Разговор о том: Знай себя

Лица: Лука, его Друг и Сосед

Лука. Вчера обедали мы оба у моего брата, я и со­сед мой, нарочно для воскресного дня, чтоб поговорить о чем-либо из божиего слова. Стол был в саду. Случай к разговору подали слова, написанные в беседке, следую­щие: «Тот сотрет твою главу, которого ты соблюдать бу­дешь пяту».

Случились при обеде два ученые: Навал и Сомнас 10. Они много те слова толковали по прошению брата моего. Я непоколебимо верю, что Священное писание есть рай­ская пища и врачевство моих мыслей. Для того охаивал сам себя за то, что не мог никакого вкуса чувствовать в тех сладчайших словах.

Друг. Как же называешь сладчайшими слова, не чувствуя в них никакого вкуса?

Лука. Так, как тот, кто издали смотрит на райские цветы, не слышит их духа, а только верит, что дивным каким-то дышут благовонием.

Друг. Слушай, брат. Хотя бы они под самый наш нос дышали, нельзя нам вкуса чувствовать.

Лука. Для чего? Разве у нас головы и ноздрей нет?

Друг. Головы и ноздрей? Знай, что мы целого чело­века лишены и должны сказать: «Господи, человека не имеем...»

Лука. Разве же не имеем и не видим у нас людей?

Друг. Что же пользы: иметь и не разуметь? Вку­шать и вкуса не слышать?.. А если хочешь знать, то знай, что так видим людей, как если бы кто показывал тебе одну человеческую ногу или пяту, закрыв прочее тело и голову; без оной же никак узнать человека невозможно. Ты и сам себя видишь, но не разумеешь и не понимаешь сам себя. А не разуметь себя самого, слово в слово, одно

75

и то же, как и потерять себя самого. Если в твоем доме сокровище зарыто, а ты про то не знаешь, слово в слово, как бы его не бывало. Итак, познать себя самого, и сыскать себя самого, и найти человека—все сие одно значит. Но ты себя не знаешь и человека не имеешь, в котором находятся очи и ноздри, слух и прочие чувства; как же можешь твоего друга разуметь и узнать: «Если не узнаешь сам себя, о добрая в женах, изойди в пятах паств и паси козлища твои у шалашей пастушеских».

Лука. Как же? Ведь вижу руки, ноги и все мое тело.

Друг. Ничего не видишь и вовсе не знаешь о себе.

Лука. Жесток твой сей замысел и очень шиповат. Не можно мне его никак проглотить.

Друг. Я ведь тебе говорил, что не можешь вкуса слышать.

Лука. Так что же вижу в себе? Скажи, пожалуйста. Друг. Видишь в себе то, что ничто, и ничего не видишь.

Лука. Замучил ты меня. Как же не вижу в себе ничего?

Друг. Видишь в себе одну землю. Но сим самым ничего не видишь, потому что земля и ничто — одно и то же. Иное видеть тень дуба, а иное — самое дерево точ­ное. Видишь тень свою, просто сказать, пустошь свою и ничто. А самого себя отродясь не видывал.

Лука. Боже мой! Откуда такие странные мысли?.. Ты наговоришь, что у меня ни ушей, ни очей нет.

Друг. И да, я уже давно сказал, что тебя всего пет.

Лука. Как же? Разве очи мои не очи и уши не уши?

Друг. Спрошу ж и я тебя. Скажи: пята твоя и тело твое — все ли то одно?

Лука. Пята моя есть последняя часть в теле, а го­лова — начало.

Друг. Так я ж тебе твоим же ответом отвечаю, что сие твое око есть пята или хвост в твоем оке.

Лука. А самое ж точное око, главное и начальное око, где?

Друг. Я ведь говорил, что хвост только свой видишь, а головы не знаешь. Так можно ли узнать человека из одной его пяты? А как ока твоего не видишь, кроме по­следней его части, так ни уха, ни твоего языка, ни рук, пи ног твоих никогда ты не видал, пи всех твоих прочих частей, целого твоего тела, кроме последней его части,

75

называемой пята, хвост или тень... Так можешь ли ска­зать, что ты себя узнал? Ты сам себя потерял. Нет у тебя ни ушей, ни ноздрей, ни очей, ни всего тебя, кроме одной твоей тени.

Лука. Для чего ж меня тенью называешь?

Друг. Для того, что ты существа твоего потерял исту, а во всем твоем теле наблюдаешь пяту или хвост, минуя твою точность, и потерял главность.

