А.В.Бочаров Идея альтернативности исторического развития в отечественной методологии истории

Проблема альтернативности исторического развития неотделима от проблем социальной модернизации. От оценок исторического выбора прошлого в историческом сознании современников, зависит их поиск вариантов будущего развития. Очевидно, также, что модернизационные процессы в политике, экономике, культуре в целом влияют на изменения и теоретических подходов и языков историописания, продуцирующих саму проблему альтернативности в истории. Развитие идеи альтернативности в отечественной исторической науке – это пример того, как концептуальные и риторические компоненты социальной теории могут повлиять на историческое познание и историческое сознание.

Изучение проблемы альтернативности начинается в конце 1960-х годов в работах историков так называемого нового направления (М. Я. Гефтер, П. В. Волобуев, И. Ф. Гиндин, К. Н. Тарновский, А. М. Аверх, А. М. Анфимов и др.). Альтернативность исторического развития они связывали с многоукладностью социально-экономического строя и стихийностью общественных движений.

Исследование проблемы альтернативности на методологической базе марксизма продолжили А. Я. Гуревич, Б. Г. Могильницкий, М. А. Барг, И. Д. Ковальченко, Е. М. Жуков, П.В.Волобуев и другие.

Сравнивая работы этих авторов, можно заметить традиционный, стандартный для темы альтернативности набор высказываний классиков марксизма.

Стандартность рассматриваемого ниже набора цитат обусловлена тем, что подобное цитирование служило своеобразным “щитом” от нападок ортодоксально, догматически настроенных идеологов при исследовании новой темы. Опасность идеи альтернативности для официальной идеологии заключалась в том, что мог быть поставлен под сомнение постулат о неизбежности Октябрьской революции. Выбирались те высказывания и идеи классиков, которыми можно было теоретически обосновать правомерность изучения проблемы альтернативности, избежать обвинений в нелояльности. Таким образом, для авторов, изучавших альтернативность исторического развития, постепенно сформировался оптимальный набор выдержек из классиков марксизма. Они стали своеобразным семантическим фондом и структурообразующими тезисами текстов. Этот семантический фонд состоит из следующих выдержек из трудов К. Маркса и Ф.Энгельса

Цитата из «Святого семейства» о том, что «“История” не есть какая-то особая личность, которая пользуется человеком как средством для достижения своих целей. История – не что иное, как деятельность преследующего свои цели человека». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 102]¹²¹

Рассуждения К. Маркса в письме к Л. Кугельману о том, что влияние одних случайностей на общий ход событий уравновешивается другими случайностями; характер людей, стоящих во главе общественных движений является случайностью; случайности могут только ускорить или замедлить развитие событий, но не изменить его по существу. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 33. С. 175.]¹²²

Рассуждения Ф. Энгельса в письме к В. Боргиусу о том, что одного исторического деятеля, в случае его исчезновения, всегда должен заменить другой деятель и выполнить то, что требует общественная необходимость, и что, чем ближе события к экономической сфере, и чем длиннее рассматриваемый период, тем меньше «зигзагов» в развитии событий. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 2. С. 175-176.]¹²³ Насколько были правомерны в методологическом отношении подобные представления о «заменяемости» исторических деятелей у советских историков? Безусловно, к некоторым историческим ситуациям и историческим личностям можно применить такой подход, но универсальным он вряд ли является. Неповторимые судьба и характер каждой личности – такой же результат всего предшествующего исторического развития, как и любое другое значительное историческое событие (а судьба выдающейся личности – это значительное историческое событие). Если “общественная потребность” привела однажды к формированию и деятельности данной личности, это не означает автоматически, что в случае её “устранения” или “исчезновения”, “общественная потребность” породит или найдёт похожую, которая начнёт действовать похоже на того, кого она “заменяет”. Более того, сама “общественная потребность” вряд ли останется неизменной без взаимодействия с ней определённого исторического деятеля. Даже самые незначительные черты характера лидера (не важно в какой сфере он является лидером) могут значительно повлиять на общественное мнение. Не будем забывать, что человек не только “исполнитель ролей”, но и “соавтор” в жизненной драме, названной Историей. Популярность концепции “заменяемости” исторических персонажей объясняется тем, что она очень хорошо соответствовала лозунгу советской эпохи о том, что “у нас незаменимых нет” и подавлению индивидуальности в пользу коллективизма по принципу “единица - это ноль”.

Активно использовались в советской методологии истории также идея Ф. Энгельса, высказанная им в письме к Й. Блоху о том, что человеческая воля воздействует на историю только в качестве вклада в «общую равнодействующую» всех воль. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 37. С. 395-396.]¹²⁴; Выдержка из третьего тома «Капитала»: «Общественные законы осуществляются весьма запутанным и приблизительным образом, лишь как господствующая тенденция, как некоторая никогда твёрдо не устанавливающаяся средняя постоянных колебаний». [Маркс К. Капитал. Том третий // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 25. Часть I. С. 176.]¹²⁵; другая выдержка из третьего тома «Капитала»: « … один и тот же экономический базис один и тот же со стороны основных условий благодаря бесконечно разнообразным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влияниям и т д — может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации». [Маркс К. Капитал. Критика политической экономии. Том третий. Книга III: процесс капиталистического производства взятый в целом. // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т.25, Ч. II, С. 354.]. Данные рассуждения К. Маркса обычно приводились, когда альтернативность связывалась со сравнительно-историческим анализом.¹²⁶

Рассуждения Ф. Энгельса в работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» о том, что столкновения бесчисленных отдельных стремлений и отдельных действий приводят в истории к состоянию, когда результаты, на деле вытекающие из этих действий, если вначале и соответствуют желаемой цели, то, в конце концов, они ведут совсем не к тем последствиям, которые были желательны. [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 306.]¹²⁷ Эти рассуждения Ф. Энгельса перекликаются с идеями Гегеля о “коварстве духа” (Мировой дух исполняет свою волю руками людей, используя их волю) и об “иронии истории” (превращение осуществляемых намерений в свою противоположность). Диалектический материализм опирается на гегелевский диалектику, поэтому советские методологи, критикуя Гегеля за приписывание истории фаталистической предрешённости, неизбежно возвращались и рассуждали в рамках логики, восходящей всё к тому же Гегелю, но уже посредством марксистской дискурсивной практики. Поэтому понятия "ведущая закономерность", "общие законы" или "главная тенденция" есть ни что иное, как обезличенный “Мировой Дух” Гегеля. Конечно, результаты и планы, как правило, не совпадали полностью и всегда, это, собственно, общеизвестная банальность. Тем не менее, реализация любой альтернативы будет, так или иначе, исполнением чьих-то желаний. Просто ни одна социальная группа не сможет бесконечно долгое время пребывать в оптимально желаемом состоянии. Во-первых, появляются новые факторы, которых не было при зарождении и достижении целей, во-вторых, само понимание изначальных целей может измениться в изменившихся условиях.

