5. Рикошетное влияние проводников на поведение и психические переживания

Теперь спросим себя, влияют ли проводники сами по себе на поведение человека? Раз появившись, оказывают ли они, так сказать, в силу собственных свойств то или иное влияние на поведение и особенно на психические переживания людей?

Этот вопрос приходится ставить и решать потому, что, как увидим сейчас, не коснувшись его, мы рискуем многое не понять ни в поведении людей, ни в явлениях взаимодействия, ни в так называемых социальных фактах и процессах.

Ответ на этот вопрос будет положительный. Он гласит: проводники, в особенности символические проводники, не только сами зависят от поведения и психических переживаний людей, но, раз возникнув, оказывают громадное рикошетное влияние и на психику индивидов,

участвующих во взаимодействии.

Постараюсь кратко доказать и разъяснить этот тезис, причем более подробно остановлюсь на рикошетном влиянии проводников на психические переживания людей.

А) Общее рикошетное влияние. Прежде всего, проводники обусловливают поведение и психику людей, так сказать, механически. Это в особенности имеет значение в применении к предметным проводникам. Мы видели выше, как в процессе взаимодействия ряд переживаний человека и его акты (работа, действие, труд) частью механически, частью сознательно приводят к возникновению множества предметных проводников. Эти предметные проводники, накопляясь из года в год, из поколения в поколение, образуют собою то, что называется "материальной культурой" (см. выше). Вот эта-то материальная культура, представляющая совокупность проводников, механически, просто в силу своего существования, обусловливает собой поведение и переживания людей. Факты.

"Социальная жизнь (читай: явления взаимодействия. - П. С.), которая таким образом как бы кристаллизуется и отвердевает на материальных подпорах (читай: в проводниках. -П. С.), тем самым внедряет нас в мир окружающих нас вещей и начинает воздействовать на нас извне, - говорит Дюркгейм. - Пути сообщения, которые построены были раньше нас, придают ходу наших дел определенное направление, позволяя нам сообщаться с той или иной страной. Вкус ребенка формируется, приходит в соприкосновение с памятниками национального вкуса, заветами предыдущих поколений. Иногда даже мы видим, что такие памятники (проводники. - П. С.) в течение долгих веков предаются забвению. Затем в то время, когда воздвигшие их нации уже давно погасли, они снова показываются на свет божий и снова начинают свое существование в среде нового общества. Это и является характерной чертой того очень редкого явления, которое носит название Возрождения. Возрождение означает, что социальная жизнь после того, как она долгое время была как бы упакована и пребывала в скрытом состоянии, вдруг пробуждается, меняет интеллектуальные и моральные точки зрения народов, которые сами не содействовали ее выработке. Сознания этих народов чувствовали бы и думали совсем иначе, если бы это воздействие не совершилось. То же самое может быть применено и к тем определенным формулам, в которых заключаются догматы веры или положения права, когда они фиксируются вовне, в какой-нибудь священной форме (в форме каких-нибудь проводников. - П. С.).

Юридические отношения совсем не одинаковы в тех случаях, когда имеется писаное право, и в тех случаях, когда его нет. Там, где существует выработанный кодекс, юриспруденция более урегулированна, но менее гибка, законодательство более стройно, но и более неподвижно. Материальные формы, в которые оно облекается, нельзя поэтому считать чисто словесными сочетаниями, не имеющими никакого значения, это - действующие реальности, что доказывается теми результатами, которые бы отсутствовали, если бы этих реальностей (проводников. - П. С.) не существовало"255.

В этой цитате из Дюркгейма в общих чертах достаточно рельефно выделено рикошетное влияние проводников на поведение и психические переживания людей. Проводники, созданные в процессе взаимодействия, раз возникнув, начинают жить самостоятельной жизнью, приобретают свой темп и ритм жизни и оказывают на нас влияние. Выражаясь туманным

языком Зиммеля, можно сказать: "вещи (созданные человеком. - П. С.) не абсолютно покорны нашим целям. Каждый объективный дух (читай: проводник. - П. С.) обладает своей логикой. С той минуты, как исключительно силой нашей внутренней самочинности уже созданы первые начала права, искусства и нравов, мы уже выпускаем из рук всю дальнейшую нить их развития в отдельные объективные образования. Так, техника, послушная своей логике, развивает утонченность за утонченностью. Вся чрезмерность специализации, столь тягостная теперь во всех отраслях труда и все растущая под демоническим гнетом собственной закономерности труда, представляет собой опять-таки частный случай всеобщего рока элементов культуры: объекты (проводники. - П. С.) имеют свою логику развития, уклоняющую их от совпадения с личным развитием человеческой души"256.