Лука. Да почему же мои члены хвостом зовешь?

Друг. Потому что хвост есть последняя часть, она последует голове, а сама собою ничего не начинает.

Лука. Мучишь меня, друг любезный. Может быть, оно и так, как сказуешь. Но ты, уничтожив мои мнения, своих мыслей не даешь.

Друг. Послушай, душа моя! Я и сам признаюсь, что точно не знаю. А если тебе понравятся мои мысли, так поговорим откровеннее. Ты ведь без сомнения знаешь, что называемое нами око, ухо, язык, руки, ноги и все наше внешнее тело само собою ничего не действует и ни в чем. Но все оно порабощенно мыслям нашим. Мысль, владычица его, находится в непрерывном волнении день и ночь. Она то рассуждает, советует, определение делает, понуждает. А крайняя наша плоть, как обузданный скот или хвост, поневоле ей последует. Так вот видишь, что мысль есть главная наша точка и средняя3. А посему-то она часто и сердцем называется. Итак, не внешняя наша плоть, но наша мысль — то главный наш человек. В ней-то мы состоим. А она есть мы.

Лука. Вот! Я сему верю. Я приметил, что когда я (отселе стану себя мыслию называть) на сторону устре­мился, тогда без меня мое око ничего и самого в близости видеть не может. Что ж оно за такое око, если видеть не может? Ты его хорошо назвал не оком, а тенью точного ока или хвостом 6. Благодарствую, что ты мне меня на­шел. Слава богу! Я теперь очи, уши, язык, руки, ноги и все имею. Потерял я старое, а нашел новое. Прощай,

а Mens cujusque, is est quisque... (Cicero) — «Ум каждого — есть каждый» (Цицерон). Отсюда у тевтонов человек нарпцается менш, сиречь mens, то есть мысль, ум; у эллинов же нарпцается муж — фос, сиречь свет, то есть ум.

6 Coesi sunt oculi, ubi mens aliud agit (Proverbium) — «Слепы суть очи, когда ум иное делает, то есть если в другом витает» (древняя притча).

76

моя тень! Здравствуй, вожделенная истина! Ты будь мне обетованная земля! Полно мне быть работником. Да я ж о сем никогда и не думал. Куда! Я люблю сие мнение. Пожалуй, подтверди мне оное. Хочу, чтоб оно было непо­колебимо.

Друг. Пожалуй, не спеши! Кто скоро прилепляется к новому мнению, тот скоро и отпадает. Не будь ветрен. Испытуй опасно всякое слово. В то время давай место ему в сердце твоем. Я и сам сие мнение несказанно люб­лю. И желаю, чтоб оно твоим навеки было, дабы в нас сердце и мысль одна была. И сего слаще быть ничто не может. Но пожалуй же, разжуй первее хорошенько. По­том в радости и в простоте сердца принимай. Будь прост. Но будь при том и обережлив. Если мое мнение тебе нравится, то знай, что оно не мой вымысел есть. Взглянь на Иеремию в главе 17-и, в стихе 9-м.

Лука. Боже мой! Самого точного увижу Иеремию, если мысль его увижу. Но пожалуй, точные его слова...

Друг. Вот тебе: «Глубоко сердце человеку, паче всех, и человек есть, и кто познает его?» 11 Если теперь очи и уши имеешь, примечай! А чувствуешь ли?

Лука. Чувствую, друг мой. Пророк называет челове­ком сердце.

Друг. А что же, кроме сего, примечаешь?

Лука. То, что утаенная мыслей наших бездна и глубокое сердце—все одно. Но удивительно! Как то возможно, что человеком есть не внешняя, или крайняя его плоть, как народ рассуждает, но глубокое сердце или мысль его: она-то самый точный есть человек и глава. А внешняя его наружность есть не что иное, как тень, пята и хвост.

