VIII. Уже низшая область таких выражений, номенклатура, под каковою, по в. Уэвеллю, надо в

классификаторных науках разуметь "совокупность названий видов", дает нам прочеканенные и

пройденные резцом слова повседневного языка; непосвященному в классификаторную систему

той или иной области бытия такая совокупность названий представляется легким

сочинительством несносного педантизма, тогда как, на самом деле, каждое удачное название

опирается на годы внимательнейшего вглядывания, на познание тесно сплоченных и

устойчивых переплетений многих признаков и на понимание, как именно соотносятся эти

комплексы к разным другим того же порядка. Такое название есть сжатая в одно слово, простое

или сложное, формула изучаемой вещи и действительно служит остановкою мысли на некоторой

вершине. Систематика химии, минералогии, ботаники, зоологии и в меньшей степени других

наук есть сгущенный опыт многосотлетней истории человеческой мысли, уплотненное

созерцание природы и, конечно, есть главное достояние соответствующих областей знания,

наиболее бесспорное, наиболее долговечное...

Лотце указывает, что голое восприятие предмета не удовлетворяет нас, и нам требуется ввести

предмет в систему нашей мысли, а для этого необходимо наименовать его. "Имя свидетельствует

нам, что внимание многих других покоилось уже на встреченном нами предмете, оно ручается

объективное значение вещей, оно представляет незнакомое нам чем-то небезызвестным общему

мышлению человечества, но давно уже поставленным на свое место". Поэтому назвать — это

вовсе не значит условиться по поводу данного восприятия издавать некоторый произвольно

избранный звук, но, "примыкая,— по изречению Вильгельма Гумбольдта,— своей мыслью к

мысли общечеловеческой", дать слово, в котором общечеловеческая мысль, обратно, усмотрела

бы законную, то есть внутренне обязательную для себя, связь внешнего выражения и

внутреннего содержания, или, иначе говоря, признало бы в новом имени — символ.

Символичность слова,— в чем бы она ни заключалась,— требует вживания в именуемое,

медитации над ним и, говоря предельно,— мистического постижения его. Иначе созданное

слово, как плева, будет отвеяно временем и унесено в сторону от житницы человеческой

культуры. "Произвольно данное нами имя не есть имя,— говорит тот же Лотце,— недостаточно

назвать вещь, как попало: она действительно должна так называться, как мы ее зовем; имя

должно быть свидетельством, что вещь принята в мир общепризнанного и познанного, и, как

прочное определение вещи, должно ненарушимо противостоять личному произволу"...

Вернемся к обсуждаемому нами синтетическому слову, на следующей после углубленных имен

его ступени. Эта последующая ступень есть термин, когда оно берется в свернутом виде, и

закон, формула закона, когда синтетическое слово взято развернутым.

IX. "я называю терминологией систему терминов, употребляемых при описании предметов

естественной истории",— говорит Уэвелль. Терминология — это орудие, посредством которого

делается точное наименование. "...Кто только возьмется за изучение какого-нибудь отдела

науки,— продолжает тот же историк науки,— тот сейчас же увидит, что без технических

терминов и твердых правил не может быть надежного или прогрессивного знания.

Неопределенный и детский смысл обыкновенного языка не может обозначать предметов с

твердою точностью, необходимою при научном исследовании, и возводить их от одной ступени

обобщения к другой. Для этой цели может служить только крепкий механизм научной

фразеологии. Необходимость в ней чувствовалась в каждой науке с самых ранних периодов ее

прогресса". А в другой своей работе, подводя итоги своим наблюдениям над жизнью Науки,

Уэвелль так свидетельствует существенность в Науке терминов: "Почти каждый успех науки

ознаменован новообразованием или усвоением технического выражения. Обиходный язык

имеет, в большинстве случаев, известную степень вялости или двусмысленности, подобно тому,

как ходячее знание (common knowledge) обычно заключает в себе нечто расплывчатое и

неопределенное. Это знание имеет дело обычно не с одним только разумом, но обращение

более или менее к какой-либо заинтересованности или возбуждает фантазию; на службе такому

знанию и обиходный язык всегда содержит, следовательно, окраску заинтересованности или

воображения. Однако, по мере того как наше познание становится вполне точным и чисто

разумным, мы требуем также точного и разумного языка, который равномерно исключал бы

неясность и фантастику, несовершенство и излишество,— такого языка, каждое слово коего

должно сообщать твердую и строго ограниченную мысль. Таковой язык — язык науки —

возникает через пользование техническими выражениями... Прогресс в использовании

техническим научным языком представляет нашему наблюдению два различных, следующих

друг за другом периода; в первый период технические выражения образуются попутно, как они

случайно представляются; напротив, во втором периоде технический язык составляется

сознательно, с определенным намерением, со вниманием к связности, с видами на установление

системы. Попутное и систематическое образование технических выражений хотя и не могут быть

разделены определенною датою (ибо несистематически во все времена отдельные слова бывали

образуемы в отдельных науках), однако мы не можем один период назвать античным, а другой

— новым". Далее обильными примерами из истории наук Уэвелль подтверждает свой тезис.

Но термин, как выяснено было ранее, по общему свойству языка должен быть соотносительным

с некоторым синтетическим предложением, его заменяющим и в него свитым. Это последнее

есть определение термина, но не "вербальное", каковое никакого термина создать неспособно,

ибо не производит синтеза, а определение реальное, которое Уэвелль называет "объяснением

понятий — explication of conceptions". Объяснение понятий есть синтез, опирающийся на

углубленное созерцание той реальности, к которой понятие относится. Многие из тех споров,

которые имели важное значение для процесса образования современной науки, по замечанию

Уэвелля, "принимали вид борьбы из-за определений. Так, исследование законов падения тел

привело к вопросу о том, которое из определений постоянной силы правильно: то ли согласно

которому она порождает скорость, пропорциональную пространству, или же то, по которому эта

скорость пропорциональна времени. Спор о vis viva (живой силе) свелся к вопросу о

правильном определении меры силы. Основным вопросом в классификации минералов является

нам за то, что общий разум, по крайней мере, пытался уже и этому предмету назначить

определенное место в единстве более обширного целого. Если имя и не дает ничего нового,

никаких частностей предмета, то оно удовлетворяет человеческому стремлению постигать

вопрос об определении минерального вида fspecies). Физиологи старались осветить свой

предмет определением организации или того или другого сходного с этим термина". Подобного

же рода вопросы долго были открыты (да и до сих пор еще не вполне решены) относительно

по-видимому, часто думали. Во всех этих случаях безмолвно признавалось некоторое

предложение, которое должно было быть выражено при помощи определения и которое

придавало этому последнему его значение. Поэтому спор об определении приобретал реальное

значение и становился вопросом об истинности и ложности... Таким образом, установление

правильного определения того или другого термина может быть полезною ступенью при

выяснении наших понятий, однако только в том случае, если мы рассматриваем какое-либо

предложение, в котором имеет место этот термин. Тогда действительно является вопрос о том,

как надо понимать vf определять это понятие, для того чтобы это предложение было истинным.

Раскрытие наших понятий при помощи определения оказывалось полезным для науки только

тогда, когда оно было связано с немедленным применением этих определений...