утешением скептику и опровержением пессимисту Вот, по‑моему, Ваше земное поприще. И как благодарен я Вам за автобиографию, а то разные недостойные слухи омрачали мною любимую единицу. И сколько миллионов людей будут Вам благодарны за автобиографию. Вы имеете завидное свойство страдать общечеловеческими страданиями и – еще более завидное – их выражать общечеловеческим образом. Пишите же о себе чаще и подробнее! Этим вы облегчите миллионы страданий!
Но Вашу веру хочется знать, – а когда удастся прочесть, не знаю. Вот почему хотелось бы говорить с Вами. Но опять‑таки мы слишком различны. Различны дарования, эрудиция и опыт. Не одна у нас азбука, – пойму ли Вас? А Вы нашли веру и успокоились, – зачем Вам?»157.
Второе письмо Энгельмейер направляет Льву Толстому 5 апреля 1885 г. и получает ответ, вероятно, потому, что оно уже содержит серьезные возражения взглядам писателя. Вот что сам Петр Климентьевич пишет об этом: «В апреле 1885 г. пишущий эти строки послал Толстому письмо с возражениями на одно его сочинение, отвечающее на вопрос, что нужно делать, чтобы жить нравственно. В ответ на это письмо автор получил от Толстого письмо (от 9 апреля 1888 г.), которое, конечно, хранит как зеницу ока. В нем Толстой между прочим пишет: „Я получаю много писем такого же содержания, как Ваше, но Ваше обстоятельнее прочих. И мне очень дорого иметь в виду те возражения, которые вы мне делаете“»158. Мы уже цитировали то место из этого письма, где Энгельмейер развивает свои первые мысли о технике и ее связи с культурой, однако здесь, как нам кажется, уместно привести это письмо полностью.
«Ваши страдания мне полюбились, но результаты их обманули меня, да это и не результаты вовсе! Ведь все, что Вы считаете за результаты, сводится к следующему:
„Право на жизнь имеет только тот, кто трудится; деньги есть насилие, присваивающее богатому труд бедного, поэтому богатый не имеет права на жизнь. Чтобы получить это право, он должен стать бедным и трудом снискивать себе пропитание, делая сам для себя все, что ему нужно“.
И Вы пишете, что Вы на этом успокоились! Этого‑то я и не могу понять. Пусть я не имею неразменного рубля и я башмачник: живу исключительно своим трудом изо дня в день. Значит, по‑Вашему: могу я быть спокойным за нравственность своего образа жизни? Казалось бы – да, а выходит – нет, и вот почему: ведь мне надо приобрести для моей работы инструменты и материалы, а те и другие сработаны другими людьми; значит, мой труд уже предполагает чужой и, чтобы трудиться самому, я должен себе присвоить чужой труд. Впрочем, может показаться, что я чужой труд обмениваю своим трудом, приобретая его на те деньги, которые выручил за свой труд. Но так ли это? Где же мера труда, моего и чужого? Не заплатили ли мне слишком дорого за мои сапоги, так что при дальнейшей покупке материала и инструментов, не куплю ли я чужого труда больше, нежели израсходовал своего? Как это узнать? Нет возможности этого узнать, и вот почему моя башмачникова жизнь безнравственна! Но взглянем на самого первоклассного производителя. Пусть я крестьянин, вырабатывающий хлеб непосредственно от природы своим трудом. Урожай и неурожай уничтожают всякие соответствия между количеством затраченного труда и получаемого хлеба, и поэтому мне слишком много хлеба либо недостает. Когда хлеба избыток, ничего нет безнравственного в том, что я променяю этот избыток другому человеку, у кого недостаток, и взамен получу что‑нибудь, что мне нужно, ну хоть деньги, которые я всегда могу обменять на все, что мне нужно. – Кстати, о деньгах. Не понимаю, почему это Вы взяли на себя труд самому додуматься до того, что такое деньги, когда лет двадцать назад К. Маркс до этого уже додумался (Das Kapital. I, II, III) и высказал гораздо полнее. Жаль, что Вы поправляете всеобщее будто бы убеждение, что мои деньги будто представляют мой труд. Этого, во‑первых, ни один серьезный исследователь, который был бы достоин опровержения, не говорит, а во‑вторых, это и не общее мнение. – Возвращаюсь к себе, земледельцу. Итак, если у меня родился избыток хлеба, то я могу его обменять на деньги. Но ведь это значит, что тот, кто хлеб покупает, а он, положим, тоже земледелец, что он хотя затратит и то же количество труда, как и я, однако природа оплатила ему этот труд дешевле. Стало быть, безнравственно с моей стороны за свой избыток хлеба брать с него еще добавочную часть его труда, ведь мы уже потрудились одинаково. Что же будет с моей стороны нравственно? Подарить ему? Да! То есть это было бы так, если бы я, земледелец, ни в чем больше не нуждался, т. е. мог не только питаться хлебом, но и одеваться и из него делать себе жилище. Но все это мне нужно выменивать на свой хлеб. Как же мне не хранить избытка своего хлеба? Ведь я могу заболеть в