80 Дарил ребятишкам — дети всегда смотрели на эти ни на

что не похожие вещи верным глазом, как на живое, —

я дарил конька, а он возвращался ко мне.

Когда я иду по улице, а передо мной, в вихре свер-

тываясь, несутся прочь от меня вещи и улетают, я иногда

с ужасом думаю: а что как вдруг все они станут! и я,

конечно, крепко ударюсь и расшибу себе лоб!

И также в моем затворе эта мысль вдруг приходит, и

я настораживаюсь: а что как вещи, которые бегут от меня,

хлынут отту^да ко мне и, конечно, задавят?

И эта мысль, нет, не мысль, смутное чувство такой

мысли держит меня в постоянном напряжении.

Я иду быстро, но очень бережно, как большие звери,

а перехожу на другую сторону, как заяц, кругами.

И от каждого резкого или случайного звука сердце у

меня стучит, как птичье.

И я не могу гулять — как это принято среди людей,

и среди рыб, и среди зверей — я только могу идти

зачем-нибудь, чтобы как можно скорее забиться в свою

нору, откуда я могу, когда хочу, тогда и выйду.

В тюрьме — в прошлом моем — я не нуждался ни в

какой прогулке и мог бы не выходить месяцами из камеры,

в тюрьме меня тяготило не это, я мог бы без жалобы

высидеть годы, меня мучило насилие над моей волей,

принуждение, я не мог, когда хочу, выйти.

В тюрьме, к моему счастью, я попадал всегда в оди-

ночку, и всего несколько раз загоняли меня в общую, а

это то же для меня, что на улицу — в стихию грозную

и беспощадную.

На людях — так скажу — я пропал бы.

На миру — и так скажу — потерялся б.

И свидетельство мое о всеобщем восстании в величай-

ший год русской жизни есть свидетельство так приспо-

собившегося к жизни, а иначе и невозможно, что как раз

самое кипучее — события великих дней оказались закрыты

для глаз, и осталось одно — дуновение, отсвет, который

выражается в снах, да случайно западавшее слово в не-

оглушенное шумом ухо, да обрывки события, подсмот-

ренного глазом, для которого ничего не примелькалось.

И суд мой есть суд тоже человека, только забившегося

81 в нору, для непрестанной духовной работы, с сердцем —

почему не сказать? — птицы, вздрагивающем при каждом

уличном стуке и стучащем ответно со стуком сердца всей

страды мира.

II

— — пришел Пришвин на себя не похож рас-

строенный: хохол взбит, из носу волос, из ушей

волос.

«Я каменный мост проглотил!» — сказал раз-

дельно не своим голосом, зевнул и пропал.

*

В селе Гребенникове во время молебна один крестьянин

разбил икону Николы. Крестьяне постановили удалить его

на поселение и доставили в тюрьму. Уездный комитет

вынес постановление: «Гриценко, разбивший икону, дол-

жен умереть голодной смертью!» Постановление приведено

в исполнение.

*

Слушаю пение и как-то не верится: все врозь — и не

замечают. А может, это-то «врозь» и есть настоящее?

Бараны прошли — пыль, как дым —

по у-ли-це мо-сто-вой

III

— — сели обедать, Маша объясняет, почему она

запоздала с обедом:

«Ничего еще не готово, только цыплята!»

Я запихал себе в рот целого цыпленка, давлюсь,

рукой помогаю, а никак не проглочу. Вижу —

Андрей Белый: его подвязывают к трапеции, и

он кружится, как мельница, совсем голый — по

82 телу редкие волосики вроде куриных, когда ку-

рицу ощиплют.

И я бегу из «Рядов» — лавки заперты — а сзади

пожар, около нашего дома горит!

«Стоило мне, говорю, только выйти, как беда

случилась, и это постоянно!»

IV

— — две московские церкви стоят рядушком:

одна — Троица с огромным иконостасом — «На-

зывается Улей».

А другая:

«Духовская».

В церкви идет служба.

Стал и я подпевать. И Чехонин тоже поет. (Че-

хонин только так называется Чехонин, на самом

же деле — художник Реми).

И попал я в длинную прихожую: мне обязательно

надо видеть Познера. Слышу разговор: всякий

старается показать, что он есть самый из всех

умный и все знает. Догадываюсь, что это Редак-

ция.

И очутился я в саду у пруда около чудесной

яблони.

V

— — сидит на камушке Андрей Белый: на нем

германская шапка без козырька и солдатская ши-

нель с эполетами; эполеты — это два перекре-

щивающихся шнурка с маленькими черными ор-

лами на конце, под орлами красные лоскутки,

орлы свешиваются с плеч. И не в 9-ой он армии,

а в 8-й офицером. Нос необыкновенно заострен-

ный, как у Гоголя, а смеется, как Шишков.

«Что же ты теперь делаешь?»

«Солдат кормлю!» — и улыбается, как Шишков.