Авторы анализировавшими альтернативность в истории отталкивались также от высказывания К. Маркса из работы «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта»: «Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются на лицо, даны им и перешли от прошлого». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 8. С. 119.] Это высказывание было удобно, главным образом, для обоснования экономического детерминизма, и вообще приоритета объективных факторов реализации исторической альтернативы над субъективными¹²⁸

Прямо и косвенно использовались следующие положения Ф. Энгельса о свободе воли в работе «Анти Дюринг»: «…неуверенность, имеющая в своей основе незнание и выбирающая как будто произвольно между многими различными и противоречащими друг другу возможными решениями, тем самым доказывает свою несвободу, свою подчиненность тому предмету, который она как раз и должна была бы подчинить себе». [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 116.]¹²⁹. Эти идеи в значительной степени повлияли на то, что в советской методологии истории свободу воли всегда подчиняли необходимости, субъективное предопределялось объективным.

Дискурс обычно интерпретируется как семиотический процесс, проявляющийся в определённых специфических правилах организации речевой деятельности (письменной или устной). В этом контексте можно увидеть, что языковые конструкции и метафорические выражения используемые советскими авторами в статья об альтернативности в истории так или иначе направлялись на явное или неявное обоснование идеи подчинения свободы воли исторической необходимости. В подтверждение можно привести такие конструкции: "исторический закон имеет индивидуальную окраску", "подлинные творцы истории - массы", "случайности только замедляют или ускоряют ход событий, но не изменяют его по существу", "если бы данного исторического деятеля не было, его роль выполнил бы другой", "альтернативы - это только зигзаги в рамках одной главенствующей тенденции", "отдельная воля может влиять на историю только как равнодействующая от столкновения множества всех воль" и т. д.

Такой подход принципиален для диалектического метода, при котором тезис и антитезис обязательно подлежат синтезу, синтез же означает чаще всего ничто иное, как подчинение и выведение одной противоположности из другой. Идея о подчинении свободы необходимости была главной для всего дискурса, связанного в советской историографии с темой альтернативности в истории. Эта идея позволяла толковать альтернативность только весьма в ограниченных пределах непреложности общеисторических законов, провозглашённых в официальной идеологии. Только в таком виде идея альтернативности и могла функционировать, не становясь маргинальной.

Однако марксизм, был в случае изучения проблемы альтернативности в истории не просто ширмой, но и эвристичным источником продуктивных теоретических идей, которые можно было противопоставить официальной профанированной версии марксизма. К концу советского периода эти эвристические возможности марксистской методологии исчерпались, из неё выжали почти всё.

Марксистско-позитивистское осмысление альтернативности исторического развития можно выразить следующими основными тезисами:

В ситуации перелома в развитии общества имеет место взаимодействие противоборствующих тенденций-альтернатив, одни из которых являются прогрессивными, а другие консервативными. Важность переломной ситуации в возникновении исторических альтернатив в том, что она с особой ясностью обнаруживает содержание и направленность различных тенденций.

Весьма показательным признаком, того, что к 90-м года в официальной, поддерживаемой ещё функционирующей КПСС идеологии, произошёл перелом в понимании проблемы альтернативности исторического развития является выход брошюр с рекомендациями лекторам, пропагандистам и преподавателям, целиком посвящённых теме альтернативности. В таких брошюрах, как правило, в истории большевистской партии прослеживает борьбу двух тенденций: «реалистической», идущей от Ленина, и утопической, утвердившейся в политике Сталина, Хрущёва и Брежнева. Подобные же тенденции прослеживаются и в развитии капитализма: либо «новый порядок» Гитлера, либо «новый курс» Рузвельта.¹³⁰

Главный недостаток в развитии идеи альтернативности в советский период – это, прежде всего, ограниченность методологической базы, но, даже, несмотря на это, теоретические наработки этого периода после определенной дискурсивной коррекции были интегрированы в современную историческую науку.

В последние годы существования СССР наблюдается всплеск интереса к теме альтернативности истории. Эта тема стала популярной и в исторической науке, и в публицистике. Проводятся разного рода «круглые столы» по этой теме. Такое явление можно частично объяснить ослаблением идеологического контроля со стороны государства и "переписыванием" истории в соответствии с новыми идеологическими запросами. Однако, ведущие историки, занимавшиеся методологией истории, в этот период, некоторые по убеждениям, некоторые по инерции еще редко выходили за рамки марксизма. Решающим фактором особого внимания к проблеме альтернативности истории стало скорее то, что общество тогда находилось на перепутье, а история на переломе, и проблема альтернативности развития стала самой актуальной. Основной причиной было скорее не столько то, что людям разрешили думать и говорить, что в прошлом все могло быть иначе, сколько то, что люди почувствовали, что в будущем все может быть иначе. Именно этой идеей была пронизана одна из первых "неподцензурных" книг того времени – вышедший в 1988 году сборник статей "Иного не дано", где своё отношение к происходящим в обществе переменам выразили ведущие учёные, писатели и журналисты.

В поисках исторических истоков и исторических уроков для современной ситуации историческое сознание стало чаще обращаться к аналогиям с прошлым в сослагательном наклонении.

Тезис М. Н. Покровского о том, что "история есть политика, опрокинутая в прошлое", сохраняет свою актуальность, несмотря на все политические и историографические перевороты. Исторические аргументы в сослагательном наклонении стали ещё одним оружием в “войне за прошлое”. Несостоявшаяся, но возможная история стала одним из “полей битвы” в информационных войнах современной пропаганды. Чем являлась гласность времён перестройки, как не масштабной информационной войной с целью дискредитации советского режима? И тема альтернативности истории являлась в этой войне одной из главных. В упрощённом виде основой лейтмотив тогда заключался в том, что “если бы коммунисты не совершали в прошлом то, что они совершили, то мы бы сейчас жили лучше”.

Расхожие фразы о том, что история не имеет (не знает, не терпит, не допускает, не любит, в ней нет) сослагательного наклонения, или - историческая наука исключает (в ней не применимо, не допустимо) сослагательное наклонение, заполонили в советскую публицистику, а отчасти и аргументы историков-профессионалов. Это явление могло бы стать интересным объектом исследования для меметики - науки, описывающей в терминах генетики размножение, распространение, отбор, мутации и смерть мемов - элементарных единиц, квантов культуры¹³¹.

Характерно, что вслед за утверждением о недопустимости сослагательного наклонения в истории или перед ними очень часто звучат рассуждения именно в сослагательном наклонении. Это, с одной стороны, показывало необходимость этого самого “сослагательного наклонения” в изучении исторического прошлого, а с другой стороны, свидетельствует о неразвитости методологической рефлексии по данной проблеме. Для значительной части отечественных историков вся методология по этому вопросу чаще всего сводилась к ещё одному мему, а именно: “изучать то, что могло бы быть, следует для того, чтобы понять, почему всё произошло именно так, а не иначе”.

М. Я. Гефтер – первый советский историк, который в изучении проблемы альтернативности истории решился выйти за рамки марксистской методологии.

Сообществу отечественных историков конца 80-х - 90-х годов, ещё только предстоял прорыв за пределы "истматовского" дискурса, в котором воспитывалось несколько поколений советских исследователей. Снятие идеологических ограничений само по себе такого преодоления не гарантирует. Вспомним в связи с этим, что язык статей М. Я. Гефтера разительно отличается от академического изложения обилием метафор, полунамеков, риторических вопросов, переформулировками старинных тем, мастерским сочетанием диалогической, лирически-экспрессивной и побудительной техники повествования. М. Я. Гефтер провоцировал на вопрошание, чтобы читатель или слушатель мог ощутить незавершённость истории так же, как ощущали её те, кто вопрошал, оказавшись перед выбором в историческом прошлом, и так же, как должен ощущать её каждый историк, не претендующий на окончательное понимание всех смыслов и законов истории.