Друг. Вот видишь? Уже начинаешь отпадать. Легко ты сначала поверил. Для того стала скоро оскудевать ве­ра твоя. Что вдруг зажигается, то вдруг и угасает. Но твердое дело с косностию укрепляется, потому что совет не бывает без медленности. Ах, земля прилипчива есть. Не вдруг можно вырвать ногу из клейких, плотских мне­ний. Они-то, в нас укоренившись, называются поверьем. Плотского нашего жития плотская мысль начало и ис­точник есть, по земле ползет, плоти желает, грязную на­шу пяту наблюдает и бережет око сердца нашего, совет наш... Но кто нам сотрет главу змиину? Кто выколет во­рону око, вперившееся в ночь? Кто уничтожит нашу

77

плоть? Где Финеес, пронзающий блудницу? Где ты, меч Иеремин, опустошающий землю?..12 Но сыскал бог муд­рого противу мудрого, змия на змия, семя против семени, землю вместо земли, рай вместо ада. Вместо мертвого жи­вое, вместо лжи правду свою... Cel Спаситель твой грядет, имея с собою воздаяние.

Лука. Говори, пожалуй, пояснее. Ничего не понимаю.

Друг. Но кто вкус может слышать, не имея веры? Вера, свет во тьме видящая, страх божий, плоть пробождающий, крепка, как смерть, любовь божия — вот единст­венная дверь к райскому вкусу. Можешь ли верить, что чистейший дух весь пепел плоти твоей содержит?

Лука. Верую. Но сам чувствую слабость веры моей... Пособи, если можешь, выдраться из грязи неверия. При­знаюсь, что сие слово вера в грязных моих устах мечтает­ся за один только обычай, а вкус в ней ничего не слышу.

Друг. По крайней мере знаешь, куда смотрит вера?

Лука. Знаю, что должно веровать в бога. А о прочем ничего тебе не скажу.

Друг. О бедный и бесплодный человек! Знай же, что вера смотрит на то, чего пустое твое око видеть не может.

Лука. Что за пустое такое око?

Друг. Уже говорено, что вся плоть — пустошь.

Лука. И да! Я в целой поднебесной ничего другого не вижу, кроме видимости, или, по-твоему сказать, плот­ности, или плоти.

Друг. Так посему ты неверный язычник и идоло­поклонник.

Лука. Как же идолопоклонник, если верую в едино­го бога?

Друг. Как же веруешь, если, кроме видимости, ни­чего не видишь? Ведь вера пустую видимость презирает, а опирается на то, что в пустоше голова, сила есть и основание, и никогда не погибает.

Лука. Так посему другое око надобно, чтоб еще уви­деть и невидимость

Друг. Скажи лучше так, что надобно для тебя ис­тинное око, дабы ты мог истину в пустоши усмотреть. А старое твое око никуда не годится. Пустое твое око смотрит во всем на пустошь. Но если бы ты имел истин­ного в себе человека, мог бы ты его оком во всем усмот­реть истину.

77

Лука. Как же сего человека нажить? Друг. Если его узнаешь, то и достанешь его. Лука. А где ж он?.. Но прежде отвечай: отчего ты говорил о вере, а теперь об оке?

Друг. Истинное око и вера — все одно. Лука. Как так?

Друг. Так, что истинный человек имеет истинное око, которое понеже, минуя видимость, усматривает под нею новость и на ней опочивает, для того называется ве­рою. А веровать и положиться на что, как на твердое основание, все то одно.

Лука. Если находишь во мне два ока, то и два чело­века.

Друг. Конечно, так.

Лука. Так, довольно и одного. На что два?

Друг. Глянь на сие дерево. Если сего дуба не будет, может ли стоять тень?

Лука. Я ведь не тень. Я твердый корпус имею.

Друг. Ты-то тень, тьма и тлень! Ты сон истинного твоего человека. Ты риза, а он тело. Ты привидение, а он в тебе истина. Ты-то ничто, а он в тебе существо. Ты грязь, а он твоя красота, образ и план, не твой образ и не твоя красота, понеже не от тебя, да только в тебе и тебя содержит, о прах и ничто! А ты его до тех пор не узна­ешь, поколь не признаешься со Авраамом в том, что ты земля и пепел. А теперь кушай землю, люби пяту свою, ползай по земле. О семя змиино и тень безбытная! При­дет богообещанный тот день, в который благословенное чистой души слово лукавый совет твой уничтожит сей: «Тот сотрет твою главу».

Разговор 2-и о том же: Знай себя

Лица: Клеопа, Лука и Друг

К л е о и а. Правду говоришь... Однак пан Сомнас сколько ни велеречив, я в ием вкуса не слышу. Пойдем опять к нашему Другу. Слова его едкие, но не зиаю, как-то приятны.

Лука. А вот он и сам к нам...

Друг. Тень мертвая! Здравствуйте!

Лука. Здравствуй, Мысль! Дух! Сердце! Ведь се твой человек? Пересказали мы твои мысли нашим книгочиям.

