Скульптура

В первой половине XVIII в. скульпту­ра, не имевшая в России давних тра­диций, развивалась медленнее других видов изобразительного искусства. Все крупнейшие скульпторы того времени были иностранцами.

В 1716 г. в Россию из Парижа при­ехал итальянец Бартоломео Карло Растрелли (1675—1744) — архитек­тор и скульптор. В 1723—1729 гг. он создал замечательный бюст Петра I, передающий волевой и страстный характер императора-преобразовате­ля. Известны и другие скульптурные портреты Петра и его приближён­ных работы Растрелли. Конный па­мятник императору (1720— 1724 гг.), отлитый в бронзе после его смерти, по указу Павла I был установлен в 1800 г. у ворот Михайловского зам­ка в Петербурге.

Позже, в 1732—1741 гг., Б. К Раст­релли создал скульптурную груп­пу, изображающую императрицу Анну Иоанновну с арапчонком в натуральную величину. Автор проти­вопоставил монументальную фигуру императрицы и изящную, лёгкую, пе­реданную в движении фигурку маль­чика-пажа. Современному зрителю такое сопоставление кажется карика­турным, но оно не было направлено на осмеяние царствующей особы. Напротив, оно подчёркивало в духе барокко идею величия монарха.

Во второй половине XVIII в. в России появились свои мастера, по­лучившие образование в Академии художеств и за границей.

Федот Иванович Шубин (1740— 1805), очень популярный скульптор, выполнял множество заказов.

В 1773 г. он был избран в члены Ака­демии художеств. Среди его работ особенно привлекательны женские образы. В портрете М. Р. Паниной (середина 70-х гг.) уже стареющая, но ещё красивая женщина, гордая и независимая, представлена в про­стом домашнем платье, украшен­ном бантом и кружевами. Гладкая кожа, мягкие, свободные складки одежды, мастерски выполненные локоны и цветы на голове необык­новенно естественны.

Шубинские портретные бюсты рассчитаны на круговой осмотр. Игра теней и световых бликов на поверхности мрамора или бронзы придаёт скульптуре особую живость и выразительность.

Таков официальный портрет им­ператора Павла I, существующий в трёх вариантах — в бронзе (1798 и 1800 гг.) и в мраморе (1800 г.). Мо­нарх изображён в парадной одежде, с орденами, однако с изменением точки зрения его облик тоже меня­ется буквально на глазах у зрителя — от сурового до комичного, от меч­тательного до жалкого, что в полной мере соответствовало характеру им­ператора.

В конце XVIII — начале XIX в. публика предпочитала скульптуры, выполненные на мифологические и исторические сюжеты. Портретист Шубин почти не имел заказов и умер в бедности.

Михаил Иванович Козловский (1753—1802) в своём творчестве обращался в основном к античной мифологии и библейским предани­ям. Среди его персонажей были «Аякс, защищающий тело Патрокла» (1796 г.), «Геркулес на коне» (1799 г.) и др. Статуя «Самсон, раз­рывающий пасть льва» (1800— 1802 гг.) украшала Большой каскад фонтанов в Петергофе, символизи­руя победы России над Швецией. Оригинальная работа Козловского погибла во время Второй мировой войны и была восстановлена рес­тавраторами.

Самое известное произведение Козловского — памятник полковод­цу Александру Васильевичу Суво­рову на Марсовом поле в Петербур­ге (1799—1801 гг.). В руках у него меч и щит с российским гербом, на голове античный шлем, тело облаче­но в средневековые латы. В этом могучем герое довольно трудно узнать Суворова, который не отличался ни большим ростом, ни богатырским телосложением. Но скульптор и не стремился передать портретное сходство. В духе классицизма он создал обобщённый, идеальный об­раз, в котором соединяются сила и изящество.

ЖИВОПИСЬ

ЖИВОПИСЬ ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XVIII ВЕКА

До начала XVIII столетия в русской живописи развивались преимуще­ственно иконописные традиции,

По воспоминаниям современников, в России в то время любые изобра­жения принимали за иконы: неред­ко, приходя в дом чужеземца, рус­ские по обычаю кланялись первой попавшейся им на глаза картине. Однако в XVIII в. живопись посте­пенно стала приобретать европей­ские черты: художники осваивали линейную перспективу, позволяю­щую передать глубину пространст­ва, стремились правильно изобра­жать объём предметов с помощью светотени, изучали анатомию, что­бы точно воспроизводить человече­ское тело. Распространялась техни­ка живописи маслом, возникали новые жанры.

Особое место в русской живопи­си XVIII в. занял портрет. Наиболее ранние произведения этого жанра близки к парсуне XVII в. Персонажи торжественны и статичны.

ФЁДОР РОКОТОВ

(1735 или 1736—1808)

Выдающимся русским живописцем второй половины XVIII столетия был Фёдор Степанович Рокотов, сын крепостного, окончивший Акаде­мию художеств.

Рокотов прославился в основном небольшими по формату, так называ­емыми камерными, или кабинетны­ми, портретами, персонажи кото­рых приближены к зрителю. Они словно беседуют с каждым, кто на них смотрит. Таков портрет литера­тора Василия Ивановича Майкова (конец 60-х гг.), человека иронично­го и замкнутого, скрывающего эти качества под маской жизнелюба. «Портрет неизвестной в розовом платье» (70-е гг.) поражает богатст­вом неуловимых оттенков розового цвета — от полупрозрачных до ярких и насыщенных. Образ юной девуш­ки полон обаяния и жизни. Её тём­ные глаза пристально и доброжела­тельно смотрят на зрителя.

Но, пожалуй, самое известное произведение Рокотова — портрет Александры Петровны Струйской (1772 г.). На бледном молодом лице выделяются глаза: её взор такой же искренний, как у ребёнка. Но в то же время душа этой женщины остаётся загадочной и таинственной.

ВЛАДИМИР БОРОВИКОВСКИЙ

(1757-1825)

Владимир Лукич Боровиковский был родом из малороссийского городка Миргорода (Украина). Начинал он как иконописец. Боровиковский не учился в Академии художеств, но пользовался советами и покрови­тельством своего земляка Левицкого.