самое рабочее время, ведь может случиться такой неурожай, что не только у меня, но и у всякого, кто готов со мной поделиться своим избытком, этого избытка не окажется! Все это меня заставляет сохранить избыток хлеба у себя в виде ли хлеба или денег – все равно. Это есть сбережение. В сбережении нет ничего безнравственного, потому что если я сбережения не сделаю, то могу умереть с голоду, а довести себя, как и другого, до голодной смерти безнравственно, когда мог этого избегнуть. Стало быть, не только мне надо делать сбережения из избытка моего хлеба, но даже безнравственно будет его не делать. Положим, я стар и умираю. Что мне делать со своим сбережением? Смею я его подарить кому‑нибудь? Да, смею, потому что это сбережение явилось даром природы, а затрачивал я труда столько же, сколько и всякий другой земледелец. И вот я дарю свое сбережение своему сыну. Мой сын получает в наследство продукт труда предыдущих поколений. Тут все нравственно. А вот и противоречие: с одной стороны, только та собственность и нравственна, которую я добыл своим трудом, с другой стороны, нравственна собственность, добытая чужими трудами.
А вот и еще противоречие: я, положим, силен, здоров и усиленно работаю, а другой заболел, не может работать и на границе от голодной смерти. Нравственный долг велит мне моим трудом (сбережением что ли, все равно) поделиться с ним. Но если этот несчастный заражен Вашими мыслями (да и они и не Ваши, а допотопные) о праве человека только на свой труд, то этот несчастный, которого собственная утроба заставит принять мою помощь, будет страшно мучиться о том, что совершает безнравственный поступок – пользуется чужим трудом. Таким образом, один и тот же поступок в одно и то же время нравственен и безнравственен.
Далее Вы говорите, что человек должен все себе делать, даже выносить за собою. Опять на этом остановиться нельзя: если Вы, живя в городе, вынесете за собою в выгребную яму, то все‑таки заставите ночную команду вывозить это за заставу; стало быть, остается один исход: ежедневно ходить за заставу на свалку нечистот „дожидаться пищеварения“. Да, впрочем, виноват, это я говорю про город, а город есть центр разврата во всех видах. Для нравственного совершенствования надо жить в деревне и все самому себе делать, не пользуясь ни на йоту трудами другого человека. Даже читать и писать нужно выучиться без посторонней помощи. Да полно! Нужно ли еще читать‑то? По крайней мере, писать – это чистейший разврат: ведь орфография, по‑Вашему это только одно из гнусных средств богатому удаляться от бедного.
Стало быть, не нужно и вредно обмениваться мыслями, а этим проклинается вся культура. Но в этом опять противоречие: так как нужно трудиться, то всякое увеличение производительности труда полезно. Но вся серия наук прикладных, которую можно назвать общим именем „техника“, исключительно направлена к увеличению производительности труда. Стало быть, техника полезна. (Далее Энгельмейер говорит о связи техники со всей культурой и выводит, что и вся культура полезна как увеличивающая производительность труда, поскольку без естествознания и других наук, в том числе и философии, невозможна современная техника. – В.Г.) А она (культура. – В.Г.) немыслима без обмена мыслей. Стало быть, обмен мыслей и полезен, и вреден. Или, может быть, не стоит заботиться о производительности своего труда? Ну нет, этого никто не скажет, ибо Крылов уже давно вывел своих трудящихся Мартышку и Медведя, ибо, наконец, я тогда буду весь день делать гимнастику и после удивляться, что природа меня не кормит!
Вот какие противоречия заключаются в Вашей системе, на которой, как Вы говорите, Вы успокоились».
Свою полемику с Толстым Энгельмейер продолжает в письме от 1 октября 1898 г. и в брошюре «Критика научных и художественных учений графа Л.Н. Толстого»159. Эта книга вызвала целый ряд неоднозначных откликов в печати160. Отмечая в целом пользу и в ряде частных случаев справедливость критики, рецензенты сходятся на том, что наиболее уязвим раздел «Искусство», а наиболее сильный раздел – «Техника». Кроме того, отмечается, что название не отвечает содержанию и сам автор понимает свою задачу значительно уже. Речь идет не об учении Толстого вообще, а лишь о XV томе его сочинений, куда вошли, между прочим, статья Толстого «Об искусстве» и перевод книги Эдуарда Карпентера161 по критике науки (которого не следует смешивать со знаменитым физиологом Вильямом Бенжамином Карпентером). Критике взглядов Карпентера на науку отведен целый раздел книжки Энгельмейера. Еще один раздел посвящен изложению взглядов Маха162 и Авенариуса163 на науку и называется «Наука о науке. Современная теория познания». Таким образом, наибольший интерес представляет именно раздел «Техника. Приложение науки к жизни».