Главная идея М. Я. Гефтера в понимании альтернативности – это отведение центральной роли сознательному выбору человеком своих жизненных путей. М. Я. Гефтер подчеркивал, что «в не меньшей мере актуальна вся коллизия ищущей мысли исторического деятеля – ее взлеты и ее спуски, ее победы и ее трагедии».¹³² М. Я. Гефтер понимал альтернативность исторического развития не столько как выбор, сколько как творчество. Сама предпосылка об априорном наличии “готовых” путей, между которыми нужно выбирать, превращает свободу в принуждение выбора именно из данных вариантов, то есть в несвободу. При понимании свободы воли как творчества, на первый план выступает духовный мир личности, находящейся на распутье и в том числе проблема ответственности личности перед историей.

Впрочем, М. Я. Гефтер отнюдь не постулирует решающую роль отдельной личности в истории, более того, он пишет, что «один из самых опасных мифов на свете – о единственном авторе у единственной истории…коллективный ли это автор, либо единоличный – разница мифологем существенная, но все же не коренная. Признание соавторства – верная примета реалистического мышления, нравственного и политического здоровья»¹³³.

Ещё одним "дискурсивным ответвлением" от марксистской историографии было использование математических методов, которые позволяли советским учёным частично освободиться от идеологических ограничений и выйти на иной уровень историописания. Прежде всего, здесь следует стоит отметить исследования группы историков и математиков под руководством Акдемика Н. Н. Моисеева по имитационному моделированию¹³⁴, исследование историков и математиков под руководством В. Б. Лукова и В. М. Сергеева¹³⁵; работы Ю. П. Бокарёв по контрфактическому моделированию развития советской экономики в 20-30-е годы¹³⁶.

В постсоветский период у отечественных историков уже отпала потребность доказывать, что альтернативность в историческом развитии есть, как это было в советской науке. Это позволило осмыслить с позиций альтернативности всю отечественную истории с древнейших времён до новейшего времени.

Следует отметить, что на современном этапе, используется большая часть выработанных в советский период подходов к изучению альтернативности в истории, но уже в идеологически непредвзятой в дискурсивно модернизированной форме. К примеру, если в советской историографии одной из функций изучения исторических альтернатив провозглашался анализ соотношения конкретно-исторических и социологических закономерностей, то в современной историографии это соотношение могут называть уже сопряжённостью истории событий с историей структур¹³⁷. Другой пример, модернизации языка историка, не изменившей принципиально концептуально тематических традиций раскрытия темы альтернативности: А.С.Ахиезер отечественный социолог и историк при анализе исторической альтернативности вводит понятия «инверсия», «медиация», «партиципация», «отпадение». В более традиционных понятиях эти новые термины вполне можно интерпретировать как взаимодействие консерватизма и модернизации, авторитаризма и либерализма, коллективизма и индивидуализма. Так называемые инверсионные циклы, выделяемые А.С.Ахиезером, можно интерпретировать как действие проигравшей альтернативы в рамках победившей (например, любые контрреформы).¹³⁸

Показателем того, что осмысление проблемы альтернативности вышло на новый уровень функционирования исторического сознания, служит тот факт, что тема альтернативности Российской истории стала включаться в школьные учебники и в методические указания школьным учителям¹³⁹.

С середины 80-х годов наблюдается медленный рост количества авторских публикаций, по сравнению с предыдущими годами, когда в год выходило 1-3 публикаций по теме альтернативности, а то и вовсе ничего. Пиковый всплеск приходится на 1989 год, когда вышло около 40 публикаций. Затем, наблюдается стабилизация, прироста общей суммы - каждый год выходит от 10 до 25 авторских публикаций по теме альтернативности. Всего, начиная с 1965 года, к 2003 году общая сумма составляет около 280 авторских публикаций. Конечно, эти работы не равнозначны по своему содержанию. В одних случаях понятие “альтернативности” служит всего лишь “сменой вывески” для тех же самых текстов, которые предприимчивые авторы могут оформить под любым названием и связать с любой проблематикой. Таких работ в прилагаемом к диссертации библиографическом списке незначительный процент. Приблизительно четвёртую часть составляют работы, полностью посвящённые теоретическим аспектам проблемы альтернативности. В остальных работах тема альтернативности исторического развития не является основной, либо является целью эмпирического конкретно-исторического исследования, но теоретически никак не разрабатывается.

В настоящее время большая часть сообщества историков признала феномен альтернативности, но разделилась на разные иногда дополняющие друг друга, иногда противостоящие направления, в рамках которых по-разному понимаются теоретические и методические аспекты изучения феномена альтернативности. Наблюдается также рост интереса к теоретическим аспектам проблемы альтернативности в истории со стороны специалистов в смежных с историей областях (философии, социологии, культурологии и т.д.), и некоторое угасание этого интереса со стороны профессиональных историков.

Можно выделить несколько основных подходов:

Культурологический подход Ю. М. Лотмана. В своей книге «Культура и взрыв» он выдвигает идею принципиальной непредсказуемости развития культуры в моменты создания нового. Ю. М. Лотман различает взрывные моменты, когда события погружаются в пучок возможностей, и периоды, когда события предопределены уже реализованными в процессе взрыва возможностями.

«Историософские подходы» отражают специфику понимания альтернативности с позиций историософии разными авторами. Историософские подходы М. С. Тартаковского¹⁴⁰ и В. Л. Цымбурского¹⁴¹ к проблеме альтернативности основаны, на том, что через раскрытие упущенных долгосрочных геополитических возможностей того или иного региона, страны или цивилизации раскрывается смысл их развития. И. В. Бестужев-Лада¹⁴² и Г. С. Померанц¹⁴³ руководствуются подобными установками по отношению к конкретным историческим событиям. С. А. Экштут показывает, как исторический выбор преломился через индивидуальные судьбы, и как индивидуальная судьба могла бы стать воплощением возможного исторического выбора. Как основной вид источников по изучению исторических альтернатив С. А. Экштут использует воспоминания, мемуары и переписку современников изучающихся событий¹⁴⁴.

«Социологические подходы», посвящён социологическим подходам к проблеме альтернативности. К ним можно отнести работы А. В. Коротаева¹⁴⁵, А. С. Ахиезера и А. А. Родина¹⁴⁶.

«Синергетические подходы». Идеи синергетики в изучении альтернативности исторического развития используются в работах Ю. М. Лотмана¹⁴⁷, Я. Г. Шемякина¹⁴⁸, М. А. Чешкова¹⁴⁹, Л. И. Бородкина¹⁵⁰ и др.

В 90-е годы, по сравнению с советским периодом, увеличилось, количество эмпирических исследований связанных с проблемой альтернативности. В то же время, многие исследователи вообще равнодушны к проблеме альтернативности в истории. Пик популярности темы, приходившийся на конец 80-х прошёл, тема альтернативности в какой-то степени стала тривиальной. Потребность в поиске и понимании альтернатив истории становится актуальной и широко обсуждается в период борьбы разных идеологий в одном обществе (во всяком случае, это относится к России). Вспомним, насколько актуальной в спорах славянофилов и западников в XIX веке была идея альтернативности реформ Петра I. Актуальность идеи альтернативности сохраняется до тех пор, пока "новое" ищет свои корни в прошлом, а "старое" пытается оправдаться. Когда идеологические бури затихают, к идее альтернативности в сообществе историков всерьез уже не обращаются. Она частично забывается, частично переходит в область исторических анекдотов.