Боровиковский предпочитал ка­мерный портрет и даже портрет в полный рост порой исполнял как ка­мерный. Так, на полотне «Екатери­на II на прогулке в Царскосельском парке» (1794 г., второй вариант — на­чало 10-х гг. XIX в.) императрица изображена не в парадном платье, а в простом голубом капоте с тростью в руке. В модели трудно узнать импе­ратрицу — перед зрителем обыкно­венная пожилая женщина, прогули­вающаяся с собачкой. За портрет императрицы Боровиковскому было присуждено звание академика.

В творчестве Боровиковского от­разились черты модного в конце XVIII столетия сентиментализма.

На портрете М. И. Лопухиной (1797 г.) мечтательная поза, уедине­ние героини и окружающий её пей­заж создают впечатление естественности, непосредственности. Необычен фон картины: здесь и лес­ные деревья, и колосья, и садовые цветы — розы и лилии. Это не кон­кретный уголок природы, а обобщён­ный её образ, как и лёгкая грусть де­вушки — не печаль по какому-то определённому поводу, а просто меч­тательное состояние души. Она нахо­дит в природе убежище от условно­стей светской жизни. Замечательны цветовые сочетания и сопоставления: белое платье Лопухиной — и берёзо­вые стволы и цветы лилии; голубой с золотом шарф, опоясывающий стан героини, — и васильки среди золоти­стых колосьев; бледно-розовая шаль — и такого же оттенка розы на мраморной подставке, как бы случай­но оказавшейся у неё под рукой.

В портрете А. И. Безбородко с до­черьми (1803 г.) Боровиковский подчёркивает любовь и взаимную привязанность персонажей. Мать обнимает дочерей, а те льнут к ней. Младшая держит в руке миниатюр­ный портрет брата, висящий на груди матери. Таким образом, и этот член семьи представлен на портрете. Без сомнения, о нём пом­нят и его любят так же, как и до­черей.

Ещё один удачный пример семей­ного портрета — сёстры Гагарины (1802 г.). Изображённые на условном пейзажном фоне девушки музициру­ют: младшая играет на гитаре, стар­шая готовится петь.

XVIII век угасал медленно. Мно­гие художники, творчество кото­рых завершало историю искусства этого столетия, жили, а некоторые из них, в частности Дж. Кваренги, Ф. Ф. Щедрин и В. Л. Боровиковский, продолжали работать в начале XIX в. Однако они уже не играли опреде­ляющей роли в развитии искусства XIX в. — их сменили новые мастера

Романтизм сменяет эпоху Просвещения и совпадает с промышленным переворотом, обозначенным появлением паровой машины, паровоза, парохода, фотографии и фабрично-заводских окраин. Если Просвещение характеризуется культом разума и основанной на его началах цивилизации, то романтизм утверждает культ природы, чувств и естественного в человеке. Именно в эпоху романтизма оформляются феномены туризма, альпинизма и пикника, призванные восстановить единство человека и природы. Востребованным оказывается образ «благородного дикаря», вооруженного «народной мудростью» и не испорченного цивилизацией. То есть романтисты хотели показать необычного человека в необычных обстоятельствax. Одним словом, романтисты противостояли прогрессивной цивилизации.

Категория возвышенного, центральная для романтизма, сформулирована Кантом в работе Критика способности суждения. По Канту, есть позитивное наслаждение прекрасным, выражающееся в спокойном созерцании, и есть негативное наслаждение возвышенным, бесформенным, бесконечным, вызывающее не радость, а изумление и осмысление. С воспеванием возвышенного связан интерес романтизма к злу, его облагораживание и диалектика добра и зла («Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо»).

Просветительской идее прогресса и тенденции отбросить всё «устаревшее и отжившее» романтизм противопоставляет интерес к фольклору, мифу, сказке, к простому человеку, возвращение к корням и к природе.

ФРАНСИСКО ГОЙЯ

(1746—1828)

Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусиентес родился в селении Фуэндетодос близ города Сарагоса (на северо-востоке Испании) в семье ремеслен­ника — позолотчика алтарей. С че­тырнадцати до двадцати лет он обучался живописи в мастерской сарагосского художника Хосе Лусан-и-Мартинеса (1710—1785), а затем переехал в Мадрид. В 1765— 1774 гг. молодой художник жил в Италии, после чего вернулся в Сара­госу, где делал росписи в местных церквах и дворцах.

В 1775 г. Гойя поселился в Мадри­де. Получив заказ от Королевской шпалерной мануфактуры, он с 1776 по 1791 г. создавал картоны для шпалер, на которых изображал сце­ны из испанской жизни. «Зонтик» (1777 г.), «Мадридский рынок»

*Офорт (франц. eauforte — «азотная кислота») — вид гравюры, при котором рисунок процарапывается иглой в слое кислотоупорно­го лака, покрывающего ме­таллическую пластину. Про­царапанные места протравливаются кислотой, затем полученные углубле­ния заполняются краской и оттискиваются на бумагу.

**Шпалеры (от нем. Spaliег) — настенные ковры-кар­тины без ворса, вытканные ручным способом по красоч­ным картонам, созданным живописцами.

(1778 г.), «Продавец посуды» (1778 г.) и другие работы тех лет показывают пронизанный солнцем красочный мир, счастливый и естественный. Одновременно художник написал множество портретов. Даже выпол­няя официальные заказы (напри­мер, «Портрет маркизы Анны Понтехос», 1787 г.), ему удавалось создать яркий образ, передать самые харак­терные черты модели.

Во второй половине 80-х гг. Гойя был уже признанным мастером. Он стал заместителем директора отде­ления живописи мадридской Коро­левской академии Сан-Фернандо (академии искусств), художествен­ным руководителем Королевской шпалерной мануфактуры. В 1789 г. он получил звание придворного ху­дожника.

Однако блестящая карьера дли­лась недолго. В 1792 г. Гойю начали мучить сильнейшие головные боли, зрение у него ослабло, и он полно­стью оглох. С 90-х гг. начался новый этап его творчества. Весёлый и жиз­нерадостный живописец остался в прошлом, а его место занял страда­ющий, замкнувшийся в себе и в то же время зорко видящий чужое горе мастер.