Совокупность проводников, в силу их существования, механически обусловливает наше поведение и переживания: мы вынуждены двигаться по тем путям сообщения, которые создались без нас, жить среди зданий города или деревни, выделенных в виде коралловых рифов предыдущими поколениями человеческих полипов, воспринимать те знаки, картины, звуки и т.д., в которых застыли переживания других людей, молиться в зданиях, созданных до нас и без нас, и т.д. Окруженные со всех сторон бесконечным множеством проводников, мы, подобно губке, вбираем, впитываем в себя, часто помимо нашей воли и вопреки ей, те раздражения, которые испускают из себя эти застывшие проводники. Временами, как в путях сообщения, они диктуют нам линию нашей дороги, иногда, как в жилищах, они предопределяют характер того ящика, в котором нам суждено жить, часто, сами по себе, одним своим видом (напр., старая башня, Миланский собор, Исакий и т.д.) они уже действуют на нас, вызывают одни переживания, гасят другие и т.д.

Подойдем к этому вопросу ближе.

Возьмем для начала анализа мимически-двигательные проводники в виде жестов. Если в ряде случаев психические переживания привели к созданию тех или иных жестов, сигнализирующих их вовне, то спрашивается, как влияет хотя бы механическое совершение жестов на психику человека и влияет ли оно вообще?

В настоящее время не может быть двух ответов на этот вопрос. Если теория Джемса -

Ланге относительно взаимоотношения эмоций и физиологических процессов в ряде пунктов ошибочна, то в одном отношении она несомненна; а именно в признании влияния физиологических процессов на душевные переживания. Ланге прав, говоря, что психический "страх" не объясняет, отчего люди бледнеют, дрожат и т.д. Между тем "уничтожьте у испуганного человека все физические симптомы страха, заставьте его пульс биться покойно, верните ему твердый взгляд, здоровый цвет лица и т.д.; что тогда останется от страха". То же применимо и к другим эмоциям257. Чисто физические причины могут вызвать, изменить и угасить эмоции: вино вызывает веселье, гашиш - необузданность, мухоморы - ярость, рвотный камень - угнетение, те же эффекты могут иметь болезни вазомоторной системы, и т.д. Отсюда определение эмоций как более или менее неясного сознания (спутника) о вазомоторных явлениях, происходящих в организме; и определение Джемса, гласящее: "телесные изменения непосредственно следуют за восприятием возбуждающего факта, и наше чувствование тех же самых изменений в то время, как они происходят, есть эмоции"258. Отсюда их выводы: человек смеется не потому, что ему

весело, а потому ему весело, что он смеется; человек плачет не потому, что ему грустно, а ему грустно потому, что он плачет, и т.д.

Если не всегда259, то в ряде случаев такие, казалось бы, парадоксальные положения правильны. В применении к нашему вопросу они гласят: механическое воспроизведение двигательно-мимических (жестов) и звуковых проводников (звуков), сигнализирующих определенные переживания, часто имеет рикошетное влияние на психику, вызывая, укрепляя и угашая соответствующие переживания. Часто достаточно рассмеяться, чтобы вызвать "веселое" настроение; достаточно принять грустную позу, чтобы создать "грустное" настроение; достаточно воспроизвести акты и мимику гнева, чтобы прийти в ярость. В ряде случаев теория Джемса - Ланге действительно правильна. Как говорит Fastrez, "положение, слова, акты имеют не прямое, но реальное и глубокое влияние на нашу манеру мыслить, чувствовать, хотеть"260. Это положение признано множеством авторов: "Акты, которыми объективируются известные чувства (sentimenti), укрепляют их и могут вызвать последние, когда они отсутствуют, - говорит Парето. - Общеизвестен психологический факт, что если

определенная эмоция обнаруживается путем определенного физического состояния, то может случиться, что лицо, ставящее себя в эти физические условия, тем самым вызовет в себе соответствующие эмоции"261.