Несмотря на солидную историю развития, новое направление научного анализа еще окончательно не сформировалось не только в отечественной науке, но и за рубежом. Нет не только выверенной методологии, но даже общепризнанного названия. Употребляются понятия “альтернативность развития”, “многовариантность истории”, “альтернативистика”, “ретроальтернативистика”, “ретропрогностика”, “виртуальная история”, “несостоявшаяся история”, “контрфактическое моделирование”. Между всеми этими направлениями не ищется согласования. Повсеместно употребляются, но теоретически недостаточно осмысляются и методически не осваиваются такие понятия как “историческая возможность”, “историческая вероятность”, “историческая случайность”, “свобода выбора”. В то же время, в области теории и методологии проблемы к концу 90-х годов принципиально новых разработок, особенно со стороны историков (а не философов) уже не наблюдается. Между тем, учитывая сложность и важность проблемы, её методологическая разработка далеко не исчерпана.

Внешняя социально-политическая основа для периодизации развития идеи альтернативности очевидна: до перестройки, во время перестройки и после перестройки. Однако необходимо найти границы для внутренней периодизации. Для решения этой задачи сочтено необходимым задействовать метод анализа дискурсивных практик. По определению М. Фуко, дискурсивная практика - это совокупность текстов, содержащих определённый набор идей и тем, подчинённых единой концептуальной и риторической модели

М. Фуко намечает три класса трансформаций дискурсивных практик¹⁵¹, которые вполне допустимо применить и к трансформации в понимании проблемы альтернативности исторического развития в отечественной исторической науке истории.

Первый тип трансформаций дискурсивных практик - деривации (или внутридискурсивные зависимости), представляющие собой изменения, получаемые путём дедукции или импликации, обобщения, ограничения, исключения или включения понятий. В марксистско-позитивистской дискурсивной практике изучения исторических альтернатив данный тип трансформации наблюдается в период начала 60-х - середины 80-х гг. Главенствующей идеей для темы альтернативности было подчинение свободы воли исторической необходимости. Отбор понятий и аргументов из текстов классиков марксизма был направлен на обоснование этой главной идеи.

Второй тип - мутации (междискурсивные зависимости): смещение границ поля исследуемых объектов, роли и позиции говорящего субъекта, изменение стилистической функции языка, установление новых форм информативной социальной циркуляции. Этот тип трансформации наблюдается в отношении к теме альтернативности в конце 80-х начале 90-х гг., то есть в годы перестройки. В это время наблюдался всплеск интереса к теме альтернативности из-за её актуальности в связи с переломными процессами в обществе. Поле исследований сместилось на ранее запрещённые для изучения в свете альтернативности фрагменты истории. Прежде всего, на становление советского общества и государства. Новой формой социальной циркуляции идеи альтернативности стали остродискуссионные "круглые столы".

Третий тип - редистрибуции (перераспределение, или внедискурсивные зависимости): опрокидывание иерархического порядка идей, смена руководящих их ролей, смещение социальных функции дискурса. Такая трансформации марксистско-позитивистских дискурсивных практик происходит в постсоветский период. Теперь уже не наблюдается такого единства дискурса как в советской науке. Опрокидывание иерархического порядка идей привело к абсолютизации роли исторической случайности и свободы выбора. Функции идеи альтернативности смещаются с идеологических на развлекательные и с общетеоретической плоскости в конкретно-историческую. В контексте проведённого дискурсивного анализа отметим, что возможна редистрибуция дискурсивной практики в форме параллельного господствующему дискурсу ответвления в творчестве отдельных авторов. Речь в данном случае идёт о М. Я. Гефтере.

Если коснуться темы современной социально-политической актуальности темы алтернативности исторического развития, то видимо следует рассматривать данную тему в контексте процессов глобализации.

Глобализация снижает потребность в традиционных центрах политической власти. При этом наиболее действенными и эффективными субъектами децентрализации государственной власти на нынешнем, первом, этапе глобализации признаются этнические и националистические группировки. Это связано с тем, что установившиеся государственные границы, как правило, не соответствуют реальным этническим, лингвистическим и территориальным единствам. Поощряющее воздействие на такие группировки способно привести к образованию новых малых государственных образований и открыть возможность их участия в различных экономических союзах. Применительно к тематике альтернативности такие тенденции отразились, прежде всего, в PR-кампаниях, направленных на поддержку центробежных и сепаратистских движений на территории бывшего СССР. В государственных и этнических образованиях, которые когда-либо обладали независимостью или принадлежали другому государству, очень распространены рассуждения на тему, что жизнь в этих регионах была бы лучше, если бы их не присоединили когда-то к СССР или России.

Кроме того, взглянув на эти перспективы использования проблемы альтернативности исторического прошлого в политической пропаганде, мы можем предположить, что представители политических и экономических групп, стремящиеся к тому, чтобы Россия не играла активной самостоятельной роли в процессах глобализации, а превратилась в её пассивный субъект, будут стараться принизить историческую роль России, дезавуировать её потенциал мобилизации в критических ситуациях исторического выбора и завысить этот потенциал для Запада, сконструировать у россиян неверие в возрождение. Примеры такого использование идеи альтернативности в современном идеологическом противостоянии уже есть¹⁵².

Раздел III Исторические варианты модернизации Раннего Нового и Новоевропейского времени в своеобразии их ментальных срезов (опыт полидисциплинарного анализа

И.Ю.Николаева

Ментальность гендерного казуса в свете теории модернизации.

C тех пор как проблематика ментальности утвердила свои права в историографическом пространстве нашей дисциплины ее предмет постоянно уточнялся в связи с самой практикой конкретных исследований и сопровождавшей их теоретико-методологической рефлексией. Но при всех различиях в позициях историки всегда сходились на том, что предметом исследования в этой области является сфера неосознанного или слабо осознаваемого, причем та сфера действительности, где общий комплекс сознание/бессознательное и комплекс поведения «перетекают» друг в друга. Однако трудность обнаружения, а главное расшифровки связи бессознательного с тем, что именуется чистым сознанием, сложность реконструкции его индивидуальной специфической физиогномии причем в органической связи с своеобразием социально-исторического и природного контекста его бытования и изменения, прямая неявленность его в источниках породили позицию отрицания возможности и необходимости его реконструкции. Наиболее внятно эта позиция была артикулирована в современной французской историографии А. Буро, в российской – А.Л. Юргановым. Не отрицая самого феномена бессознательного, А. Юрганов считает необходимым отделить «изучение человеческого самосознания от изучения человеческой психики, доступной лишь в живом общении» ¹⁵³. «Ограниченная история ментальностей», предлагаемая А. Буро также репрессирует область бессознательного, ориентируя исследователя на анализ конкретных высказываний, образующих подоснову различных дискурсов¹⁵⁴.

Как представляется, ориентация на вариант «ограниченной истории ментальностей», как и иные модификации исследовательских технологий, в которых репрессируется область бессознательного, уводят исследователя от тех потенциально продуктивных аналитических стратегий, которые благодаря ресурсам, накопленным сегодня в исторической науке и других дисциплинах, способны обогатить наше понимание прошлого и настоящего¹⁵⁵.