5

131

Они говорили, что должен ты свое мнение в натуре показать.

Друг. Что се значит — в натуре показать? Лука. Я сего не знаю.

К л е о и а. Как сего не знать? Должно показать, что не только в одном человеке, но и в прочих тварях невиди­мость первенствует.

Лука. Так точно. За тем хотели к тебе идти.

Друг. А вы доселе сего не знаете?

Лука. Конечно, должен ты доказать.

Друг. Верите ли, что есть бог?

Лука. Его невидимая сила все исполняет и всем владеет.

Друг. Так чего ж ты еще требуешь? Ты уже сам доказал.

Лука. Как доказал?

Друг. Когда говоришь, что невидимая сила все ис­полняет и всем владеет, так не все ли одно сказать, что невидимость в тварях первенствует? Ты уже сам назвал невидимость головою, а видимость хвостом во всей Все­ленной.

Лука. Так возьми что из всей Вселенной в пример для изъяснения.

Друг. Я тебе всю подсолнечную и все Коперниковы миры представляю. Возьми из них, что хочешь. А что говорите — показать в натуре, то должно было сказать: изъясни нам притчами или примерами и подобиями то, что человек состоит не во внешней своей плоти и крови, по мысль и сердце его — то истинный человек. Взгляни на стену сию. Что на ней видишь?

Лука. Вижу написанного человека. Он стоит на змие, раздавив ногою голову змиину.

Друг. Ведь живопись видишь?

[Лук а]. Вижу.

Друг. Скажи же, что такое живописью почитаешь? Краски ли или закрытый в краске рисунок?

Лука. Краска не иное что, как порох и пустошь: рисунок или пропорция и расположение красок — то си­ла. А если ее нет, в то время краска — грязь и пустошь одна.

Друг. Что ж еще при сей живописи видишь? Лука. Вижу приписанные из Библии слова. Слу­

78

шайте! Стану их читать: «Мудрого очи — во главе его. Очи же безумных — на концах земли».

Друг. Ну! Если кто краску на словах видит, а пись­мен прочесть не может, как тебе кажется? Видит ли та­кой письмена?

Лука. Он видит плотским оком одну последнюю пустошь или краску в словах, а самих в письме фигур не разумеет, одну пяту видит, не главу.

Друг. Право рассудил. Так посему, если видишь на старой в Ахтырке церкви кирпич и вапно 13, а плана ее не понимаешь, как думаешь — усмотрел ли и узнал ее?

Лука. Никак! Таким образом, одну только крайнюю и последнюю наружность вижу в ней, которую и скот видит, а симметрии ее, или пропорции и размера, кото­рый всему связь и голова материалу, понеже в ней не разумею, для того и ее не вижу, не видя ее головы.

Друг. Добрый твой суд. Скинь же теперь на счеты всю сумму.

Лука. Как?

Друг. А вот так! Что в красках рисунок, то же са­мое есть фигура в письменах, а в строении план. Но чув­ствуешь ли, что все спи головы, как рисунок, так фигура, и план, и симметрия, и размер не иное что есть, как мысли?

Лука. Кажется, что так.

Друг. Так для чего же не постигнешь, что и в прочиих тварях невидимость первенствует не только в чело­веке? То ж разуметь можно о травах и деревьях и о всем прочем. Дух все-на-все вылепливает. Дух и содержит. Но наше око пяту блюдет и на последней наружности нахо­дится, минуя силу, начало и голову. Итак, хотя бы мы одним без души телом были, то и в самое то время еще не довольно себя понимаем.

Лука. Для чего?

Друг. Для того, что, почитая в теле нашем наруж­ный прах, не поднимаемся мыслию во план, содержащий слабую сию персть. И никогда вкуса не чувствуем в сло­вах сих божиих, ползущее по земле наше понятие к по­знанию истинного нашего тела возвышающих, а именно: «Не бойся, Иаков! Се на руках моих написал стены твои...» Но поступим повыше.

Клеопа. Мы выше поступать еще не хотим, а

79

сомнение имеем. И желаем хорошенько узнать то, что на­зываешь истинным телом. Нам дивно, что...