Payot в своей книге "Education de la volontй" пишет: "Наиболее глубокие психологи-практики, занимавшиеся воспитанием чувств, как Игнатий Лойола и Паскаль, рекомендуют внешние акты веры как лучшие средства для поставления души в соответствующее религиозно-аффективное состояние. Известно, что в состоянии гипнотического сна принятие пациентом соответствующей позы является всемогущим средством для вызова в нем соответствующей эмоции. Какова бы ни была эмоция (passion), которую хотят внушить пациенту, когда мускулы, необходимые для этой эмоции, приведены в действие (sont mis en jeu), эмоция сама собой появляется. Dugald Steward рассказывает, как Burke уверял, что часто гнев зажигался в нем по мере того, как он воспроизводил внешние знаки этого аффекта. Разве собаки, не только молодые, но и старые, играя, борющиеся друг с другом, не начинают в конце концов сердиться не на шутку? Разве смех и слезы не заразительны? Китайский церемониал, предназначенный для того, чтобы

укрепить идею авторитета, разве не был сознательно изобретен Конфуцием, который, как и Лойола, был убежден, что жесты укрепляют и усиливают соответствующие чувства? Разве католическая торжественность с ее церемониалом, основанным на глубоком знании психологии, не пригодна для того, чтобы производить сильнейшее впечатление на души, даже мало верующие?"262

Точно так же Waynbaum доказывает, что механический акт смеха увеличивает нашу субъективную веселость. "Если думают о чем-либо веселом и если не хотят дать свободу веселому настроению, то обычно воздерживаются от смеха, чтобы не усилить свое веселое настроение. Можно иметь идею радости, не желая ее развивать или выражать. В таких случаях, чтобы ее атрофировать, делают отчаянные усилия, чтобы не рассмеяться. Это отлично доказывает, что механический или физический акт смеха, когда радостная эмоция уже существует, увеличивает и питает радость"263.

То же говорит и Paul Levy в своей книге "L'education de la volontй" (с. 95-96):

"Мы печальны? Песенка, которую мы сначала будем напевать против сердца, незаметным

образом возбудит в нас переживание радости. Очень часто наиболее действенное, что мы можем сделать, чтобы трансформировать себя, это поставить себя в условия, которые нас принуждали бы приобрести известные привычки. Важно только начать, остальное само приложится. Неважно, любим ли мы то, что делаем. Важно делать, а кончим мы тем, что полюбим дело". "Между идеей и ее физическим выражением существует постоянная и столь интимная связь, что нельзя влиять на одно из них, не влияя на другое. Выполняемый акт рикошетом укрепляет произведшую его идею. Пусть симулируют внешний перевод идеи, и идея, как бы слаба они ни была до того момента, проснется, укрепится и примет определенные очертания"264.

Таких фактов можно привести множество. В частности, многие из актеров, механически повторяя символические жесты героев (напр., короля Лира), кончают тем, что и в самом деле начинают испытывать сответствующие переживания265.

Из этих фактов следует, что двигательно-мимические проводники (жесты) оказывают в ряде случаев сильнейшее рикошетное влияние на психику: повторяя механически эти жесты или принимая механически соответствующую позу, мы можем вызвать и укрепить соответствующие им переживания. Принимая противоположную позу или выполняя противоположные определенным переживаниям жесты, мы можем атрофировать, "загасить", "подавить" эти последние.

Таков вывод в применении к двигательно-мимическим проводникам. То же применимо и к другим проводникам - звуковым, предметным и т.д. Человек, выступающий в определенной общественной роли, например в роли жреца, вождя, судьи, облачаясь в свою символическую одежду, надевая на себя соответствующие атрибуты (напр., судейскую цепь, священное облачение, парадный мундир и т.д.), окруженный предметными проводниками (обстановка храма, судебного зала, парламента и т.д.), часто совершенно трансформируется и перестает походить на самого себя, каким он бывает в частной жизни вне этих атрибутов.

Губернатор, король, жрец, комиссар имеют одно "я" в частной жизни и трансформируются в совершенно нового человека - и по манерам, и жестам, и голосу, и переживаниям, отличного от первого "я", - когда они находятся "при исполнении своих служебных обязанностей". В первом случае они бывают просты, вежливы, искренни, сердечны, во втором - появляется важное лицо, властные движения, чопорность, напыщенность; сентиментализм и мягкость заменяются формализмом, сухостью и порой бессердечной жестокостью. В летописи судов известны случаи, где человек, безжалостно выносящий самые суровые приговоры, беспощадно обрекавший свои жертвы на смерть, на пытки, придя домой, избавившись от влияния символических проводников, снявши знаки судейского достоинства, часто плакал горячими слезами над бессердечностью судей; рвал на себе волосы и кончал с собой266. Как простой смертный он был милосерден, но как только надевал свои "символы" - он, помимо своей воли, в силу магического влияния символических проводников, изменялся. "Fiat justitia et pereat mundus" - такой становилась его психология в последнем случае.