Аргументируем этот тезис в контексте возможных стратегий поведения исследователя, столкнувшегося с конкретным историческим казусом, в котором ментальный срез действительности представлен в наиболее концентрированном виде. Данный текст 1)исходит из гипотезы не только возможности и необходимости корректной реконструкции бессознательного как фундамента ментальности и как системы установок, формирующейся и изменяющейся в контексте всего комплекса историко-природных и культурно-социальных координат бытования того или иного ментального среза сознания его носителя, но и 2) предполагает процедуру соотнесения анализа данного микроисторического казуса, характеризующего ментальность определенного агента социального поля, как сказал бы П. Бурдье, с содержанием теории макроуровня – в данном случае теорией модернизации, исходя из посылки, что это соотнесение может, с одной стороны, способствовать в определенных границах верификации проделанного анализа, с другой – в случае если будет получен удовлетворительный результат, может обозначить методологически важные ориентиры реконструкции модусов ментальности других агентов социального поля как некоей взаимосвязанной системы установок сознания ( в широком смысле этого слова).

В одном из сел Воронежской губернии в 60-е годы XIX в. селяне общими усилиями пытались поднять на церковную колокольню новый колокол. Но многочисленные попытки постоянно заканчивались фиаско. Тогда местный дьяк, придя к выводу, что колокол не поднимется из-за большого числа грешников среди прихожан, потребовал, чтобы снохачи вышли из толпы. Неожиданно в сторону отошла почти половина всех собравшихся, после чего колокол был успешно поднят¹⁵⁶. (Снохач- человек, принуждавший жену сына вступать с ним в сексуальные отношения¹⁵⁷).

Чувство страха крестьян, вышедших по требованию дьяка из толпы, лишь психоисторик, ориентирующийся на классический фрейдизм 70-х гг., проинтерпретирует в терминах надисторичного конфликта Id и Super-ego. Очевидно, что в рамках такой аналитической стратегии исследователь не сможет ответить на целый ряд вопросов. В частности он не сможет объяснить того факта, было ли данное ментальное явление неким исключением из правил или же оно вписывается в определенный модус ментальности россиянина того времени. Исследователь, знакомый с данным периодом русской истории, обратит внимание на то обстоятельство, что явление снохачества довольно распространенное в крестьянской среде того времени, редко упоминается в связи с другими социальными стратами. Лингвистический материал позволит еще более точно определить хронотоп бытования явления, зафиксировав отсутствие термина «снохачество» в западноевропейских языках Нового и новейшего времени.

Помогут объяснить наличие феномена в русской крестьянской среде историко-демографические исследования. Специфика крестьянской семьи в России в указанный период времени заключалась в особой устойчивости неразделенных многопоколенных семей¹⁵⁸. Задавшись вопросом о причинах, способствовавших регенерации такого типа семьи в России данного времени исследователь выйдет на проблему особенностей климато-географической среды России, экономических ресурсов крестьянской семьи, структуры и особенностей налогообложения, замедленности темпов модернизации, консервировавших большесемейный уклад.

В самом общем виде своеобразие климато-географического ландшафта России может быть определено в том виде, в каком его характеризует Л.В. Милов. Комплекс природных условий, в каковых приходилось хозяйствовать русскому крестьянину, по сравнению с большей частью стран Западной Европы, был неблагоприятным. Русский крестьянин занимался земледелием не с февраля по ноябрь, как в Западной Европе, а лишь с апреля-мая по август-сентябрь, так как остальное время принадлежало либо холодной с заморозками погоде, либо суровой зиме. В силу этого земледелец мог более или менее нормально вспахать и проборонить очень небольшой участок земли, да и выбор культур был невелик - в основном преобладала озимая рожь. Характерный тип почвы Восточно-европейской равнины – скудные подзолистые земли - давали низкую урожайность (сам-3, максимум сам-4). Урожай сам-3 тоже был не всегда, часты были неурожаи ( раз в 3-4 года). Проведя соответствующие расчеты, согласно которым крестьянская семья в расчете на одного едока имела чистый сбор зерна 27,4 пуда (при максимуме 41,1 пуда) при годовой норме расхода на едока в XVIII-XIX вв. в 24 пуда ( с расходом на скот), Л.В. Милов делает вывод, что князь М.М. Щербатов был прав, когда писал, что страна практически постоянно была на грани голода¹⁵⁹. Совершенно очевидно, что природно-географический алгоритм хозяйствования крестьянской семьи в России при таком раскладе не мог не консервировать устойчивость большесемейной структуры домохозяйства со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Община крайне пристально следила в таких условиях и за дележом земель в своих рамках и за сбором рентных платежей. Гарантом исполнения этих жестких предписаний выступал домохозяин. Если принять во внимание весь этот комплекс хозяйственной структуры крестьянского мира России в отмеченный период времени, то прояснятся основания психологических установок русского крестьянина, связанных с собственной властью (выделено мною – И.Н) домовладыки. (Оговоримся, что понятие власти в таком ракурсе явно поясняет широкое использование бартовского определения ее в современных историко-культурных исследованиях : «...имя мне – легион – могла бы сказать власть…Власть генздится везде, даже в недрах того самого прорыва к свободе, который жаждет ее искоренения»¹⁶⁰).

Реконструкция в таком полидисциплинарном формате контекста бытования крестьянской семьи может приблизить нас к пониманию причин большой власти главы семьи в его доме, власти, распространявшейся и на сферу сексуальных отношений. Это подтверждается и конкретно-историческим материалом, приведенным не только С.В. Голиковой¹⁶¹, но и таким фундаментальным исследованием по истории гендерных отношений в России как монография Н.Л. Пушкаревой. Жесткий патриархально-иерархический код взаимоотношений в такой семье был тесно связан с требованиями экономической необходимости, проистекавшей помимо всего отмеченного и из демографической ситуации¹⁶² ( Н.Л. Пушкарева приводит, например, такие наблюдения иностранцев «Во многих семьях отец женит своего 8 или 9-летнего сына на девушке гораздо старше его с целью иметь лишнюю работницу; между тем сам сожительствует со своей снохой и нередко имеет от нее детей…»¹⁶³)

Однако обрисованный комплекс природно-географических условий, довольно распространенный, но не единственный в России. За кадром при таком ракурсе остаются регионы Черноземья, к каковым относится и Воронежская губерния, селяне которой являются главными действующими лицами в анализируемом казусе. Однако на деле оказывается, что благодатная почва в тогдашних условиях хозяйствования, учитывая уровень агротехники, лишь первый год давала большой урожай. При последующих засевах, чтобы получить желаемый результат, требовалось удобрять почву, а стало быть содержать не одну, а как минимум 3-4 коровы. В противном случае хозяйство было обречено на тот же полуголодный быт, что и нечерноземное. Кроме того в этом регионе также остро ощущалась потребность в регулировании землепользования – иная демографическая ситуация, большая рождаемость порождали проблему контроля за распределением земли в рамках общины в не менее, а порой более жестких рамках, нежели в нечерноземных губерниях.

В свете такой картины вряд ли остаются основания для принципиальной ревизии наработанного в историографии вывода о типологически специфической черте русского крестьянского домохозяйства указанного времени как домохозяйства, расположенного к регенерации большесемейной структуры со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами социально-психологического климата в такой семье. В пользу данного заключения свидетельствует и отечественная литература. Н.С. Лесков, с ссылкой на которого приводился в качестве бродячего сюжета случай с снохачами, напрямую связывает снохачество с историческим условиями крестьянского быта этого времени¹⁶⁴.