Друг. Что такое дивно? Не бог ли все содержит? Не сам ли глава и все во всем? Не он ли истина в пустоше, истинное и главное основание в ничтожном прахе нашем? И как сомневаешься о точном, вечном и новом теле? Не думаешь ли сыскать что ни есть такое, в чем бы бог не правительствовал за главу и вместо начала? Но может ли что бытие свое, кроме его, иметь? Не он ли бытие всему? Он в дереве истинное дерево, в траве трава, в музыке музыка, в доме дом, в теле нашем перстном новое есть тело и точность или глава его. Он всячина есть во всем, потому что истина есть господня; господь же, дух и бог — все одно есть. Он един дивное во всем и новое во всем делает сам собою, и истина его во всем вовеки пребывает; прочая же вся крайняя наружность не иное что, токмо тень его, и пята его, и подножие его, и обветшающая риза... Но «мудрого очи — во главе его, очи же безум­ных — на концах земли».

Разговор 3-и о том же: Знай себя

Лица: Клеопа, Филон, Друг

Клеопа: Ах! Перестань, пожалуй. Не сомневайся. Он человек добрый и ничьею не гнушается дружбою. Мне твое доброе сердце известно, а он ничего, кроме сего, не ищет.

Филон. Я знаю многих ученых. Они горды. Не хо­тят и говорить с поселянином.

Клеопа. Пожалуй же, поверь. Друг. О чем у вас спор?

Клеопа. Ба! А мы нарочно к тебе... Вот мой това­рищ. Пожалуйста, не погневайся.

Друг. За что? «Человек зрит на лицо, а бог зрит на сердце». А Лука где?

Клеопа. Не может понять твоих речей. Он приле­пился к Сомнасу при вчерашнем разговоре, а нам твои новинки милы.

Друг. О чем была речь?

Клеопа. Помнишь ли, Филон?

Φ и л о и. Помню. Была речь о бездне.

Клеопа. А-а! Вот слова: «И тьма вверху бездны».

80

Филон. Потом спор был о каких-то старых и новых мехах и о вине.

Клеопа. Один спорил, что бездною называется не­бо, на котором плавают планеты, а господин Навал кри­чал, что точная бездна есть океан великий; иной клялся, что через то значится жена; иной толковал учение и проч. и проч.

Друг. Если хотим измерить небо, землю и моря, дол­жны, во-первых, измерить самих себя с Павлом соб­ственною нашею мерою. А если нашей, внутри нас, меры не сыщем, то чем измерить можем? А не измерив себя прежде, что пользы знать меру в прочих тварях? Да и можно ли? Может ли слеп в доме своем быть прозорли­вым на рынке? Может ли сыскать меру, не уразумев, что то есть мера? Может ли мерить, не видя земли? Может ли видеть, не видя головы ее? Может ли усмотреть голову и силу ее, не сыскав и не уразумев своей в самом себе? Голова головою и сила понимается силою 14.

Клеопа. Не можно ли поговорить проще?

Друг. Измерить и узнать меру есть одно. Если бы ты долготу и широту церкви измерил саженем или верев­кою, как тебе кажется, узнал ли бы ты меру ее?

Клеопа. Не думаю. Я бы узнал одно только про­странство материалов ее, а точную ее меру, содержа­щую материалы, в то время узнаю, когда понимаю план ее.

Друг. Так посему, хотя бы ты все Коперниканские миры перемерил, не узнав плана их, который всю вне­шность содержит, то бы ничего из того не было.

Клеопа. Думаю, что как внешность есть пустота, так и мера ее.

Друг. Но кто может узнать план в земных и небес­ных пространных материалах, прилепившихся к вечной своей симметрии, если его прежде не мог усмотреть в ничтожной плоти своей? Сим планом все-на-все создано или слеплено, и ничто держаться не может без него. Он всему материалу цепь и веревка. Он-то есть рука десная, перст, содержащий всю персть, и пядь божия, всю тлень измерившая, и самый ничтожный наш состав. Слово бо­жие, советы и мысли его — сей есть план, по всему мате­риалу во Вселенной нечувствительно простершийся, все содержащий и исполняющий. Сия есть глубина богатства и премудрости его. И что может обширнее разлиться, как

80

мысли? О сердце, бездна всех вод и небес ширшая?.. Сколь ты глубока! Все объемлешь и содержишь, а тебя ничто не вмещает.

Клеопа. Правду сказать, помню слово Иеремиино сие: «Глубоко сердце человека, паче всех, и человек есть...»

Друг. Вот сей же то человек содержит все! Он-то утверждает плотские твои руки и ноги. Он голова и сила очей твоих и ушей. А если ему верить можешь, «не отемнеют очи твои и не истлеют уста твои во веки веков».