Из истории мы знаем ряд подобных фактов. Робеспьер, как известно, был главным вдохновителем террора. При исполнении своих официальных обязанностей он был беспощаден. В частной жизни он был сентиментальнейшим и чувствительнейшим человеком, плакавшим над

романами Бернардена Сен-Пьера.

С этой точки зрения не случайным является факт установления культа, обрядов, слов, форм одежды и т.д., фигурирующих во всех сферах общественной жизни, - в области религии, права, военной, педагогической, политической и т.д.

Возьмем для примера предметный символ - проводник - в виде мундира. Гюйо прав, говоря: "не только профессия, но и сам мундир имеет важное гипнотическое могущество, и не без основания законодатели всегда придавали громадное значение мундиру и форменной одежде. Не простое ребячество побудило их установить форму. Одежда, правда, не делает монаха, но уважение к монашеской одежде много значит в поведении монаха"267.

"Лицо, одетое в форму, замечается; оно принимает, так сказать, манеры, соответствующие его форме", - справедливо говорит Fastrez. "Идея уважения, - говорит он же, - которое в военной сфере должно оказываться по адресу высшего начальника, породила акты уважения: приветствие, отдание чести. В силу обратного действия акты уважения укрепляют идею уважения. Мы все знаем, что если лицо высшего ранга требует, чтобы мы держались на почтительном расстоянии, и если мы

приближаемся к нему с соблюдением определенного церемониала, то мы бессознательно начинаем уважать его. Обратный эффект вызывает акт, выполняемый небрежно. Отдание чести, совершаемое небрежно, почет, оказываемый без усердия, ослабляет и саму идею почета и уважения. Как говорит П. Симон: "Внешние знаки уважения и почета являются несомненно могущественными средствами внушения, которые запечатлевают уважение в организме. Начальники всех степеней не имеют лучшего средства укрепить свой авторитет, как требовать, чтобы им оказывали все знаки почета, присвоенные им по закону. Отказываясь от них, они рискуют породить фамильярность и мало-помалу подорвать уважение, почет и подчинение со стороны подчиненных?"268.

После сказанного не будет парадоксом положение: перемените у ряда индивидов форму, лишите их внешних символических знаков - погон, мундира, шпаги, креста, медалей и т.д., - и вы перемените их психику. Сколько лиц - политических заключенных - чувствовали эту перемену переживаний, когда на них надевали арестантский бушлат. Сколько военных генералов, офицеров "мгновенно перерождались", когда с них срывали погоны и одевали их в

штатскую одежду. Оголите деспота - и вы сделаете его жалким и простым смертным. Окружите, оденьте простого смертного пышными знаками достоинства - и перед вами родится властный, самоуверенный, гордый самодур или властелин.

То же применимо и к звуковым символам. Возьмите для примера титулы "Ваше сиятельство", "Ваше превосходительство" и т.д.269

Сколько людей "перерождалось духовно", получив титул "Его превосходительства", "графа" или "князя". Как много простых смертных начинали себя чувствовать иначе после того, как они становились "гофмейстерами" или "губернаторами". Как приятно ласкал слух многих чиновников титул "Ваше Превосходительство", почтительно произносимый швейцаром-психологом.

Не буду приводить других фактов.

На основании сказанного мы можем спокойно ответить на поставленный вопрос: да, символические проводники оказывают рикошетное влияние на психические переживания.

Но сказанным это влияние не исчерпывается. Оно более значительно, чем кажется с первого взгляда. Постараюсь кратко показать, в чем здесь дело.