Критикуя учения Льва Толстого, Энгельмейер, в частности, отмечает, что, поскольку Толстой ратует за то, чтобы человек питался тем, что он добывает со своего имения, наравне с мужиком сюда подпадает и всякий помещик. Фабричный же рабочий не имеет ничего, кроме способности к физическому труду, и поэтому не подпадает под этот разряд. Однако, по мнению Энгельмейера, это лишь обмолвка. Но если даже взять самого скромного мужика, то кроме хлеба и воды ему жизненно необходимы хотя бы соль и сахар. Их он своим трудом добыть не может. То же относится к одежде, обуви, жилью. Поскольку же притеснение других, с точки зрения Толстого, начинается уже с обмена продуктами труда, то он фактически проповедует натуральное хозяйство.
Далее Энгельмейер формулирует свои взгляды на технику. По его мнению, в природе существует лишь причинная последовательность событий. У человека же есть способность направлять события. «Задача сводится к тому, чтобы осуществить первое звено желательной цепи или устранить первое звено цепи нежелательной. Этим осуществится или устранится вся цепь событий. Но для этого необходимо знать природные цепи событий. Отсюда ясно, что во главе и в основании техники стоит наука, вообще знание, научное или эмпирическое». Энгельмейер различает здесь «чистую» науку, науку прикладную и технику. Задача чистой науки – процесс научного мышления: «Изучив природную, т. е. причинную цепь событий, человек составляет о них верные понятия, т. е. такие мысленные концепты, которые приспособлены к опыту». Задача прикладной науки – предвидеть события и верно их предсказывать. Здесь «человек забегает в воображении вперед событий, делая со своими концептами умственные опыты (эксперименты)». Осуществление же предсказаний в форме реальных событий – задача техники164.
«Таким образом, весь процесс мыслей и действий, который оканчивается техническим воздействием человека на природу с целью заставить природу работать на пользу человека, состоит в следующем: на основании предварительного изучения данного круга явлений (событий) человек из числа воображаемых явлений выбирает то, что отвечает его хотениям (потребностям). Этим определяется его техническая цель. Далее, на основании того же знания, человек видит, какое первое звено какой природной цепи надо осуществить для того, чтобы цепь, по естественной необходимости, привела к желательному звену. Тогда он осуществляет первое звено… Вся сила человека над природой в том, что ему доступен произвольный выбор, которого лишена природа. Из разных цепей событий, ведущих к намеченной цели, человек произвольно выбирает такую, которой первое звено легче всего осуществить… Вот в чем суть технического процесса»165. Однако Петр Климентьевич предостерегает от ошибки тех, кто, говоря о покорении человеком природы, считает, что человек будто бы «навязывает природе свои законы, взамен ее законов». Но человек – часть природы, и он «пришел не нарушить закон, а его исполнить». Он подчеркивает далее: «Достигая свои технические цели, человек никогда не нарушает законов природы и не может этого сделать; как раз наоборот: он только тогда удовлетворит свои требования, когда полностью удовлетворит требования природы»166.
Критикуя толстовскую теорию «непротивления злу», Энгельмейер отмечает, что поскольку это учение выступает против всех средств противления, борьбы, то оно отвергает всякую технику во всех ее проявлениях, т. е. приложение к жизни всего знания. «Техника есть приложение нашего знания о жизни к самой жизни, т. е., с одной стороны, к сохранению жизни (к защите), с другой – к расширению жизни (к нападению). Все, что препятствует жизни, есть зло и вред, что ей способствует, есть добро и польза. Техника есть средство борьбы с вредом и обращения его в пользу»167.
Далее Петр Климентьевич отмечает точку соприкосновения этики и техники: «Поскольку согласуются между собою цели добра и пользы или поскольку они временами расходятся, постольку сходятся или не сходятся между собою этика и техника». Ибо вопросом о добре занимается этика, а вопросом о пользе – техника168.
Видимо, об этом шла речь, когда Энгельмейер встретился с Толстым. Это первое свидание было и последним. Речь зашла о технике, как вспоминает сам Энгельмейер, и он сказал, что в Германии за последние 25 лет «появилось новое течение философской мысли, названное там философиею техники». На это Толстой поспешил возразить: «К чему философствовать о теперешней технике? Вот задача философии техники: выяснить, во что бы превратилась техника, если бы жизнь человеческая с самого начала пошла нравственно». Зная из прежних сочинений Толстого, что последнее слово говорит о том, чтобы человечество пошло, «как поезд, обратным ходом», Энгельмейер прервал беседу. Он почувствовал, что «на этой точке кончилось всякое взаимное понимание»169. Поводом же для встречи было последнее письмо Энгельмейера Толстому и ответ ему. В этом письме, написанном 3 марта 1897 г., речь идет о книжке «Руководство для изобретателей»170 со вступительным письмом графа Л.Н. Толстого. Это собственно и был ответ Энгельмейеру на его письмо.