Обозначенные исследовательские ходы создают лишь подступы к пониманию анализируемого исторического казуса и явленного в нем ментального среза.

Гендерный историк зафиксирует еще один важный ракурс сознания данной среды – крестьянский мир реагировал на снохачество «равнодушно и простодушно». Говорили «сноху любит», даже в середине XIXв. попытки снох жаловаться на старших мужчин, принуждавших их к сожительству, заканчивались в лучшем случае ничем, а в худшем – наказанием пострадавшей (якобы «за клевету»)¹⁶⁵. Встает вопрос «почему»? Он не может быть разрешен в рамках лишь объяснения специфики властных отношений в данном типе семьи. Реакция «сноху любит» вскрывает пласт проблем, связанных с своеобразием сексуальной ментальности русской крестьянской среды этого времени.

Накоплен обширный материал, позволяющий реконструировать типичные модели сексуального поведения этой среды в данное время, доминирующими сексуальными формами которых были формы примитивной чувственности. Об этом свидетельствуют не только прямые высказывания, почерпнутые из записок иностранцев. Об этом свидетельствует и литература. Упоминавшийся уже Н.С. Лесков талантливо уловил связь по житейски терпимого отношения крестьян к разного рода отклонениям от общепринятых норм сексуального канона и снисходительно-насмешливого (при всей нормативной порицаемости) приятия факта снохачества как данности. Описывая сексуальные похождения гулящей снохи Варьки Лесков подметил, что хотя она и успела приобрести себе кличку Варьки-бесстыжей, ее никто не обегал. Все знали, что она баба гулящая. « Ну да «у нас ( как говорят гостомльские мужики) из эвтого просто», - ворон ворону глаз не выклюет. У нас лягушек много в прудах, так как эти лягушки раскричатся вечером, то говорят, что это они баб передразнивают; одна кричит : «Где спала! Где спала!» - а другая отвечает: «Сама какова! сама какова! Впрочем это так говорят, а уж на самом деле баба бабу не выдает : все шито да крыто. Только старики так иной раз выводят на чистую воду. Зато уж старики и молчат, не упрекают баб ничем, а то проходу не будет от них ; где завидят и кричат : «Снохач! Снохач!»¹⁶⁶.

В самой исторической науке наработан серьезный материал, позволяющий с помощью современных процедур и методов с большой степенью точности реконструировать этот срез ментальности, явленный в дискретных свидетельствах иностранцев и русских путешественников и образах русской литературной традиции. Так, с помощью перекрестного серийного анализа разнообразных источниковых свидетельств (метрических книг, ревизских сказок, данных общих и сельскохозяйственных переписей) разных сел и деревень Тамбовской губернии 70-х гг.XIX – начала XXвека группа исследователей реконструировала типичные модели сексуального-брачного поведения крестьян¹⁶⁷. Исследователи зафиксировали неявленный напрямую абрис обыденного сексуального поведения, его слабую регулируемость культурно-религиозными нормами. Например, судя по несовпадению данных медицинской статистики и записей в метрических книгах, можно заключить, что желание избежать своевременной регистрацией ребенка–крещением ( скажем, в декабре) признания во грехе, крестьяне относили этот акт на более поздний срок (январь). Статистика свидетельствует, что христианские нормы, в частности, регулирующие сексуальную активность религиозные табу, не стесняли сексуальную жизнь во время Великого поста (зачатие при таком раскладе приходится на конец февраля-март). Факторами, которые определяли «приливы» и «отливы» сексуальной активности русского крестьянина являлись не культурно-религиозные установки, а природно-хозяйственные ритмы и экономико-биологические параметры быта – еще один из выводов данного исследования, опирающийся на анализ массовых источников¹⁶⁸.

Картину может дополнить серийное исследование крестьянских поговорок, фольклора которое зафиксирует устойчивые автоматизмы сознания, скрывающие за собой неотрефлектированное признание естественности сексуальности вопреки христианской морали ( «Живот на живот –все заживет», «тело в тело –любезное дело», «грех – пока ноги вверх, а опустила – Господь и простил»)¹⁶⁹.

Выявленная на серийном материале картина внешне вступает в противоречие с явленными смыслами религиозных запретов или ограничителей в многочисленных источниках церковного происхождения (требования раздельного спанья жены и мужа в периоды воздержания, завешивания иконы в комнате, где творится «грешное дело», снятия перед этим нательного креста и т.д.). Психоаналитический инструментарий во многом позволяет снять это противоречие, равно как и объяснить почему снохачи, безусловно боявшиеся Божьего гнева (тем более, что совершенный ими грех считался более тяжким в силу его инцестуозного характера), тем не менее в обыденных обстоятельствах как будто забывали про греховность своего сексуального поведения. Защитные механизмы психики способствовали тому, что в конкретных бытийственных ситуациях «неудобная» религиозно-культурная норма или табу вытеснялась на периферию сознания. Что не препятствовало ее утверждению носителями этой же ментальности на нормативном уровне.

Это приблизит к объяснению и поступка снохачей в приведенном казусе. Саморазоблачение снохачей происходит не в обыденной обстановке, а в форсмажорных обстоятельствах( «Господь видит греховодников и не дает им водрузить колокол»), когда утверждается непререкаемая власть императива - снохачество большой грех. Сработает механизм, как сказал бы Э.Эриксон, «ригидно-мстительной и карающей функции Супер-Эго, внутреннего агента «слепой морали»¹⁷⁰

Безусловно здесь не может не встать вопрос о ментальности тех, кто «не вышел из толпы» в приведенном казусе, равно как и исследование установок гендерной ментальности русского крестьянства не может быть исчерпано анализом конкретной модели. В данном случае мы имеем дело лишь с одним из срезов ментальности русского крестьянства в указанный период времени, срезов акцентированно выявляющим ее архаическую составляющую.

Однако анализ даже такого ее сегмента позволяет на новом уровне поднять вопрос о ее структурной целостности, некогда инициированный исследованиями К.Леви-Строса. Попытаемся пунктирно обозначить возможные линии реконструкции этой целостности. Как представляется, явленная в данном казусе система гендерных ментальных установок крестьян может свидетельствовать об их изоморфной природе с установками политическими. (Нынешняя история ментальностей не случайно «реабилитировала» исследования homo economicus, homo politicus, сделав немало открытий на пути понимания идеосинкретичности тех или иных проявлений их ментальной природы, выявляемой сферой бессознательного).

Императивность идеала и одновременный страх перед ним свойственные авторитарной структуре сознания, логика которого столь прозрачно высвечивается в приведенном гендерном казусе, позволяет обнаружить некую параллель комплексу ментальных установок крестьян в отношении к власти, авторитету в политическом смысле. В частности, обращает на себя внимание зафиксированная в источниках распространенность в языке мифологических лексем - «царь-батюшка», «самодержец». Эмоциональная или психическая составляющая этих лексем, маркирующая разнонаправленный характер чувств, испытываемых носителем анализируемого типа сознания, проливает свет на структурную целостность этого политического среза ментальности именно на уровне бессознательного. Его истоки Э.Фромм обозначил через базовый психоэмоциональный комплекс авторитарной личности, определив, что для него свойственно, с одной стороны, ощущение бессилия перед властью, страха перед ней, с другой –чувство восхищения властью, безоговорочного принятия ее авторитета как непререкаемого, и гипертрофированного восхищения ее силой. (Последнее компенсаторно по своей природе в отношении первого.)¹⁷¹ Этот психоэмоциальный комплекс и служил, как сказал бы К. Леви-Стросс, эмоциональной «опарой» для мифологизации фигуры царя.