«Ишь, ведь, думаю, как: Андрей Белый поваром

сделался!»

Входим к П. Е. Щеголеву.

83 Там В. А. Жданов: он такой же, как в Вологде,

только совсем седой.

Андрей Белый здоровается.

«Андрей Серый», — рекомендуется Андрей

Белый.

«Владимир Анатольевич Жданов».

И они целуются.

И я поцеловался.

И когда целовался, подумал:

«При встрече после долгих лет надо целоваться

подольше!»

«Как вы изменились, — говорит Жданов, — как

напоминаете вы мне доктора Аусгусса и тут в

щеках: Dr. Ausguss! — А это кто?»

«А это, — говорю, — Любовь Николаевна, сестра

Надежды Николаевны, вашей жены».

И думаю:

«Что же это он не признает, неужели спутал?»

«Аусгусс! Аусгусс! — Жданов качает головой,

посматривая на меня с удивлением, — какое

сходство!»

Мы в длинной комнате, у нас такой нет, и я

знаю, что это не наша квартира.

Входит В. В. Розанов.

«Покажи мне кого-нибудь из 10-й армии!»

«Да кого ж я вам покажу, Василий Васильевич?»

«Ну, скорей, скорей. Дело важное, я здесь и

напишу».

А я думаю:

«Кого ж мне показать: Виктора (моего брата) —

ничего от него не добьешься, Соколова-Микитова —

слова не выжмешь!» А Розанов очень волнуется,

не присядет, а семенит так нетерпеливо.

И я понял: что-то очень важное происходит.

Мы занимаем огромную квартиру и живем не

одни. У нас есть верх, куда ведет лестница из

коридора, и внизу кухня. Квартира наша напо-

минает Версальский дворец. Я говорю швейцару:

«Зачем зря горит электричество?»

А он мне тихонько:

«Димитрий Петрович Семенов-Тяньшанский мне

сказал, чтобы я жег побольше, а то Сергей Алек-

сандрович Есенин и так ничего не платит».

«Да позвольте, говорю, ведь квартира-то моя, не

Есенина!»

И подымаюсь наверх.

Тут какая-то дама, должно быть, это и есть сама

Frau Nelke, и с ней Леонид Добронравов.

«Вам Добронравов больше всех из писателей нра-

вится?»

«Да-а, — я не нахожу, что ответить, — да, он

хорошо поет».

И подаю ноты: написаны рукой и красным, и

черным.

«Пожалуйста, обратите внимание на это, это Анд-

рей Белый с войны привез».

Добронравов поправил пенсне:

«Это марш 13-го года».

Сели пить чай. С. П. разливает чай.

Вдруг мне показалось, что с ней что-то плохо,

я бросился вниз.

Лестница и коридор, как в бане, с потолка те-

чет.

Я в комнату — вроде как чуланчик.

И вижу, Лев Шестов сидит у стола.

«Вот, думаю, неожиданно: вернулся так рано!»

«Иди, говорю, наверх, там дамы: Frau Nelke,

Добронравов...»

А он безнадежно:

«Давно этим не занимаюсь!»

И пошел наверх.

А я на улицу. Перешел на ту сторону.

Там С. Я. Осипов живет.

С. Я. Осипов в матросском, а поверх золотая

венгерка с красными шнурами, а сзади торчит

препорядочный хвост, должно быть от барсука

отрезан. С. Я. Осипов согласен, он пойдет со

85 мной, только я должен наперед телефон испра-

вить.

«Коробка испортилась, которая на стене висит».

Полез я коробку прочищать и снял крышку, про-

дул, а надеть не могу.

А меня торопят.

Я так и сяк —

«Да скорей же!»

Нет, ничего не выходит.

VI

— — решаю купить себе всяких сластей: «про-

дажи больше не будет, лавку закроют через пять

минут!» Я заторопился. И мне отпускают, да

только очень медленно; медленно развешивают:

в сахарной пудре как крупинки шоколад. Боюсь,

не успеют. Продавщица на А. Д. Радлову похожа,

а помогает ей Бруно Майзельс — sanftester Bruno! — так его все называют, кротчайшим! Пошел

дождь. В лавку набирается народ.

И вдруг вижу — и боюсь сказать себе — доктор

Нюренберг!

Весь он, как в волшебном фонаре, весь истон-

ченный, почти прозрачный и совсем молодой:

усы не подстрижены, а на самом деле легкой

черной чертой, и целы все зубы. На нем легкий

сиреневатый пиджак и шелковый тончайший галс-

тук.

Он прямо подходит ко мне и, улыбаясь, трясет

мне руку. И я вижу по его взгляду: он спрашивает,

узнал ли я его, и сам же без слов утверждает,

что это он.

«С. П. — говорю я, — Арон Давидович!»

С. П. о чем-то говорит с ним. Он очень оживлен.

Но сразу видно, что он нездешний.