«Милостивый Государь!
Петр Климентьевич.
…Я просмотрел присланные Вами листы вашей книги. Цель ее очень хорошая. Меня каждый год посещают несколько человек таких изобретателей, и всегда бывает жалко ненормального душевного состояния, в котором они большей частью находятся вследствие неестественного напряжения дурно направленных умственных способностей.
Ваша книга может принести пользу тем из них, которые еще не потеряли способности критически относиться к своим проектам, и потому желаю ей успеха.
С совершенным уважением,
Ваш покорный слуга
10 марта 1897 г.
Лев Толстой».
Свое письмо Толстому Энгельмейер начинает так: «Среди несчастий, от которых, как от первородного греха, не может отделаться человечество, есть несчастие особого рода, несчастие быть изобретателем. Это потому несчастие, что на одного счастливого изобретателя приходится не менее 99 несчастных.
Сколько труда пропадает, и какую пользу окажет тот, кому удастся хотя бы часть этих людей, которые почти никогда не знают, что нужно для выработки изобретения, предостеречь и сберечь их труд!»171.
Далее Энгельмейер прилагает половину своей книжки «Руководство для изобретателей» (вторая половина посвящена лишь законам о привилегиях) и добавляет: «Я делаю попытку этого рода. Мне кажется, она первая: я ни на одном языке такой книги не знаю… Это собственно проповедь, основанная на фактическом знакомстве с очень многими изобретениями.
Не мне, конечно, судить о моем труде. Но только одно я знаю: как бы он ни был хорош, он не произведет желаемого действия без авторитетного засловия, без слова одобрения такого голоса, которого все слушают.
Вот если бы Вы нашли возможность написать хоть десять строк в предисловие к этой книжке, то этот почин был бы действительно почином. Питаю надежду, что если не самый труд, то мое намерение заслужит Вашего одобрения.
Когда‑то (18 апреля 1885 г.) на одно мое письмо к Вам по поводу „Так что же нам делать?“ я удостоился получить от Вас ответ. Быть может, и теперь Вы черкнете словечко. Со своей стороны я готов, когда хотите, сообщить ближайшие подробности по затронутому вопросу – письменно или лично»172.
И Толстой, как мы уже знаем, откликнулся, написал и встретился. Эта встреча произвела большое впечатление на Петра Климентьевича: «Излишне описывать неотразимость внушаемого этим человеком впечатления, побеждающую простоту этих глаз, сердечную искренность слов! Все это идет от сердца к сердцу»173. Однако, несмотря на глубокое уважение к писателю, появилась книжка с критикой его взглядов и с эпиграфом «Платон мне друг, но истина дороже».
Руководство для изобретателей, по мнению рецензента, едва ли поможет «темному изобретателю»; но оно, несомненно, «принесет пользу изобретателю‑специалисту, указывая ему те пути, какими можно извлечь возможно большую пользу из своего изобретения».
Проблема изобретательства проходит через все творчество Энгельмейера. Еще в 1892–1893 гг. он делает два сообщения на Московском отделении ИРТО – «Об изобретении вообще и о гарантировании изобретательских прав на основе закона о привилегиях»174, опубликованных в «Записках» отделения175. В 1898 и 1899 гг. он выпускает еще две статьи: «Споры по привилегиям»176 и «Сравнительный обзор законов о привилегиях главных промышленных государств»177. Завершает эту практическую серию книжка, выпущенная в 1911 г., «Руководство к привилегированию изобретений (с приложением судебных процессов по привилегиям на изобретения по товарным знакам и рисункам)»178.
Вот что написал в рецензии на эту книгу М. Франк: «В книжке П.К. Энгельмейера самое руководство к привилегированию занимает всего 46 страниц. Остальная часть книги посвящена примерам прошений по привилегиям, а также судебным процессам по привилегиям и товарным знакам. Книга, несмотря на ее краткость, представляет несомненный интерес для изобретателей, предполагающих ходатайствовать о привилегии. Точно так же и с чисто юридической точки зрения весьма интересны некоторые из приводимых автором судебных процессов»179.
Эти работы служат ему, с одной стороны, материалом для последующих обобщений в области теории творчества (о чем речь пойдет несколько позже), с другой – в практической работе по экспертизе изобретений.