Базовый в своей основе для архаического сознания, этот комплекс сообразно условиям исторического контекста порождал соответствующие культурно-религиозные мутации на русской почве, «конвертировался» в разнообразные формы почитания и протеста. В рамках концептуальной системы координат П.Бурдье и Э.Фромма возможно социологическое определение исторических зон и социальных ниш, где такого рода конвертация проистекала в условиях, способствующих длительной регенерации этого комплекса в модусе, близком к архаическому, что и фиксируют указанные мифологемы ( Этот комплекс будет существенным образом определять и мутацию данных мифологем в режиме «long duree», наиболее явственно проявит себя, скажем, в феномене «страха-любви» к Сталину широких слоев, ляжет в основу новой мифологемы «отец народа» и т.д.)¹⁷²

Хоть и контурно обозначенный, этот (политический) срез ментальных установок сознания русского крестьянина явно напрашивается быть соотнесенным с природой того ментального среза, что выявил приведенный казус в гендерном смысле. Казалось бы глубоко укорененные в глубинных пластах сознания политические мифологемы русского крестьянства («царь-батюшка»-«самодержец») на поверку, как показала действительность революций начала века, оказались чрезвычайно хрупки. За этой хрупкостью скрывается феномен психологической слабости авторитарной личности, которую не единожды отмечали исследователи. В приведенном гендерном казусе уязвимость такого рода сознания, его хрупкость явлена со всей очевидностью¹⁷³.

Этот же исследовательский материал дает возможность на новом уровне вернуться к обсуждению вопроса, поставленного П.Берком о ментальности. Напомним, что П. Берк исходил из предположения, что ментальность можно рассматривать не как единую систему, но как исторически обусловленную сумму (выделено мною – И.Н.) или пересечение разных «сеток» культурно-психологических установок, которые не только взаимоувязаны, но и могут приходить в противоречие друг с другом и меняться в ответ на вызов среды¹⁷⁴. Представляется, что приведенный вариант возможного анализа ментального среза, позволяющий в новом исследовательском режиме показать социокультурную изоморфность установок гендерного и политического порядка, дает основания все же говорить о ментальности как о системе, отдавая отчет, что система структурируется модусами умонастроения разных страт общества и социальных групп, имеющих свою историко-культурную специфику и алгоритмы исторической динамики.

Возвращаясь к приведенному в начале текста казусу можно заключить, что его корректная интерпретация оказалась возможной с помощью конкретной технологии анализа, сфокусированной на бессознательном. В рамках исследовательских стратегий «ограниченной истории ментальностей» ( А. Буро) или «феноменологии культуры» ( А.Л. Юрганов), ограничивающих анализ историка явленными артикулированными формами прямых высказываний сознания он не может быть понят и объяснен.

Теперь попытаемся соотнести полученный результат с теорией макроуровня – в данном случае теорией модернизации.

При всем разнообразии подходов к модернизационным процессам в России исследователи склонны видеть их специфику в том, что эти процессы были во многом «вторичны» по отношению к западноевропейским¹⁷⁵. России, как и многим странам Восточной Европы, был свойственен тот тип модернизации, где она инициировалась в большей (чем на Западе) степени «сверху», что было сопряжено со слабостью эндогенных факторов, которые бы могли радикально трансформировать толщу традиционного уклада жизни низов общества во всех его проявлениях. Отсюда выраженная отягощенность имевших место социокультурных трансформаций архаическим наследием.

Невольно вспоминается мысль Ле Гоффа о долгом средневековье, которое даже на Западе, не завершилось, писал ученый с Ренессансом, а длилось по существу, до XVIII века, «постепенно изживая себя перед лицом Французской революции, промышленного переворота XIX века, и великих перемен века двадцатого»¹⁷⁶. Специфика России, выразившаяся в Новое время и в своеобразии модернизационных процессов, в том и выражалась, что в экономике, идеологии, структурах повседневности средневековые основания традиционного уклада жизни отличались чрезвычайной прочностью. Если Англия и Франция во второй половине XIX века олицетворяли собой ту модель развития рыночного постепенно демократизирующегося общества, которая лишь несла печать сохранения элементов нетрансформированного феодального уклада, то в России наоборот структуры нарождавшегося нового буржуазного уклада являли собой слабый фермент для видоизменения основ традиционности во всех ее формах.

Проанализированный в полидисциплинарном ключе гендерный казус вполне вписываем в формат данных макроисторических построений, работает на ее кредитоспособность. Более того именно реконструируемый в своей исторической объемности и связях он проливает свет на природу эндогенных процессов российской модернизации, их слабой будирующей роли в становлении рыночных экономических структур и нового политического мышления. Россия и в XIX веке оставалась аграрной страной, где втягивание основной массы населения – крестьян - в орбиту товарно-денежных отношений и соответственно новых культурно-психологических практик происходило крайне замедленным темпом. При всем многообразии породивших такую ситуацию причин, подчеркнем, в контексте проведенного анализа, значимость тех самых автоматизмов сознания и поведения, тех фиксированных, как сказал бы Д.Узнадзе, установок крестьянской среды, которые сыграли немалую роль в слабой инициируемости инноваций в этой социальной нише российского общества.

Эти ментальные установки, несмотря на отмеченную хрупкость сознания их носителей, были чрезвычайно устойчивы в силу их глубокой укорененности в нем. Не они ли в немалой степени препятствовали выходу крестьян из общины, когда, казалось бы, объективная логика ситуации стимулировала отказ от традиционного уклада хозяйствования и быта? Историкам хорошо известно, что ни указ 1818 года, предоставлявший возможность однодворцам избегать рекрутской повинности, ни великая реформа 1861года, ни, наконец, столыпинский проект аграрной модернизации не привели к массовому выходу крестьян из общины, радикально не сказались на характере трансформации типа крестьянской семьи.

Несомненно то обстоятельство, что Россия и в конце XIX – начале XX века оставалась по преимуществу аграрной страной с доминированием традиционного уклада¹⁷⁷, заставляет по-новому соотнести процессы эрозии этого уклада на русской почве с теми, что имели место в других странах, где этот процесс «прощания со средневековьем» не затянулся на столь долгий срок. Как известно, в центральной зоне европейской модернизации Нового времени ( имеется ввиду англо-французский регион) этот процесс протекал наиболее динамично, причины чего, думается, следует искать в особо благоприятной ситуации синтезирования античного и варварского уклада еще на ранних стадиях средневековой истории этих стран , что в свою очередь обеспечило и быстрое изживание феодального наследия в условиях раннего оформления буржуазного уклада.

В этом смысле исторический вариант становления средневековой Руси уже на раннем этапе имел «отягчающее» судьбы последующего развития обстоятельство. Отсутствие античной подпитки, в том ее виде в каком она достанется цивилизации средневекового Запада, несомненно скажется на всех сторонах ее кульурно-исторической жизни. Масштабы аграрной экономики, удельный вес городских структур жизни, степень развития ремесленно-торговой сферы – вот далеко не полный перечень лишь экономических параметров, существенно отличавших средневековую Русь от европейского Запада,¹⁷⁸. Перефразируя средневекового классика, можно сказать, что западноевропейская модернизация «карлик, который стоит на плечах гиганта», если под последним подразумевать особую предрасположенность к нарастанию темпов исторической динамики в недрах доиндустриального мира.

