1.2. Термин «язык» как традиционный в XIX веке при обозначении различных социально‑обусловленных вариантов языка. Язык школьников

Наряду с В. Нарежным, Н.В. Гоголем и Г.Ф. Квиткой‑Основьяненко, к первым, кто заявил о бытовании в закрытых учебных заведениях специфических лексем, относится и В.И. Даль, закончивший в 1819 г. Петербургский морской корпус и в 1830‑х годах написавший автобиографическую повесть «Мичман Поцелуев», где отметил «принятые и понятные» в кадетском обиходе слова: «…вот вам целый список новых слов, принятых и понятных в морском корпусе, читайте и отгадывайте…» [Даль 1897: 382].

Таким образом, можно предположить, что первые фиксации русских школяризмов относятся к 1820–1830‑м годам, причем они единичные и не сопровождаются термином «молодежный жаргон». Данный термин в XIX веке не употреблялся. Сами носители жаргона (а это можно проследить по многочисленным воспоминаниям о школьной жизни, которые печатались на страницах журналов и выходили отдельными изданиями во второй половине данного столетия – в скобках отмечено время создания источников) определяют его чаще как «язык» с характерным определением‑уточнением: «технический язык школьников» (Афанасьев А.Н. До гимназии и в гимназии, 1872), «корпусный язык» (Завалишин Д. Воспоминания о Морском кадетском корпусе с 1816 по 1822, 1873), «наш воспитаннический язык» (Стасов В.В. Училище правоведения сорок лет тому назад, 1881), «кадетский язык» (Ольшевский М.Я. Первый кадетский корпус в 1826–1833 гг., 1886), «бурсацкий язык» (Помяловский Н.Г. Очерки бурсы, 1863; Мамин‑Сибиряк Д.Н. Семья и школа, 1880), «язык семинаристов» (Малеонский М. Владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883), «наш школьный язык» (Эвальд В. Из школьных воспоминаний, 1890), «институтский язык» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени, 1890; Из воспоминаний институтки 60‑х годов, 1887), «язык воспитанниц» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени, 1890), «корнетский язык» (Домрачев Г. Корнеты и сугубцы, 1912). Таким образом, уже в то время можно было говорить о разновидностях молодежного жаргона, в частности жаргона учащейся молодежи!

Характерные уточнения указывали не только на сферу употребления языка, на определенный круг учащихся‑носителей, но и подчеркивали его своеобразие, специфичность: «местный язык» (Герасимов Н. Долбня (Воспоминания из училищной жизни), 1860; Помяловский Н.Г. Очерки бурсы, 1863; Из воспоминаний институтки 60‑х годов, 1887), «условный язык» (Малеонский М. Владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883).

О «своем особенном языке» бурсы вспоминает в автобиографических очерках Д.Н. Мамин‑Сибиряк: «Много десятков лет в стенах духовного училища нарождалась и крепла бурса, вырабатывая свой особенный язык, обычаи, привычки, предания» (Мамин‑Сибиряк Д.Н. Семья и школа, 1880).

Как синоним термину «язык» употребляется в воспоминаниях М. Малеонского (бывшего семинариста) и А.Н. Энгельгардт (бывшей институтки) термин «наречие». «Школьное наречие»: «…надавать пятаков на школьном наречии мутноводских семинаристов значит хорошо ответить сверх ожидания учителя и товарищей» (Малеонский М. Владиславлев. Повесть из быта семинаристов и духовенства, 1883). «Институтское наречие»: «…раньше всего выдвигались острые языки, называвшиеся на институтском наречии бранчушками» (Энгельгардт А.Н. Очерки институтской жизни былого времени, 1890).

Употребление терминов язык и наречие как синонимичных неслучайно. В «Толковом словаре живого великорусского языка» В.И. Даля язык фиксируется в нескольких значениях, среди которых: «Язык, словесная речь человека, по народностям; словарь и природная грамматика; совокупность всех слов народа и верное их сочетание, для передачи мыслей своих» [Даль 1882: Т. 4, 695]. Наречие поясняется словом язык: «ср. местный язык, незначительно уклоняющийся, по произношенью или переиначенным словам, от языка коренного» [Сл. Даля: Т. 2, 473].