Графическая серия «Капричос» (исп. «фантазия», «игра воображе­ния») из восьмидесяти офортов была создана в 1797—1798 гг. В ней Гойя, используя образы испанских народных пословиц, басен, погово­рок, высмеивал людские суеверия и пороки — трусость, лицемерие, при­творство, жестокость и т. п. В сущ­ности, он разоблачал весь тради­ционный порядок и уклад жизни старой Испании. В его офортах ре­альное сплетается с фантастиче­ским, гротеск переходит в карикату­ру. Каждый лист серии представляет собой законченное произведение, состоящее из рисунка и авторского комментария к нему.

Офорты Гойи раскрывают тему борьбы добра со злом, причём зло торжествует. Человеческие пороки и духовное уродство плодят нечисть. Тёмной ночью колдуны и ведьмы, домовые и бесы хохочут, кривляются на шабаше («Когда рассветёт, мы уйдём»). Однако с наступлением утра нечисть не исчезает, а лишь меняет свой облик, оборачиваясь внешне добропорядочными людь­ми. Духовенство и знать Испании предстают в «Капричос» в образах ослов, попугаев, обезьян («Какой златоуст!», «Вплоть до третьего по­коления»). Здесь чудовищно безо­бразные старые сводни развращают юных неопытных девиц, а коварные прелестницы жестоко обманыва­ют своих кавалеров. В «Капричос» старость берёт верх над юностью, глупость и невежество — над умом, а распутство — над добродетелью. Гойя изобразил на одном из офор­тов себя окружённым слетающи­мися совами, летучими мышами и прочими тварями. Он назвал этот офорт «Сон разума рождает чудовищ».

«Капричос» моралистичны, что было свойственно эпохе Просвеще­ния, но в них уже проступают чер ты реализма XIX столетия. Эта се­рия приобрела невероятную попу­лярность в среде романтиков, ею восторгались и без конца её копи­ровали.

В 1800 г. Гойя создал для коро­ля Карла IV портрет его семьи. В этом парадном полотне хорошо видна ирония художника по отно­шению к властителям мира сего. Гойя замечательно передал цвета и фактуру тканей: шелестящего лёгко­го шёлка, тяжёлой золочёной пар­чи, прозрачных кружев, мягкого нежного бархата. Однако великоле­пие ярких нарядов, блеск золота и сияние драгоценностей лишь силь­нее оттеняют физическое несовер­шенство и заурядность членов королевской фамилии. Фигуры в ро­скошных одеждах стоят неподвиж­но, словно куклы. Их некрасивые, замкнутые, холодные лица произ­водят отталкивающее впечатление. Даже дети не выглядят естественны­ми и жизнерадостными в этой чо­порной семье.

Начало XIX в. совпало для худож­ника с появлением в его творчестве идеала романтической личности, свободной, бунтующей, бросающей вызов обществу. Такими Гойя видел своих соотечественников («Портрет Исабели Ковос де Порсель», 1806 г.; «Портрет графа Педро Антонио Пе­реса де Кастро», 1803—1806 гг.).

В то время на земле Испании про­исходили драматические события.

В 1808—1814 гг. страну оккупирова­ли войска Наполеона Бонапарта, что вызвало ожесточённое сопротивле­ние испанцев, монархия Бурбонов рухнула, король Фердинанд VII от­рёкся от престола и был изгнан; раз­разилась первая испанская револю­ция, которая тесно переплелась с национально-освободительным дви­жением. Народ получил некоторые демократические свободы, но Ферди­нанд VII, вернувшийся в Испанию, от­менил их. В 1820 г. началась вторая революция, завершившаяся в 1823 г, Она частично восстановила завоева­ния первой революции. Всё это на­долго приковало к себе внимание ху­дожника.

Новая серия офортов Гойи, нача­тая в 1810 г. и законченная только в 1820 г., получила название «Бедствия войны». В этих графических работах уже нет злодеев и нечистой силы, как в «Капричос», но есть жестокий реализм, который позволяет зрите лю пережить войну вместе с худож­ником как чудовищную катастрофу. В «Бедствиях войны» переплетается множество тем. Это и голод, и гра­бёж, и разбой победителей. Осо­бенно выделяются своей натура­листичностью сцены насилия, где израненные человеческие тела вы­ставлены напоказ завоевателями.

Хотя серия и посвящена траги­ческим событиям в Испании, тема войны звучит обобщённо, недаром один из листов Гойя сопроводил надписью: «Так повсюду». События, которые изобразил мастер, проис­ходят в любую эпоху в любой стра­не, когда идёт война, бесчеловечная именно своей будничностью. При­чём художник обращает внимание зрителя на то, что её жертвами становятся не солдаты, а прежде всего беззащитные люди, мирные обыватели.

Среди этих сцен Гойя поместил офорт «Какое мужество!». Это ро­мантическое по духу произведение как будто не согласуется с основным мотивом серии, однако оно показы­вает ещё одну сторону войны. Здесь изображена Агостина Сарагосская, прославившаяся тем, что летом 1808 г. во время боя заменила воз­ле пушки погибших артиллеристов. Композиция офорта проста и лако­нична. Молодая грациозная женщи­на в светлом платье протягивает за­жжённый фитиль к запалу пушки,

которая намного больше её самой. Под ногами у героини — груда обез­ображенных тел.

Махá обнажённая» (исп. La maja desnuda) — картина испанского художника Франсиско Гойи. Составляет пару с картиной «Махá одетая» (La maja vestida). На картинах изображена маха — испанская горожанка XVIII—XIX вв. Махи служили излюбленными объектами изображения Гойи.

Доподлинно неизвестно, кто послужил моделью для картин. Наиболее распространённым является мнение, что натурщицей была герцогиня Альба, которую связывали с Гойей продолжительные отношения. Это воспринималось её аристократическим потомством в штыки. В 1945 году, с целью опровержения этой легенды, семья Альба вскрыла гробницу, чтобы измерить кости герцогини и доказать, что её пропорции (и длина костей), не совпадают с пропорциями Махи. Но так как могилу уже вскрывали, и тело герцогини выбрасывали наполеоновские солдаты, то в его нынешнем состоянии (длинные кости оказались сломанными) измерения провести не удалось. Легенда так и не была опровергнута.