Клеопа. Верую и понуждаю сердце мое в послу­шание веры. Но не можно ли хотя маленько меня подкре­пить? Прошу не гневаться. Чем выше в понятие невиди­мости взойду, тем крепче будет вера моя.

Друг. Праведно требуешь, для того что бог от нас ни молитв, ни жертв принять не может, если мы его не узнали. Люби его и приближайся к нему всегда, сердцем и познанием приближайся, не внешними ногами и уста­ми. Сердце твое есть голова внешностей твоих. А когда голова, то сам ты есть твое сердце. Но если не прибли­зишься и не сопряжешься с тем, кто есть твоей голове головою, то останешься мертвою тенью и трупом. Если есть тело над твоим телом, тогда есть и голова над голо­вою и выше старого новое сердце. Ах, не стыдно ли нам и не жалко ли, что бог суда себе от нас просит, да и не получает?

Клеопа. Возможно ли? Как так?

Друг. Соперники его — идолы и кумиры. Сих-то, си­дя на суде, оправдаем.

Клеопа. Ужасная обида! И ее не понимаю.

Друг. Не понимаешь? Вот сам сей же час будешь судиею против него.

Клеопа. Боюсь. Но пожалуй, подкрепи мне мое не­верие о бессмертном теле. Любы мне твои слова сии: «Не отемнеют очи твои...»

Друг. Ну, скажи мне: если бы твое внешнее тело или скотское через 1000 лет невредимо было, любил бы ты плоть свою?

Клеопа. Сему статься нельзя. А если бы можно, нельзя не любить.

Друг. Знай же, что ты себя самого нимало еще не узнал.

Клеопа. По крайней мере знаю, что тело мое на

81

вечном плане основано. И верую сим обещаниям божиим: «Се на руках моих написал стены твои...»

Друг. Если бы ты в строении какого-то дома план узнал в силу стен его, довольно ли то к познанию совер­шенного оного дома?

Клеопа. Не думаю. Надобно, кажется, еще знать и то, для которых советов или дел тот дом построен — бесам ли в нем жертву приносят или невидимому богу, разбойническое ли жилище или ангельское селение?

Друг. И мне кажется, что не довольно понимаешь, например, сосуд глиняный, если разумеешь одну его фи­гуру, на грязи изображенную, а не знаешь, чистым ли или нечистым наполнен ликером или питием.

Клеопа. Теперь понимаю, что тело мое есть точно то, что стены храма, или то, что в сосуде череп. А сердце и мысли мои то, что во храме жертвоприношение, или то, что в сосуде вода. И как стены дешевле жертв, потому что они для жертв — не жертвы для стен и череп для воды — не вода для сосуда, так и душа моя, мысли и сер­дце есть лучшее моего тела.

Друг. Но скажи мне: если бы те стены прекрасные развалилися, погибли ли бы они? Пропал бы тот сосуд, если б его череп фигурный расшибся?

Клеопа. Тьфу! Сие и младенец разумеет. Конечно, он не целый, если...

Друг. Не радуйся ж, мой Израиль, и не веселися. Заблудил ты от господа бога твоего. Не слыхал ли ты от пророков никогда, что бог суд имеет со соперником сво­им — землею?

Клеопа. Да кто может его судить?

Друг. Уже ты дал суд твой на него, уничтожив сто­рону его.

Клеопа. Коим образом?

Друг. Кто неправедного оправдал, без сомнения, оби­дел невинного. А оправдать обоих никак нельзя. Таков-то судия был, каков ты, Ефрем, которого некто из пророков называет голубом безумным, лишенным сердца 15. Да и не дивно, потому что по сказке того же пророка, наподобие печи, огпем разожженной, столь все судии страстью к ви­димости разгорелись, что все паставники с землею слеглись, и не было ни одного, который бы был приятель богу.

81

Клеопа. Умилосердись. Скажи, какой я суд произ­нес против бога?

Друг. Так! Ты, влюбясь в землю, отдал ей судом твоим то, что единственно богу принадлежит.

Клеопа. Не понимаю.

Друг. Слушай! Голубь темноокпй! Не божия ли есть сила? И не господня ли крепость?

Клеопа. Да кто ж о сем спорит?