«Как это, думаю, никто не замечает!»

Срок кончился: сейчас запрут лавку.

Мне завернули небольшой пакет.

«6 рублей, — говорит Анна Димитриевна, — 4

за товар и 2 за услуги: Бруне рубль и мне». «Какие обдиралы!» — подумал я и вынимаю

деньги.

«Ничего подобного! — Анна Димитриевна швыр-

нула мой пакет, — вот если бы вам дали денег...»

Втроем мы вышли из лавки.

Идем по улице, потом по дорожке — будто в

Париже в Булонском лесу, а ввдно море.

«Мне пора!» — сказал Нюренберг.

«Почему?»

Но я это не сказал, он и так понял и только

пожал плечами. И стал вдруг сурьезный: видно,

ему хотелось бы сказать, да он не мог. И стал

прощаться.

С жалостью смотрел он в глаза и долго тряс

руку, как Савинков.

И я заметил, как он старается, чтобы рука моя

не прикоснулась к нему, а делает это он так

потому (он передал это мне без слов взгля-

дом) —

— потому что, прикоснувшись, я почувствую

скелет мертвеца, а это очень страшно!

Пасмурный любимый день.

В одном из нюренбергских соборов на серой

каменной колонне подвешена картина: карта

земли — вся война.

Вся война нарисована кровавой до просачивания

красной и черной дымящейся краской. А около

Вены небольшой медальон, тусклый с маленькими

фигурками, — рисовал Кустодиев.

Ааге Маделунг, датский писатель, говорит мне:

«Стоит вам вписать свое имя в этот кружок, и

война кончится!»

И вижу, Горький: переминаясь, поет и что-то

очень веселое поет, а слова как «со святыми

упокой».

87 Сидит Буц, головой трясет, язык высунул —

На солнце нашла туча и, как снежинки, полетели ле-

пестки на зеленый двор.

Высоко летают коромысла.

Юзеф косу точит, кукует кукушка.

Буц улегся.

И сторожевой трещоткой затрещал аист.

Больше солнце не выйдет, и закат будет туманный.

VII

— —я должен был нарисовать декорацию.

И начал ее делать: я нарисовал огромную обезь-

яну. И тут я увидел: лишний кусок посередке

вбок пошел. Тогда я от него вниз еще нарисовал

обезьяну. И получилось две головы обезьяньих.

«Вот, думаю, какая ерунда вышла!»

«Да лучшей и не надо! — говорит Философов, —

прямо в Париж к Дягилеву».

VIII

Сегодня ветерок подул и летит — акация! — последние

лепестки.

IX

Лег поздно из-за газеты, и не мог заснуть.

Ночью стонал кто-то, и мне казалось, что это С. П. И

я очень затревожился и все лежал и курил, готовый, если

вдруг что, подняться.

И когда я лежал, незаметно, уходила ночь, и рассвет

выражался в колебании, точно

дом — корабль,

а ночь — море.

Потом я увидел шторы и слышу первые клики птиц

и шаги.

*

— — умер отец И. А. Рязановского, его несли

в цинковом гробу; гроб закрыт крышкой, и только

88 голова вне гроба поставлена вперед, как на сар-

кофагах: седая голова с длинной бородой.

Я это видел из кондитерской, где мне сначала

не хотели отпускать печенье, но потом по записке

И. А. Рязановского выдали. Я взял еще граненую

бутылку водки.

«Для гостей пригодится!»

И увидел Святополка-Мирского: он сидит у моего

брата Николая в Большом Афанасиевском пере-

улке, один, за большим столом, и клюет носом.

«Дмитрий Петрович! — бужу я его, — как вы

сюда попали?»

А он точно в рупор:

«Я комендант Николаевской дороги, сижу на де-

журстве, билетов нет».

X

— — переезжаем на новую квартиру.

Сначала я поселился в какой-то общей комнате

«больничной», там стоят «койки»: Б. В. Савин-

кова, Walpol'я и Williams'a. Потом я перенес

свою кровать куда-то в противоположный конец

коридора. Тут ушла у нас прислуга — я ей и

рису дал, просил остаться, но она ушла. И при-

служивает нам наша старая нянька покойница

Прасковья, и служит она нам, невидима для нас.

И опять мне надо тащить мою кровать, и теперь

уж в отдельную комнату. Оказывается, мы будем

жить в комнате, соседней с Замятиным, и платить

будем 20 руб. в месяц.

Входит Замятин: он только что вернулся из Анг-

лии, он маленького роста, в цилиндре и совсем

старый, а губы как накрашены ярко-лиловым; он

запер на висячий замок свою комнату, прощается.

«Куда же это вы?»

«По нужде, — и, сняв цилиндр, раскланялся, —

извините!»

Наша комната на 6-м этаже, она в виде театраль-

ной ложи, но без барьера и пол очень шаткий,

т. е. попросту легкая настилка, которая выходит,