По одной из версий, «Маха одетая» была написана в перерывах между сеансами позирования Каэтаны Альба для «Махи обнажённой» — с единственной целью, остановить уже ползшую по Мадриду глухую молву, но существуют и другие мнения: якобы, для картин позировали разные женщины, а «Маха одетая» создана была раньше «Махи обнажённой»^[1].

Обе картины хранились в будуаре герцогини Альбы вплоть до её смерти, а потом перешли к премьер-министру Мануэлю Годою. Они находились у него в доме до 1814 года, причём «Маха одетая» висела перед «Махой обнажённой», которая могла быть показана с помощью специального механизма. Позже картины хранились в Академии Сан-Фернандо, откуда были переданы в Прадо.

В 1930 году в память о Гойе частным производителем были выпущены две серии марок с изображением «Мах». Они были одобрены испанской Почтовой службой, однако власти США запретили эти марки, и письма с ними не допускались в страну.

Апогеем придворной карьеры Гойи стал портрет королевской семьи. За год до этого он получил звание Первого придворного живописца, о котором так долго мечтал. И Карл IV, и Мария-Луиза недвусмысленно выражали ему свою симпатию. Однако это не заставило художника хоть немного смягчить свою жестокую кисть. На грандиозном полотне изображены фактически все члены венценосного семейства. Роскошные одеяния, дорогие ткани, блеск драгоценностей, регалии власти… но какие пустые, посредственные лица у этих людей! Как здесь не вспомнить слова Теофиля Готье о «булочнике с женой, которые получили крупный выигрыш в лотерею».

Внимание зрителя сразу привлекает самодовольная королева, стоящая в самом центре в окружении детей; сам же король как бы отодвинут в сторону — так же, как в жизни. Ведь фактической правительницей Испании была именно Мария-Луиза, Карл всегда лишь следовал ее указаниям и советам. За спиной короля столпились его родственники, не слишком значительные, а вот молодой человек с заносчивым выражением лица на первом плане слева — не кто иной, как старший сын короля, будущий Фердинанд VII, показавший себя еще большим тираном и самодуром, чем его родители. Девушка рядом с ним, глядящая в сторону, — предполагаемая невеста Фердинанда, хотя и не получившая еще официального предложения (при положительном решении Гойя должен был вписать в законченную картину ее лицо, но категорически отказался это делать). На заднем плане из темноты выступает затуманенный образ еще одного героя полотна — художника, рисующего королевскую семью.

ДЖОН КОНСТЕБЛ

(1776—1837)

Джон Констебл родился и вырос в деревне Ист-Бергхолт, расположен­ной в живописной Дедхемской доли­не на юго-востоке Англии. Целые дни он проводил на принадлежав­шей его отцу мельнице, которая сто­яла на реке Стур, а в свободное вре­мя рисовал.

В 1795 г. Констебл сделал первую попытку стать профессиональным художником: уехал в Лондон, ра­ботал в гравёрной мастерской, но успеха не достиг. Он возвратился домой и через четыре года вновь отправился в столицу. Удача улыб­нулась молодому человеку — Констебл поступил в школу при Коро­левской академии искусств. В 1802 г. в академии была впервые выставле­на его работа, названная «Пейзаж».

Живя постоянно в Лондоне, Констебл каждое лето приезжал в родные места и много работал с натуры. Он был первым художником XIX в., в творчестве которого этюд не менее важен, чем законченная в мастерской картина. Констебл писал маслом ма­ленькие этюды, на которых показы­вал знакомые ему с детства места.

Художник создал серию видов реки Стур, неоднократно изображал стоявшую на ней мельницу. Воз­можно, это место, овеянное воспоминаниями о прошлом, казалось ему воплощением жизненной устойчивости и истинности бытия, связанного с природой. В таких ра­ботах, как «Мельничный поток» (1811 г.), «Плотина и мельница в Дедхеме» (1820 г.), Констебл пред­стаёт смелым и независимым масте­ром. Накладывая краски густыми выпуклыми мазками, он отказался от тщательно выписанных деталей и эффектного освещения, впервые использовал чистые зелёные цвета разных оттенков. «Помни, что луч­ший твой наставник и первый руко­водитель — природа, — говорится в одном из писем Констебла. — Учись у неё».

В 20-е гг. художник продолжал писать этюды с натуры, перерабаты­вая их затем в выставочные полот­на, в которых он пытался сохранить свежесть натурных впечатлений и одновременно стремился к большей законченности. За одну такую кар­тину — «Белая лошадь» (1819 г.) — Констебл получил звание акаде­мика, правда, случилось это лишь через десять лет после того, как полотно было создано и выставлено в академии.

Этюд «Телега для сена» (1821 г.) Констебл повторил в том же году в большой картине: он изобразил уже знакомую зрителю мельницу, мимо которой бежит речной поток, про­падая в лесной глуши. Написанный с натуры этюд несёт ощущение свежести и непосредственности восприятия. Он выполнен свободно, краски положены густо и неровно, в нём много неба, воздуха, воды. Кажет­ся, что можно услышать шум реки и шелест листьев. Законченный вари­ант выглядит суше, здесь нет свобо­ды кисти, так как художник стремился к точной передаче деталей и за­вершённости композиции.

Работы Констебла привлекли вни­мание французского художника Те­одора Жерико, который побывал в Англии в начале 20-х гг. Вернувшись в Париж, он рассказал о потрясении, которое пережил, увидев полотна Констебла. В результате один фран­цузский торговец картинами приоб­рёл у мастера три работы. Сначала они были выставлены у торговца, а затем в 1824 г. в парижском Салоне. Французские художники и любители искусства пришли в восхищение от этих пейзажей. Констебл получил золотую медаль Салона.

Одно из лучших произведений позднего периода творчества Констебла — «Стокбай Нейленд» (1836 г.). Здесь мастер изобразил деревушку по соседству с его родной деревней, людей, лошадь, запряжённую в теле­гу, и уходящую в чащу леса дорогу. Масштаб персонажей картины несо­измерим с масштабом природы — с бескрайним облачным небом и бес­конечным сельским пейзажем. Кар­тина удивительно передаёт ощуще ние летнего полдня, когда в поле ца­рит яркое солнце, а лесная чаща ма­нит прохладной тенью.