Друг. Как же ты дерзнул сказать, что при разбитии черепа сосуд пропал? Смеешь ли сосуд утвердить на пра­хе, а не в боге? Какая твердость быть может в том, что всеминутно подвержено развалинам и переменам? Не бо­жий ли невидимый перст содержит в стенах прах? Не он ли голова в стенах? Не стена ли вечна, если главное нача­ло ее вечное? Как же ты посмел, уничтожив голову, воз­величить хвост, присудив тлению безвредность, праху — твердость, кумиру — божество, тьме — свет, смерти — жизнь? Вот нечестивый на бога суд и совет! Вот лукавое лукавого змия око, любящее пяту, а не главу Христа Иисуса! «Он есть всяческое во всем...» Не ты ли сказал, что нельзя не любить тленного тела, если б оно чрез ты­сячу лет невредимо было? И как можешь сказать, что ты по крайней мере узнал твое тело? Да и к чему хвалишься божиими сими милостивыми словами: «Се на руках моих написал стены твои, и предо мною всегда»? Может ли тлень стоять всегда, то есть вечно? Может ли недостойное честным быть, а тьма светом и зло добром? Не все ли одно — увериться праху ног твоих и положиться на се­ребряного кумира? Все то идол, что видимое. Все то бес­честное, что тленное. Все то тьма и смерть, что преходя­щее... Смотри на землянность плоти твоей. Веришь ли, что в сем твоем прахе зарыто сокровище, то есть таится в нем невидимость и перст божий, прах твой сей и всю твою персть сию содержащий?

Клеопа. Верую.

Друг. Веруешь ли, что он есть голова и первоначаль­ное основание и вечный план твоей плоти? Клеопа. Верую.

Друг. Ах! Когда бы ты верил, никогда бы ты не говорил, что тело твое пропадает при рассыпании праха твоего. Видишь одно скотское в тебе тело. Не видишь тела духовного. Не имеешь жезла и духа к двойному раз­делению. Не чувствуешь вкуса в тех божиих словах: «Ес­ли

138

выведешь честное от недостойного, как уста мои бу­дешь...»

Клеопа. Непонятно мне то, каким образом прису­дил я кумиру божество, а жизнь тому, что мертвое. Слы­хал я, что погибший есть таг, кто называет свет тьмою, а горькое сладким.

Друг, Не удивляйся, душа моя! Все мы любопрахи. Кто только влюбился в видимость плоти своей, не может не гоняться за видимостью во всем небесном и земном пространстве. Но для чего он ее любит? Не для того ли, что усматривает в ней светлость и приятность, жизнь, красу и силу?

Клеопа. Конечно, для того.

Друг. Так не все ж ли одно — почитать идола за живое и присудить ему жизнь, а ему умереть должно. Мне кажется то же: почитать горькое сладким и дать суд в том, что медовая сладость принадлежит желчи. Но мож­но ли желчи сладость присудить без обиды меду? Вот каким образом все собираемся на господа и на Христа его! Он кричит: «Моя крепость и сила! Во мне путь, исти­на и живот!» А мы судим, что все сие принадлежит вне­шней плоти и плотской внешности. И сей суд наш не­сменно подтверждаем таковым же житием нашим пред людьми.

Клеопа. Вижу теперь вину свою. И ужасно удивля­юсь, что за тьма наши очи покрыла? Столько пророки вопиют: «Дух, дух! Бог, бог!» Всякая внешность есть трава, тень, ничто, а мы ропщем, тужим, когда плоть на­ша увядает, слабеет и прах переходит к праху. Можно ли сыскать упрямейшую и наижесточайшую несчастливость?

Друг. Сему и я часто дивлюся. Теперь, думаю, пони­маешь, что то за суд, которого от нас столь ревностно и единственно требует бог через пророков. И как можем дать добрый суд меньшим нашим братьям, обидев перво­родного брата — Христа Иисуса? Он первый сирота, что все его оставили; он первый нищий, что все от него отня­ли. Все за тьмою, оставив свет, пошли, побежали.

Клеопа. Но откуда в нас проклятое сие семя рож­дается? Если земля проклята, тогда и любовь к ней.

Друг. Хорошо мысли называешь семенем. Семя есть начало плодов. А совет в сердце — голова наших дел. Но понеже сердце наше есть точный человек, то и видно, кого премудрость божия называет семенем и чадами

83

змииными. Сии люди любят землю, а она есть пята и подножие и тень. По сей-то причине ничем они не сыты. Блажен, если в чьем сердце проклятая спя голова раз­давлена. Она-то нас выводит в горести, а нам во мнимые сладости. Но откуда сей змий в сердце зарождается? Ты ли спрашиваешь?