В) Фетишизация проводников и рикошетное влияние проводников-фетишей. Говоря это, я разумею явления фетишизации символических проводников. Возьмем для примера стяг полка или красный флаг. Это по своей природе простой предметно-цветовой проводник: кусок материи, прикрепленный к палке. Но, фигурируя долго в качестве эмблемы полка, его чести и достоинства, или в качестве эмблемы революции - ее ценности, святости и т.д., - он непроизвольно начинает казаться чем-то самоценным, святым и самодовлеющим. Вначале флаг сам по себе бесценен. Но, часто выступая в роли символа, он как бы "впитывает", "вбирает в себя", ценность тех переживаний, символическим проводником коих он является; он становится самоценностью, самодостаточным фетишем. В нем перестают видеть просто тряпку, а начинают приписывать ему как таковому особую ценность. Это подтверждается тем, что люди умирают за флаг - на поле сражения, на баррикаде, умирают, чтобы не отдать его врагу270. В психике людей исчезает мысль, что флаг сам по себе - ничто, что его ценность - производная ценность. Эта мысль невольно замещается другой, состоящей в приписывании флагу самоценности. Короче говоря, флаг, как и всякий символический проводник, при частом фигурировании в роли эмблемы становится самодостаточным и самодовольным фетишем. В такой роли он гипнотизирует людей, решительным образом деформирует их психику. Люди готовы и умирать, и убивать за флаг271. И это наблюдается не только среди диких народов, но и среди современных. Пойдите для опыта в заседание Петроградского Совета Депутатов и попробуйте, ничего не говоря, сорвать флаг и начать его разрывать, и вы убедитесь в правильности сказанного: если вас самих не разорвут, то можно ручаться, что вы попадете в руки "чрезвычайки" и не скоро из этих рук выйдете (а может быть, и совсем не выйдете). Этот процесс фетишизации символических проводников наблюдается во всех сферах общественной жизни и на всех ее ступенях, меняются только объекты - фетиши. Один фетишизирует портрет царя, другой - портрет Ленина, австралиец - кусок дерева, социал-демократ - портрет Маркса; верующий - имя святого, революционер - имя "интернационала". Suum quique.

Фетишизировались и фетишизируются и предметные, и двигательно-мимические, и

звуковые, и свето-цветовые и другие символические проводники.

Примером фетишизации "предметных проводников" могут служить обоготворение в религии кусков дерева (австралийские чуринги), камней, скал, растений, животных (тотемические животные, почитание быков, крокодилов, ибисов в Египте и т.д.), предметов вроде флага, знамени, гербов, "судебных зерцал", орденов, амулетов, мундиров ("честь мундира"), икон, крестов, статуи Мадонны, папской туфли, мощей и бесчисленного множества всяких "реликвий" во всех областях жизни.

Фетишизм товара и денег, указанных Марксом, есть только частный случай общего закона фетишизации всех проводников272.

Примером фетишизированных мимически-двигательных проводников могут служить жесты и акты крестного знамения, коленопреклонения, отдания чести, салютования знамени273, парадов, принятия позы "во фронт", присяги, клятвы, обряды посвящения (в рыцари, в духовный сан и т.д.), "таинства" брака (венчания), миропомазания, причащения и т.д.

Если бы эти и сотни подобных двигательно-мимических обрядов не фетишизировались, им не приписывалась бы

магическая сила (напр., жесту крестного знамения, присяге и т.д.), за неисполнение их не карали бы, не посылали бы на смерть или в тюрьму, не приписывали бы определенным обрядам способность передавать особую благодать или вызывать гром, дождь, засухи и т.д. (обряды посвящения, существующие во всех группах, начиная с первобытных и кончая современными) и т.д. На каждом шагу и теперь мы можем наблюдать, как верующий, осеняя себя крестным знамением, искренно убежден, что этим актом он ограждает себя от всех нечистых сил. В катехизисе читаем, что обрядами посвящения посвящаемому в священники передается власть и право "вязать и отпускать грехи". История уголовного права полна примерами, где лиц, нарушивших присягу, отправляли на тот свет и т.д.

Еще резче и яснее выступает это фетишизирование жестов и актов обряда в глубокой древности. Здесь "церемониал" гораздо более развит и более формален. В средние века "на отказ исполнить требуемые обрядности смотрели, как на мятеж. О таитянах мы читаем, что почти каждый шаг их в жизни связан с обрядами... До какой степени в уме жителей Сандвичевых островов идеи о проступке ассоциируются с понятием о нарушении правил церемониала, доказывается следующим постановлением: "кто произведет шум в день табу, тот да будет предан смерти"... Правила св. Колумбана гласили: "Кто не произнесет amen или benedicite, кто станет разговаривать во время еды, кто забудет перекрестить ложку или фонарь, когда его зажигает младший брат, тот да будет подвергнут шести или двенадцати ударам плети"274. А вот еще более красноречивые факты. В Уганде сановник, не отдавший поклона или "выставивший на один дюйм свою голую ногу в то время, когда должно сидеть скорчившись, или завязавший свое твиди противно правилам, наказуется смертной казнью". У китайцев, сиамцев, японцев и множества других народов мы встречаем ту же фетишизацию обрядов275.