Творчество Джона Констебла до XX столетия оставалось незамечен­ным на родине, но оказало огромное влияние на развитие французской живописи. Французские мастера XIX в. собирали его полотна, изуча­ли их, восторгались живописной техникой и полностью разделяли преклонение английского пейзажи­ста перед Природой.

УИЛЬЯМ ТЁРНЕР

(1775—1851)

Джозеф Меллорд Уильям Тёрнер ро­дился в Лондоне. Его отец держал парикмахерскую. В те времена парик­махерская была таким же местом встреч и разговоров, как традицион­ная английская пивная. Здесь бывали художники, гравёры и поэты. Отец развешивал на стенах акварели сына для продажи.

В 1789 г. Тёрнера приняли в шко­лу при Королевской академии ис­кусств. В пятнадцать лет художник в

первый раз выставил в академии свою акварель. Он учился и работал: осваивал современную акварельную технику, в которой традиционно выполнялись так называемые топо­графические пейзажи — небольшие точные виды усадеб, парков, замков и соборов; копировал на заказ про­изведения старых мастеров.

В 90-е гг. Тёрнер обратился к мас­ляной живописи. Подражая голланд­ским мастерам, он написал картину «Датские суда под ветром» (1801 г.). Эта работа показала возросшее мас­терство художника. Некоторые даже посчитали, что он скопировал ста­рый пейзаж.

В 1802 г. художник был избран действительным членом Королев­ской академии искусств и до конца своих дней честно служил ей, участ­вуя в организации выставок, читая лекции для широкой публики и обу­чая студентов.

В 1806—1812 гг. Тёрнер создал серию этюдов, на которых изобра­зил берега Темзы. К ним относится «Пейзаж на Темзе» («Пейзаж с бе­лой радугой»), написанный акваре­лью около 1806 г.

Техника акварельной живописи Тёрнера становилась всё сложнее и виртуознее. Вот как, по рассказу оче­видцев, создавалась акварель «Фрегат первого класса, пополняющий запа­сы» (1818 г.). Сын друзей художника попросил гостившего у них Тёрнера нарисовать фрегат. Художник взял лист, «налил жидкой краски на бума­гу, пока она не промокла, а потом стал скрести, протирать бумагу, как бешеный, и всё казалось хаосом, но постепенно, как бы по волшебству, стал рождаться корабль со всеми своими прелестными деталями, и

ко времени второго завтрака рису­нок с триумфом был представлен...». Тёрнеру дважды пришлось иметь дело с графикой. В 1807—1819 гг. он предпринял попытку создать энциклопедию пейзажа в гравю­рах. Он дал ей латинское название «Liber Studiorum» («Книга этюдов») и предполагал на ста листах, выпол­ненных в различной технике гра­вюры, показать развитие пейзажа в европейской живописи. Затея не удалась, но на этой работе Тёрнер воспитал целую группу отлич­ных гравёров.

В 20—30-е гг. Тёрнер получил заказ на оформление сочинений английских писателей Сэмуэля Роджерса и Вальтера Скотта. Эти книги пользовались успехом, и гравюры с рисунков Тёрнера висели почти в каждом английском доме.

К середине 30-х гг. Тёрнер до­стиг вершины мастерства. Он давал уроки живописи на вернисажах, заканчивая там свои картины. Так, на глазах у восторженной публики и изумлённых художников он за несколько часов почти полностью написал полотно «Пожар лондон­ского Парламента» (1835 г.). Этот пожар произошёл в 1834 г. Сотни людей наблюдали драматическое зрелище. Стихия бушующего огня потрясла Тёрнера, он сделал прямо на месте девять акварелей, на осно­ве которых и создал через год боль­шую картину маслом.

Поздние работы художника на­писаны лёгкими, прозрачными быстрыми мазками. Тёрнер предпо­читал светлые краски, очень любил белила и различные оттенки жёлто­го и коричневого цветов, никогда В 40-е гг. творчество Тёрнера постепенно становилось всё более непонятным английской публике. Он писал то потоки дождя, сквозь которые с трудом проступают кон­туры одного из первых пароходов («Стаффа, пещера Фингала», 1832 г.), то невольничий корабль, с палубы которого сталкивают в море боль­ных негров («Невольничье судно», 1840 г.), то мчащийся поезд («Дождь, пар и скорость», 1844 г.), чутко и до­вольно неожиданно откликаясь на современные события. Достижения технического прогресса казались ему поэтичными и волнующими, а действия людей — отвратительными и жестокими.

Тёрнер начал терять интерес к обществу, всё реже выставлял свои картины, подолгу скрывался от дру­зей и поклонников. Мастер умер, оставив пространное завещание: он хотел, чтобы на его деньги построи­ли дом для престарелых художников, открыли галерею его работ и класс пейзажной живописи в академии. Судьба распорядилась иначе: единст­венным наследием Тёрнера являют­ся его акварели, этюды и полотна, в которых заключён удивительный мир, увиденный художником.

Дождь, пар и скорость. Большая Западная железная дорога". 1844 г. Холст, масло. 91х122 см. Национальная галерея, Лондон.

Во времена Тёрнера Англию охватила настоящая железнодорожная лихорадка. Художники, чуткие по отношению к современности, выразили ее на своих полотнах. Впрочем, и на этом фоне Тёрнер стоит особняком. Другие воспевали красоту машины, стараясь как можно тщательнее выписать ее детали, - Тёрнер же сумел избежать этого искушения. Единственная цель, которую он преследует, - передать ощущение скорости. Поезд, подобный темному и яростному зверю, мчится у него по новому мосту, построенному в 1837-39 годах. Пейзаж позади него скрывается в дымке, а в нижней части картины мы видим крошечную лодку и пахаря - они,изображенные очень статично, символизируют уходящую медлительную эпоху. На берегу реки написаны призрачные фигуры людей, загипнотизированных видом поезда. Эта картина Тёрнера приводила в восторг начинающих импрессионистов. Образы скорости 1. Фигура пахаря была введена Тёрнером для того, чтобы обыграть образ поезда. В то время существовать популярный сельский танец, который назывался "Скорость и Плуг", поэтому намек художника был хорошо понятен его современникам. 2. Три пятна белой краски над паровозом изображают облака пара. Он еще не успел рассеяться, и это указывает на то, насколько быстро мчится поезд. 3. Сверкающая сфера паровоза - самая яркая деталь картины. Она является графическим символом сверхмощи новой машины. 4. Заяц всегда считался символом скорости. Но заяц, изображенный на этом полотне, явно проигрывает мчащемуся поезду.