Однако предпочтительным в школьном кругу все же остается обозначение язык.

Активное употребление в мемуарной литературе термина «язык» объясняется тем, что в XIX веке он был традиционным при обозначении различных социально‑обусловленных вариантов языка. «У каждого нашего сословия, – писал В.Г. Белинский, – все свое особенное – и платье, и манеры, и образ жизни, и даже язык. Чтобы убедиться в этом, стоит только провести вечер, на котором сошлись бы нечаянно чиновник, военный, духовный, студент, семинарист, профессор, художник, увидя себя в таком обществе, вы можете подумать, что присутствуете при разделении языков» [Белинский 1896: 290–291].

Язык применительно к речи различных социальных групп означал прежде всего особый словарь, совокупность специфических слов, то есть социальную разновидность национального языка, социолект (жаргон).

При изучении словаря той или иной социальной группы, того или иного сословия указывался определенный круг носителей языка, например: «Одоевские прасолы и их особенный разговорный язык» [Мартынов 1870], «О дорогобужских мещанах и их шубрейском или кубрейском языке» [Добровольский 1897], «Список слов портновского языка» [Чернышев 1898], «Некоторые данные условного языка калужских рабочих» [Добровольский 1899], «Некоторые данные условного языка мещан, калик перехожих, портных и коновалов, странствующих по Смоленской земле» [Добровольский 1916] и т. д.

Условным языком преступников, языком балабурным, кантюжным языком, языком курбацким называлась в середине XIX века лексика деклассированных элементов (современное обозначение арго). «Наиболее часто, – отмечает М.А. Грачев, – в середине XIX – начале XX в. для обозначения арго использовались фразеологизмы, в которых имеется компонент язык». [Грачев 2005: 24]. Байковым языком называет В.И. Даль специфическую речь мошенников Петербурга («Условный язык петербургских мошенников, известный под именем музыки или байкового языка»), языками искусственными – называет условную речь торговцев‑офеней, конокрадов, барышников.

Среди разновидностей искусственного языка В.И. Даль выделяет «тарабарский язык» школьников, состоящий в перестановке или замене согласных, а также «говор по‑херам», когда за каждым слогом приговаривают «хер» [Сл. Даля: LXX–LXXII]. Пример подобного искусственного языка (с добавлением к словам окончания «ус») раннее (в 1839 г.) зафиксировал в романе «Пан Халявский» Квитка‑Основьяненко. Писатель сообщает о существовании «таинственного бурсацкого языка», который позволял скрывать мысли говорящих и общаться в присутствии «сторонних людей»: «И за обедом, при батеньке и маменьке, и на вечеринках, при сторонних людях, в нашем разумном обществе нужно было передать мысли свои, чтобы другие не поняли. Как тут быть? Опытный наставник наш открыл нам таинственный бурсацкий язык» [Квитка‑Основьяненко 1971: 87]. В произведении сатирически рисуется образ наставника (домине), который обучение латинскому языку свел к окончанию «ус»: «Латынь же, преподанная им ученикам, свелась к окончанию «ус», которым они коверкали обыкновенные слова, превращая свою речь в своеобразный жаргон заговорщиков. Учителю понравилась вишневка, и один из братьев в присутствии папеньки и маменьки спешит пообещать домине: «Я украдентус у маментус ключентус и нацедентус из погребентус бутылентус» [Квитка‑Основьяненко 1971: 87].

Подобное «засекречивание» слов – один из своеобразных «тарабарских» приемов, который применялся с расчетом на впечатление «иностранной» речи, или, по определению Г. Виноградова, «заумной» [Виноградов 1926: 17].

Научное освещение искусственные языки школьников (заумный язык, языки из основы и утка, языки с меной окончания основы, оборотные, или обратные языки) получат позже (в 1926 г.) в статье Г. Виноградова «Детские тайные языки», где автор, рассматривая причины их появления в детской среде и выявляя их особенности, рассуждает о названии «тарабарский язык». По его мнению, «в отдельных случаях название это было подсказано и закрепилось в детской среде насмешками взрослых, осудительно относящихся к детским разговорам на искусственных языках, как к пустой болтовне: Тара – бара / Вчера была, / Седни не пришла…» [Виноградов 1926: 17].