То же явление фетишизации на каждом шагу можно встретить и в применении к звуковым проводникам - словам и их комплексу. Определенные слова, фигурируя часто в роли символического проводника, неразрывно связываются с сигнализируемыми ими переживаниями, как бы впитывают в себя свойства последних и в итоге становятся всемогущими и самоценными фетишами. Им начинают приписывать магическую силу, временами столь значительную, что в ряде религий, например в ведийской (брахман), в Авесте и почти во всех исторических религиях, слову (брахман) приписывают силу, управляющую не только явлениями природы, но и волею богов.

Чем иным, как не фетишизированными звуками, являются магические формулы заклинания, заговоры и молитвы?

Им приписывается самодостаточная магическая сила. Верили и верят, что достаточно произнести определенные слова, чтобы вызвать желаемый эффект. Слово, как слово, начинает почитаться и уважаться.

Это явление общее в первобытных группах. Здесь "всякому словесному выражению приписывается мистическая сила". "Отсюда следует, что факт произнесения слова не может быть явлением безразличным: одного факта произнесения слова достаточно, чтобы вызвать или уничтожить грандиозные и важные явления"276. Отсюда - запрет произносить определенные слова женщинам и детям; отсюда существование "секретного языка" в первобытных группах, открываемого лишь посвященным, и множество других правил, касающихся употребления слов.

"На охоте нужно остерегаться произносить имя животных; на рыбной ловле - имя рыб"... "У жителей Малайских островов большое количество слов подлежит запрету в применении к королю: нельзя о нем говорить, что он ест, спит, сидит, существует... Когда король умер - нельзя произносить его имени", и т.д.

"То, что доказывает ценность и мистическое могущество слов, как слов, это чрезвычайно распространенный обычай употребления при религиозных и магических церемониях песен и формул, смысл которых потерян и непонятен как слушателям, так и тем, кто их произносит"277. Такие магические формулы обычны среди первобытных групп.

Отсюда станет понятным, почему произнесение слова или имени начинает казаться тождественным с вызовом того явления или существа, имя которого произносится, почему, например, определенным числам приписывается ряд свойств (счастливые и несчастливые дни)278, почему из-за имени могут быть споры, вырастающие в большие общественные события. Вспомним хотя бы историю возникновения раскола и роль, которую сыграло здесь имя Христа ("Иисус" и "Исус"), вспомним совсем недавний спор на Афоне, перешедший в войну

"монахов-имяславцев" с "монахами-христославцами".

Разве возможны были бы акты добровольной готовности умереть за имя "Исус", с одной стороны, и отправить других людей на костер за то же имя - с другой (сожжение и самосожжение раскольников), если бы имя не превращалось в фетиш? Разве возможно было бы появление и существование "заклинаний", "заговоров", "молитв", если бы не было того же фетишизирования звуков? Разве и теперь на каждом шагу мы не наблюдаем ту же фетишизацию слов в разной степени? Издевательство над чьим-нибудь именем воспринимается нами как издевательство над самим предметом, обозначаемым им. Произнесение ряда звуков, называемых "неприличными" (напр., матерщина, "непристойные песни" и т.д.), карается уголовным законом и вызывает общественную реакцию... Произнесение звуков "долой царя!" - в прошлом, а теперь "долой советскую власть!" - навлекло и навлекает весьма тяжкие кары, вплоть до расстрела279.

Больше того, фетишизация слова сказывается и в том, что часто бывает достаточно разным явлениям дать одно имя, чтобы эти явления стали рассматриваться как что-то единое. Достаточно какой-либо абстракции дать имя, чтобы она стала объективной реальностью для многих. Парето прав, говоря: "Высшая степень персонификации существует там, где дается имя абстракции, однообразию, чувству, и таким образом последние трансформируются в объективных индивидов. Затем персонификация прогрессирует, превращается в антропоморфизм. Присоединяя к таким персонификациям признаки пола, ее делают еще более конкретной. Такие персонификации рождаются в сознании сами собой, помимо участия сознания". "Язык есть лучшее средство для подобных персонификаций, и часто достаточно дать имя агрегату абстракций, чтобы трансформировать его в объективную реальность"280. На этой почве возник антропоморфизм. Фетишизированием же слов объясняется появление и существование таких божеств, например в Риме, как боги и богини Fortuna, Victoria, Aequitas, Bonus Eventus, Concordia, Copia, Disciplina, Fama, Felicitas, Fides publica, Gloria, Honos, Juventus, Liberias, Mens, Pax, Fietas, Prosperitas, Providentia, Salus Generis, Humani, Sanctitas, Virtus"281. Парето прав, когда говорит, что подобная фетишизация персонифицированных словом абстракций