КАРЛ БРЮЛЛОВ

(1799—1852)

Карл Павлович Брюллов ещё студен­том имел репутацию молодого гения. Позже, когда художник стал знамени­тым, его прозвали Великим Карлом. Мастер сумел найти золотую середи­ну между господствовавшим в акаде­мической живописи классицизмом и новыми романтическими веяниями. Брюллов учился живописи с ран­него детства: сначала дома — не­сколько поколений семьи Брюлло (или Брылло; так звучала эта фран­цузская фамилия, позднее переде­ланная на русский лад) были худож­никами, — а с 1809 по 1821 г. в Петербургской академии художеств.

В 1822 г. только что созданное Общество поощрения художников направило Брюллова за границу. В Риме он написал множество сцен из жизни современной Италии, запе­чатлел немало итальянок, красота которых в начале XIX в. считалась совершенной. У героинь брюлловских картин правильные черты и безупречный овал лица, обрамлён­ный чёрными как смоль волосами. Эти полотна словно излучают тепло южного солнца; их золотистый ко­лорит и очарование темноволосых красавиц привлекали публику, вызы­вая множество подражаний.

Для картины «Итальянский пол­день» (1827 г.) мастер выбрал не юную модель, а зрелую женщину, чья красота в его глазах олицетво­ряла собой полдень жизни. Однако обращение к натуре, далёкой от изящных классических пропорций, вызвало неудовольствие в Обществе поощрения художников. Тогда Брюл­лов отказался от пансиона и стал независимым живописцем.

Парная к «Полдню» картина «Итальянское утро» написана в 1823 году и была подарена Обществом поощрения художников Александре Федоровне, жене Николая I. Император захотел получить парную к «Утру» картину, что послужило началом написания Брюлловым картины «Итальянский полдень». «Полдень» был написан в 1827 году и стал причиной разрыва художника с ОПХ. Картина появилась на выставке в Петербурге и получила много нелестных отзывов. Критики посчитали, что модель не изящна и не соответствует «классическим идеалам» красоты. Отзыв на картину в письме к художнику был таким^[1]:

Ваша модель была более приятных, нежели изящных соразмерностей, и хотя по предмету картины не требовалось слишком строгого выбора, но он не был бы излишним, поелику целью художества вообще должна быть избранная натура в изящнейшем виде, а изящные соразмерности не суть удел людей известного класса

На критику Брюллов ответил следующее:

Причиной моей погрешности было желание отличить сию картину и самим отличием форм от первой картины, представляющей подобный же предмет; найдя же, что правильные формы все между собою сходствуют, как-то особенно заметно в статуях, где сия чистота форм необходима, и что в картине посредством красок, освещения и перспективы художник приближается более к натуре и имеет некоторое право отступить от условной красоты форм, я решился искать того предположенного разнообразия в тех формах простой натуры, которые нам чаще встречаются и нередко даже более нравятся, нежели строгая красота статуй.

Именно в Италии Брюллов создал свои первые портреты-картины. На знаменитом полотне «Всадница» (1832 г.) изображены воспитанницы графини Ю. П. Самойловой Джован-Карл Брюллов.

Последний день Помпеи. 1830—1833 гг. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

нина и Амацилия Паччини: старшая сестра на вороном коне подъезжа­ет к дому, а младшая, выбежав на крыльцо, с восторгом смотрит на неё. В отличие от традиционных портретов здесь показаны герои в движении. Оно подчиняет главному персонажу других действующих лиц и предметы, объединяя их в гармо­ничную композицию. Темой порт­рета-картины становится, по словам художника, «человек в связи с це­лым миром».

Ещё в 1827 г. Брюллов посетил раскопки античного города Пом­пеи, который был погребён под толстым слоем лавы и пепла во время извержения Везувия в 79 г. «Последний день Помпеи» (1830— 1833 гг.) стал самым известным произведением мастера. Мотив катастрофы, неистовства сил при­роды, эффектное грозовое освеще­ние — всё это характерно для ро­мантической идеи господства рока и стихии над человеком. В картине нет главного героя, обязательного в исторической живописи классициз­ма. Но все персонажи написаны в академическом духе: их позы краси­вы и величественны, они похожи на античные статуи, волнение и ужас отражаются лишь на лицах. Среди многочисленных охваченных па­никой героев картины выделяется фигура художника, несущего ящик с красками, — это автопортрет Брюллова, который изобразил себя в роли участника трагедии.

Во время работы Брюллов тща­тельно изучил свидетельства совре­менников катастрофы и открытия археологов. Для некоторых персона­жей (мать с дочерьми на первом плане слева, женщина, лежащая в центре) художник использовал слеп­ки, сделанные во время раскопок (в пустоты, образованные в пепле телами погибших, заливался гипс, который, застывая, воссоздавал их предсмертные позы).

И в Италии, и в России, где полот­но «Последний день Помпеи» было выставлено в Академии художеств, Брюллова ждал триумф. Поэтому ко­гда в 1835 г. он вернулся на родину, император Николай I заказал ему картину на тему, взятую из отечест­венной истории, — «Осада Пскова польским королём Стефаном Баторием в 1581 году» (1839—1843 гг.).

Сам художник называл эту неудачную работу «досадой от Пскова» и не за­кончил её. Больше он к исторической живописи не возвращался.

Брюллов много работал в жан­ре портрета. Поэта и драматурга Нестора Васильевича Кукольника живописец запечатлел в образе ро­мантического героя, охваченного разочарованием и безысходностью (1836 г.).

В «Автопортрете» (1848 г.) нет традиционных атрибутов живопис­ца — палитры, кистей и т. д. Тонкая нервная рука Великого Карла устало свисает с подлокотника кресла. Руки на портретах Брюллова всегда очень выразительны: они «договаривают» то, на что лишь намекают лица Художник, обычно выбиравший для своих моделей определённое амплуа, представил самого себя в роли утом­лённого мэтра. «Автопортрет» был написан стремительно, за один сеанс и сохранил все преимущества этю­да — яркость и живость.