Едва ли не большей динамикой отличался Новый свет. Нередко причины этого исследователи усматривают в отсутствии здесь как раз средневекового наследия, которое не было нужды преодолевать. Правда при этом выпускается из виду, что осваивавшие Америку пришельцы из Старого света были носителями сознания, которое в той или иной степени сохраняло матрицы культурно-религиозного наследия этого мира. Напомним, что заселялся Новый свет в основном теми, кто принадлежал в совсем недавнем прошлом к крестьянской среде, чьи предки, если и были горожанами, то скорее бюргерско- средневекового склада, нежели буржуазного. И тем не менее, это наследие, назовем его «наследием в снятом виде», поскольку оно не подкреплялось силой институциональных форм «старой» жизни, тоже нуждалось в преодолении, если рассматривать его в контексте будущей модернизации. Более того, в определенном смысле, оно имело шанс актуализироваться в условиях окружавшего его мира. Прибывшие в Новый свет колонисты большей частью укоренялись не в качестве фермеров-буржуа, а поселенцев крестьянского склада. Более того, как известно и здесь традиции большесемейного быта, правда не в столь архаичных как в России формах, имели место, что было связано как с нехваткой обрабатываемой земли, так и самими условиями освоения, противостояния окружающему враждебному миру. Но их радикальная трансформация протекала в относительно короткие, сжатые сроки. Уже в первой половине XVIII века можно говорить о исчезновении их как устойчивого явления, там где оно существовало¹⁷⁹.

Конечно же, такой формат сравнения, что называется «с высоты птичьего полета», мало что дает с точки зрения аналитико-содержательной полноты конкретики выявления общего и особенного в протекании модернизационных процессов в разных регионах. И вместе с тем, что также невозможно отрицать, без этого историко-социологического оселка – теории модернизации - исследователю будет трудно обойтись в попытках обрести искомую содержательную полноту. Лишь с помощью постоянных «челночных» движений-шагов – от макроисторической гипотезы к анализируемому микроисторическому явлению или казусу, и опять к большому плану, уточненному и проблематизированному этим материалом, и опять и опять и так до бесконечности – можно приблизиться к пониманию сути сходства и различия модернизационных моделей.

В нашем случае мы можем нащупать некие общие психологические корреляты сохранения традиционного аграрного уклада в Новое время на примере регенерации большесемейного уклада. Определенную параллель анализу, проделанному на базе конкретного казуса, может дать материал американских исследований. Как представляется, он явно напрашивается быть соотнесенным с реконструированными матрицами сознания русского крестьянина рассмотренного периода. Прежде всего обращает на себя высвечивающаяся этим материалом связь гендерно-семейных отношений и установок и тех срезов сознания, что именуется политическим сознанием или дискурсом. Исследователи, занимавшиеся этими проблемами, отмечали, что последние десятилетия XVII века оказались для североамериканских колоний временем демографического роста, связанным с этим процессом освоением новых земель, что разрушало традиционную авторитарно-патриархальную модель семьи, открывало для сыновей колонистов новые перспективы. Прежний авторитет родителей, зиждевшийся на владении земельной собственностью (ограниченным участком земли, пригодной для пользования), обладании специальными навыками хозяйствования, дал брешь. Как показал Ф Грэвен на материалах колониального развития Эндоувера (материалах, которые использовал для психолого-политической реконструкции ментальности колонистов К. Линн), испытывавшие недостаток земли члены семьи, покидая традиционное место жительства, становились независимыми хозяевами и носителями нового неавторитарного стиля мышления, психологически подготавливавшего почву и для формирования матриц нового политического сознания и поведения. Именно этот слой оказался тем питательным бульоном, в котором быстрее выварились настроения разрыва уз с метрополией – Британской монархией.

Конечно эти выводы носят вероятностный характер, поскольку строятся на материале отдельной колонии. Однако обращает на себя внимание параллелизм трансформаций структуры семьи и авторитарного типа (в веберовском модальном смысле этого слова) личности в тесной связи с трансформацией политических установок сознания. Связь эта безусловно обеспечивается функционированием бессознательного. П.Хоффер, С. Аллен и Н.Халл определяя эту «психологическую компоненту индивидуального политического выбора», отличающего лоялистов (сторонников сохранения власти британской короны над колониями) и революционеров, проанализировали биографические данные 38 лоялистов и 45 революционеров. Сравнение показало, что для лоялистов была присуща потребность в твердо установленном порядке, невыносимость неопределенной ситуации, большая, чем у революционеров, склонность к стереотипному мышлению, конформизму, словом целый ряд психологических характеристик, которые составляют явления одной природы¹⁸⁰.

Еще один пласт проблем, связанных с общим бессознательным фондом психологических установок сознания, лежавшем в основе как семейно-гендерных стереотипов, так и политических понятий, высвечивается анализом языка. Уместно вспомнить, что одним из первых поставил вопрос о возможности использования историком анализа языка и речи как таких объектов, через которые можно «распознать привычные и тонкие рефлексы «психики» коллектива и его взаимоотношений», а через них более адекватно понять «смыслы» анализируемых явлений, А. Дюпрон¹⁸¹. Э. Бэроуз и М.Воллэси обнаружили в письмах, дневниках, памфлетах эпохи борьбы за независимость частое употребление аналогий, уподобляющих права и обязанности Англии и колоний соответственно правам и обязанностям родителей и детей. Отмечая, что аргументация этих текстов, с помощью которой обосновывается право колоний на самостоятельность, строилась на вполне определенных принципах здравого смысла¹⁸², американские историки на основании стилистики использования метафор, психологического интонирования их в текстах, выдвинули предположение, что аналогии Англии и колоний с родительским авторитетом и детьми, несли вполне определенную психосоциальную функцию. Они являлись не просто речевыми оборотами, но символами, выполнявшими соответствующую идейно-психологическую функцию. На бессознательном уровне эти символы являлись объектом идентификации и выполняли мобилизующую функцию, управляли поведением¹⁸³.

Встает вопрос, что обусловливало соответствующую роль данной символики в поведении колонистов? Вопрос, который вряд ли найдет ответ, если уйти от обсуждения проблемы, поднятой исследованиями К. Линна, П. Хоффера, С. Аллена и Н. Халла.

Предлагаемый формат возможного многошагового сравнительно-исторического исследования особенностей модернизационных процессов конечно же не может быть сведен к выявлению некоего общего властно-гендерного кода, соотносимого с разными их моделями. Для того, чтобы такое сравнение обрело аналитически-содержательную полноту потребуется по меньшей мере дать более тонкий исследовательский срез того же американского материала. И тем не менее, выявленная соотнесенность проанализированного в полидисциплинарном разрезе казуса со снохачами со спецификой модернизации России, обрисованный на американском материале контур историографических исследований, актуализирующих проблему изоморфности политических и гендерных установок сознания, дает основание думать, что ментальные срезы исторических процессов поддаются анализу не в меньшей степени точному, нежели какие иные.

И.Ю.Николаева, С.В.Карагодина