Однако, вероятней всего, название «тарабарский язык» связано с «тарабарской грамотой», которая служила взрослым для тайной, секретной, не подлежащей общей гласности переписки. Ключом к таинственному письму является замена согласных по схеме, о которой и писал В.И. Даль: «вместо б, в, г, д, з, к, л, м, н, ставят: щ, ш, ч, ц, х, ф, т, с, р, п, и наоборот». [Даль 1881: LXXII]. Г. Виноградов отмечает, что распространенности этого шифра в детской среде способствовала популярность произведений А. Мельникова‑Печерского «В лесах» и «Исторические очерки поповщины». Строки из письма этнографа‑лингвиста Е.И. Титова подтверждают это: «Мы в детстве охотно говорили на тарабарском языке, который вывезли из бурсы мои дяди. Они взяли его у А. Мельникова‑Печерского из романа «В лесах» [Виноградов 1926: 18].

Надо отметить, что отдельные приемы создания искусственного языка, описанные Н. Виноградовым, встречаем у Н.В. Гоголя в предисловии к «Вечерам на хуторе близ Диканьки»: «Один школьник, учившийся у какого‑то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыныциком, что позабыл даже язык наш православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него лопатус; баба – бабус» [Гоголь 1960: 18], у Н.Г. Помяловского в «Очерках бурсы»: «Как сказать по латыни: лошадь свалилась с моста? – Молодец отвечает: «Лошадендус свалендус с мостендус» [Помяловский 1904: 16]; «Двое камчадалов учатся иностранным языкам; один говорит: «Хер‑я, хер‑ни, хер‑че, хер‑го, хер‑не, хер‑зна, хер‑ю, хер‑к, хер‑зав, хер‑тро, хер‑му; следует лишь вставить после каждого слога «хер», и выйдет не по‑русски, а по херам. Другой отвечает ему еще хитрее: «Ши‑чего ни‑цы, ши‑йся не бо‑цы», то есть «Ничего не бойся». Это опять не по‑русски, а пошицы» [Помяловский 1904: 47].

О школьниках, маскирующих общеупотребительные слова, писал в 1899 г. в статье «К вопросу об условных языках» П.В. Шейн: «В иных школах ученики и ученицы маскируют свою речь посредством излюбленных (разумеется, по общему согласию) приставок отдельных звуков к началу или концу слов, в других же училищах ученики закутывают свою речь с помощью метатезиса. Непременным условием для сохранения тайны того и другого способа выражения требуется, чтобы слова произносились как можно быстрее, иначе постороннему слушателю не трудно было бы добраться до ключа для раскрытия того, что именно хотели от него скрыть» [Шейн 1899: 22].

Однако тарабарский язык, созданный в результате перестановки, замены или добавления слогов, не тождествен жаргону. Как справедливо отмечают ученые, это глубоко различные лексические системы и по словопроизводству, и по социальной природе [Поливанов 1931: 58; Грачев 1997: 99].

Таким образом, термин язык в XIX веке применялся для обозначения и засекреченных слов искусственного характера, и для созданных в кругу учащихся жаргонизмов, и для словаря различных сословных, профессиональных групп.

Лингвистической традиции следуют также П. Тиханов, отмечающий в своей статье 1899 г. «Черниговские старцы. Псалки и криптоглоссон» существование «типичного языка семинаристов» [Тиханов 1899: 53], Д.К. Зеленин, рассматривающий «условный технический язык «представителей самых разнородных профессий» [Зеленин 1905: 111], И.А. Бодуэн де Куртене, называющий жаргон учащейся молодежи «условным» языком [Бодуэн де Куртене 1908: X] и др.

Термин язык как обозначение молодежного жаргона продолжает употребляться и в первой половине XX века [Томсон 1910; Богословский 1927; Поливанов 1931; Стратен 1931 и др.], однако в этот период среди языковедов начинает получать распространение обозначение жаргон.