В 1849 г. Брюллов из-за болезни вновь уехал за границу на остров Мадейра, а в 1850 г. переехал в Рим, где провёл последние годы жизни.

АЛЕКСАНДР ИВАНОВ

(1806—1858)

Александр Андреевич Иванов родил­ся в Петербурге в семье профессора Академии художеств, который и стал его наставником в искусстве.

Уже первая крупная работа восем­надцатилетнего живописца на сюжет из «Илиады» Гомера — «Приам, ис­прашивающий у Ахиллеса тело Гек­тора» (1824 г.) — показала, что он в совершенстве усвоил академическую манеру живописи. Классическая кра­сота Ахиллеса, мастерски выполнен­ные одежды коленопреклонённого Приама, подобные античным статуям персонажи второго плана, искус­ная композиция сделали бы честь любому маститому академику.

В 1827 г. Иванов написал для Общества поощрения художников картину на библейский сюжет — «Иосиф, толкующий сны заключён­ным с ним в темнице хлебодару и виночерпию». За неё Общество по­ощрения художников удостоило мо­лодого живописца большой золотой медали и сразу заказало ему ещё одну картину, на этот раз на тему из древнегреческой мифологии — «Беллерофонт отправляется в поход против химеры» (1829 г.). Хотя это произведение не вызвало восторгов Общества, автор получил заслужен­ную награду — право на поездку в Италию.

Иванов посетил Флоренцию, Рим, Венецию, Неаполь. Он остался равнодушен к академической живо­писи болонских художников XVII в., но зато восхищался работами мас­теров раннего Возрождения. В Ита­лии живописец впервые увидел мраморные античные статуи, с гип­совыми слепками которых он по­знакомился в классах Академии художеств. Эти впечатления отрази­лись в картине «Аполлон, Гиацинт и Кипарис» (1831 — 1834 гг.). Картина осталась незаконченной. Иванов признался, что бросил работу над ней, когда утратил весёлое располо­жение духа.

В середине 30-х гг. художник вновь обратился к сюжетам из Биб­лии. В картине «Явление Христа Марии Магдалине» (1834—1836 гг.) классическая правильность поз и жестов героев сочетается с христи­анской просветлённостью их лиц, ощущением чуда. Особенно вырази­тельна фигура Марии Магдалины: она поднимается с колен навстречу Христу, протягивая к Нему руки. Христос жестом останавливает её. Его образ соответствует академи­ческим канонам красоты. За эту картину Иванов получил звание академика. Она очень понравилась Обществу поощрения художников, которое сохранило за живописцем пансион ещё на три года. Замысел композиции большого произведения «Явление Христа наро­ду» (1837—1857 гг.) возник у Ивано­ва в середине 30-х гг. Посылая эскиз отцу в Петербург, художник сопрово­дил его подробным описанием, по которому можно узнать героев буду­щей картины: учеников, окружающих Иоанна Крестителя и готовых после­довать за Христом; выходящих из во­ды людей, которые спешат увидеть Мессию; юношу, уже принявшего крещение и смотрящего на Христа; группу левитов и фарисеев. Уже тог­да Иванов задумал изобразить Христа в отдалении от других персонажей. «Иисус должен быть один совершен­но», — подчёркивал он.

Художник много работал над отдельными образами, писал их иногда с нескольких моделей. Так, например, в лице Иоанна Крестите­ля соединены черты юноши и жен щины. Создавая образ Иисуса Хри­ста, он набрасывал рядом с ли­цами живых натурщиков и натур­щиц головы античных статуй. На некоторых зарисовках словно стал­киваются два противоположных характера, а образ в картине их примиряет, он всегда более нейтра­лен и спокоен.

Не менее подробно разрабаты­вал Иванов в этюдах мотивы приро­ды, многие из них даже стали закон­ченными пейзажами. В «Явлении Христа народу» изображены земля и вода, долина и горы, зелень, небе­са и солнечный свет. Но это не ре­альный пейзаж, в поисках которого Иванов вначале хотел отправиться в Палестину, а образ целого мира, сложенный, подобно мозаике, из разных впечатлений художника об итальянской природе.

В 1837 г. художник начал рабо­тать на холсте размером почти семь с половиной на пять с половиной метров. Вопреки академическим правилам он расположил Христа — смысловой центр картины — в глу­бине композиции.

В своём произведении Иванов соединил некоторых героев в пары. Сопоставлены юный апостол Иоанн (он стоит позади Иоанна Крестите­ля в красном плаще) и рыжеволосый обнажённый юноша (в центре кар­тины): оба они устремлены к Иисусу. Выходящие из воды старик и юно­ша (в левом нижнем углу полотна), наоборот, противопоставлены друг другу. Это образ начала и конца человеческой жизни, встречи про­шлого и будущего. Будущее Иванов связывал с явлением Христа, про­шлое — с пророчеством Иоанна Крестителя, поэтому старик вслуши­вается в слова Иоанна, а юноша стремится рассмотреть Мессию. И в двух других парах персонажей (в центре полотна, прямо под фигу­рой Иисуса, и справа, перед группой левитов и фарисеев) старики слуша­ют, а молодые смотрят.

Справа на первом плане распо­ложены мальчик, от холода обхва­тивший себя руками, и дрожащий мужчина, выражение лица которого — смущённое и напуганное — говорит о малодушии. Образ «дро­жащего» противопоставлен образу рыжеволосого юноши: состояния страха и восторга замечательно пе­реданы в их позах. Тело рыжеволо­сого юноши прекрасно в своём по­рыве, в нём сочетаются духовное и физическое совершенство. «Дро­жащий» олицетворяет идею непод­готовленности человека к переме­нам, он страшится их и привязан к прошлому (как и старики, он слу­шает, а не смотрит).

Во время работы над картиной Иванов познакомился в Риме с Ни­колаем Васильевичем Гоголем. Общ­ность взглядов сблизила их, и худож­ник запечатлел писателя на полотне. В его правой части, среди группы ле­витов и фарисеев, выделяется стран­ная фигура: человек в кирпично-красной одежде, с растрепавшимися чёрными волосами входит в толпу со стороны Христа, оглядываясь на Него. Зритель читает на лице этого персонажа (так называемого бли­жайшего к Христу) живое, острое переживание собственного несо­вершенства и неудовлетворённость окружающим миром.