продолжается и поныне. Как римляне персонифицировали путем имени ряд абстракций, так же персонифицируются теперь новые божества Progresso, Democrazia, Pacifismo, Patriotismo, Socialismo, Интернационал и т. п. множество других "сущностей"282.

Не буду приводить других примеров фетишизации звуковых проводников.

Все сказанное о предыдущих проводниках применимо и ко всем остальным (свето-цветовым и т.д.) символическим проводникам, вплоть до фетишизации людей. Надругательство над изображением святого верующим воспринимается как кощунство; оно вело и ведет, как известно, к актам геройства, самопожертвования, вплоть до готовности умереть за это изображение.

Свето-цветовой проводник стал фетишем. Такое же фетишизирование свето-цветовых проводников можно встретить и среди атеистов-социалистов. Разорвать портрет Маркса перед глазами социал-демократа, портрет Ленина - в собрании коммунистов значит совершить кощунство с их точки зрения. Факт фетишизации проводников однороден в том и другом случае; различны только формы283.

Все сказанное применимо и к людям - символическим проводникам. Фетишизация их - факт общеизвестный, существующий с первых времен жизни человечества до наших дней. Выступая часто в роли символа-проводника определенных переживаний, человек становится фетишем, живым божеством, всемогущим властелином. В нем как бы теряется все обычно человеческое; в глазах людей он становится богом.

Такое фетишизирование людей обычно в древних обществах. Вот его образчик. Зулусы обращаются к королю с гимном "О Pedsuln! царь царей, царь небес. Что сильные земли в присутствии нашего великого царя! Что становится с силой лесов перед великим Словом! Своим хоботом он отсекает ветви деревьев. Его дыхание на лице врагов, как огонь, падающий на высохшую землю. Враги пожираются огнем пред лицом царя царей. Будучи сам отцом огня, он подымается в небесную лазурь; он посылает свои молнии в облака и принуждает дождь спуститься с них. Горы, леса и вы, зеленеющие поля! Услышьте голос сына Маггобана, царя неба!"284. Новозеландские туземцы обращаются к своему вождю со словами "приди к нам, бог!".

Такие явления в древности обычны. Они не исчезли и позже; изменились только формы.

"непогрешимого папы" (даже такого, как Борджиа), культ королей, "не могущих желать вреда народу", культ императоров "благочестивейших, самодержавнейших, великих, христианских, христолюбивейших" и т.д., - все это явления однородные - явления фетишизации людей. Существуют они под иной формой и в наше время, и не только среди реакционеров, но и среди революционеров и социалистов285.

Все вышесказанное делает несомненным факт фетишизации символических проводников.

Теперь легко понять огромное рикошетное влияние их на психику и поведение человека. Одного факта фетишизации их достаточно было бы для утвердительного ответа на поставленный нами вопрос. Мудрено ли поэтому, что символические проводники могут праведника сделать злодеем, верующего - неверующим, "Иван Ивановича, который и мухи не обидит", - беспощадным инквизитором, сентиментального Робеспьера - безудержным террористом, слабого и ничтожного человечка - властным, неограниченным деспотом, слабого - сильным, кроткого - необузданным и т.д. и т.д.

Таков вкратце ответ на поставленный выше вопрос.

Явление взаимодействия состоит из трех элементов: индивидов, их актов и проводников.

Из всего сказанного о последних вытекает их важность, их значение и их роль в явлениях взаимодействия. Тезис, утверждавший важность проводников, выставленный в начале их анализа, едва ли может подлежать сомнению.

На этом мы и закончим сравнительно беглый анализ элементов взаимодействия.

Из всего сказанного следует: раз явление взаимодействия состоит из этих трех элементов, то всякое общественное явление, представляющее комплекс явлений взаимодействия, тем самым должно содержать все указанные элементы.