Прототипом образа странника, или путешественника, изображён­ного на картине, стал сам Иванов. Он наблюдает происходящее беспри­страстно, как будто со стороны, хо­тя расположен в центре полотна, прямо под руками Иоанна Крестите­ля. Наблюдатель, свидетель, но не уча­стник событий — такой видит свою роль художник.

Иванов не стал изображать Свя­того Духа в виде голубя или сияю­щего облака над головой Христа, как другие художники в подобных сценах. В его произведении чудо Богоявления совершается в умах и душах людей, поэтому здесь нет действия, персонажи картины за­мерли в красноречивых позах.

Иванов известен в основном как автор одной картины — «Явления Христа народу». Двадцать лет мастер работал над этим произведением. Современники считали его непрак­тичным мечтателем: он не хотел отвлекаться от своей большой кар­тины и писать для заработка попу­лярные бытовые сценки. Незадолго до смерти, весной 1858 г., он привёз картину в Петербург.

Признание несколько запоздало: у Иванова не было прямых учеников, но русские художники последую­щих поколений по-разному прелом­ляли его идеи в своём творчестве.

ПАВЕЛ ФЕДОТОВ

(1815—1852)

Павел Андреевич Федотов, осново­положник совершенно нового для России жанра бытовой сатириче­ской картины, родился в Москве в семье отставного офицера. По жела­нию отца он окончил Первый Мос­ковский кадетский корпус и отпра­вился в Петербург. В свободные от службы часы юный прапорщик по­сещал рисовальные классы Акаде­мии художеств и залы Эрмитажа, где выставлялись жанровые картины голландских мастеров XVII в.

Несколько портретов однополчан сделали Федотова известным. Из та­ких портретов он составлял на небольших листах бумаги целые ком­позиции в технике акварели (напри­мер, «Встреча в лагере лейб-гвардии Финляндского полка великого князя Михаила Павловича 8 июля 1837 го­да», 1838 г.). Одновременно появля лись карикатуры и меткие, остроум­ные зарисовки армейской жизни.

В 1844 г. Федотов вышел в от­ставку и решил осуществить свою мечту: стать наконец профессио­нальным художником. Днём он на­блюдал и запоминал любопытные сценки на улицах Петербурга, а по вечерам рисовал.

Сначала Федотов работал в гра­фических техниках: карандаше, акварели и сепии, позднее перешёл к живописи маслом.

Сюжет первой картины, написан­ной маслом, — «Свежий кавалер» (1846 г.) — был сначала разработан в сепии «Утро чиновника, получив­шего первый крестик». Небольшая комната, в которой происходит действие, кажется ещё теснее из-за того, что она захламлена сломанной мебелью, пустыми бутылками, ос­колками посуды. Здесь многие вещи рассказывают о привычках хозяина. На столе и следы вчерашнего ужина (колбаса на бумаге, графин водки, свечной огарок со щипцами для сня­тия нагара), и туалетные принадлеж­ности, попавшие сюда уже утром, ко­гда герой стал собираться на службу. Под одним столом спит собака, из-под другого виднеется... голова гостя. Сам кавалер стоит посреди всего этого хаоса в неожиданно величест­венной позе, а кухарка с насмешкой указывает раздувшемуся от спеси хозяину на прохудившийся сапог. В первой картине Федотов только пробовал себя в масляной живописи. Вводя цвет, он скорее раскрашивал отдельные предметы, чем объеди­нял их в гармоничную цветовую композицию.

«Сватовство майора» (1848 г.) на­поминает сцену из водевиля на очень распространённый сюжет — брак по расчёту. Майор, видимо проиграв­шийся в пух и прах, решил поправить свои дела, женившись на девушке из купеческой семьи, которой лестно породниться с дворянином. Долго­жданное появление жениха произво­дит всеобщий переполох. Хозяин дома, солидный купец, улыбаясь сва­хе, пытается негнущимися пальцами застегнуть длиннополый сюртук; ку­харка оцепенела с блюдом в руках, а позади неё снуют и перешёптывают­ся домочадцы. Невеста, смущённая ситуацией и своим непривычным платьем, в последний момент пыта­ется убежать. Майор стоит в передней и виден только зрителям. Он приоса­нился, втягивает брюшко и подкручи­вает усы, желая показаться бравым воякой. Черты его лица напоминают автопортреты Федотова — как знать, может быть, художник примерял на

себя роль жениха? Однако это сход­ство не помешало ему остроумно сравнить ноги майора-кавалериста с изогнутыми ножками стула, стояще­го рядом.

Художник говорил: «Живопись требует добросовестности». Он лю­бовно собирал вещи, которые изо­бражал в своих картинах, по всему Петербургу. Например, нужную ему для «Сватовства майора» люстру он взял напрокат в трактире. Однажды Федотов рисовал кулебяку, но не ус­пел закончить, пока она была горя­чей, и был вынужден купить ещё од­ну. Столь же придирчиво Федотов относился к моделям. Прототип куп­ца из «Сватовства майора» он встре­тил у Аничкова моста и чуть ли не год настойчиво убеждал его по­зировать. Для того чтобы предста­вить своих персонажей в нужных позах, художник купил манекен с подвижными суставами и наряжал его то девицей, то купцом, то майо­ром. В результате кропотливого тру­да живописца зрителю кажется, что он не только видит, но и слышит эту картину: звон рюмок и подвесок на люстре, окрик хозяйки, шёпот слуг, мурлыканье кошки.

За «Сватовство майора» Акаде­мия художеств присвоила Федотову звание академика. Картина имела огромный успех у публики.

Следующей работе «Завтрак ари­стократа» (1849—1850 гг.) художник дал и другие названия, шутливые, больше похожие на пословицы: «Не в пору гость» и «На брюхе шёлк, а в брюхе щёлк». Бедный, но не же­лающий ударить в грязь лицом мо­лодой щёголь застигнут врасплох нежданным гостем именно в тот мо­мент, когда собирается приступить к своему скудному завтраку. Он пря­чет чёрствый ломоть хлеба под кни­гу и одновременно старается про­глотить кусок, лежащий за щекой. Его поза и лицо выражают и страх, и неловкость, и желание сохранить свою репутацию.