Клеопа. Хочу знать.

Друг. Откуда злое семя на грядках огородных? Пол­но везде всяких советов. Не убережешься, чтобы не роди­лось. Но что делать? Сын! Храни сердце твое! Стань на страже с Аввакумом16. Знай себя. Смотри себя. Будь в доме твоем. Береги себя. Слышь! Береги сердце.

Клеопа. Да как себя беречь?

Друг. Так, как ниву. Выпленяй или искореняй и вырывай всякий совет лукавый, все злое семя змпино.

Клеопа. Что есть совет лукавый и семя змиино?

Друг. Любить и оправдать во всяком деле пустую внешность или пяту.

Клеопа. Скажи проще.

Друг. Не верь, что рука твоя согниет, а верь, что она вечна в боге. Одна тень ее гибнет. Истинная же рука и истина есть вечна, потому что невидима, а невидима потому, что вечна.

Клеопа. Сии мысли чудные.

Друг. Конечно, новые. Если же содержание твоей руки присудишь плотской тлени, тогда будешь старым мехом, надутым бездною мыслей, непросвещенных по-толь, поколь возможешь сказать: «Бог, повелевший из тьмы свету воссиять, воссиял в сердцах наших...» А сие сделается при сотворении нового неба и земли. «Се я но­вое творю!» — говорит господь (Исайя).

Разговор 4-и о том же: Знай себя

Лица: Лука, Клеопа, Филон, Друг

Лука. Посему весьма не малое дело: узнать себя.

Друг. Один труд в обоих сих — познать себя и ура­зуметь бога, познать и уразуметь точного человека, весь труд и обман его от его тени, на которой все останавлива­емся. А ведь истинный человек и бог есть то же. И ни­когда еще не бывала видимость истиною, а истипа види­мостью; но всегда во всем тайная есть и невидимая исти­

83

на, потому что она есть господня. А господь и дух, плоти и костей не имущий, и бог — все то одно. Ведь ты слышал речи истинного человека. Если-де не узнаешь себя, о до­брая жена, тогда паси козлы твои возле шалашей пасту­шеских. Я-де тебе не муж, не пастырь и не господин. Не видишь меня потому, что себя не знаешь. Пойди из моих очей и не являйся! Да и не можешь быть передо мною, поколь хорошо себя не уразумеешь. Кто себя не знает, тот один может запеть: «Господь пасет меня...»

Клеопа. А мы из последнего разговора имеем неко­торые сомнения.

Друг. Когда речь идет о важном деле, то и не дивно. Но что за сомнения?

Клеопа. Первое: ты говорил, что человек, влюбив­шийся в видимую плоть, для того везде гонится за види­мостью, понеже усматривает в ней светлость и прият­ность, жизнь, красу и силу.

Друг. А вы как думаете?

Клеопа. Нам кажется для того, что не может ве­рить о пребывании невидимости и думает, что одно толь­ко то бытие свое имеет, что плотскими руками ощупать может и что в тленных его очах мечтается. Впрочем, он и сам понять может и совершенно знает, что все то прехо­дит, что он любит. Посему-то он и плачет, когда оно его оставляет, рассуждая, что уже оно совсем пропало, подо­бно как младенец рыдает о разбитом орехе, не понимая, что орешная сущая иста состоит не в корке его, но в зер­не, под коркою сокровенном, от которого и сама корка зависит.

Друг. Сия есть самая правда, что был бы весьма глуп земледел, если бы тужил о том, что на его ниве начало пшеничное стебло в месяце августе сохнуть и дряхлеть, не рассуждая, что в маленьком закрытом зер­не скрылась и новая солома, весною наружу выходящая, а вечное и истинное свое пребывание в зерне невидимо закрывшая. Но не все же ли то одно— причитать соломе силу ее и существо, а не главе ее или зерну и не верить, ни же поминать о пребывании зерна? Для того-то, напри­мер, судия присудил двоюродному брату власть и силу в наследии, понеже уверен, что родного наследника в живых нет. И сей-то есть тот нечестивый суд, о котором в последнем разговоре и шла меж нами речь.

84

Клеопа. Другое сомнение. Я сказал ведь так: по­мню слово Иеремишю сие: «Глубоко сердце человека, па­че всех, и оно-то истинный человек есть...» А ты к сим словам присовокупил следующее: «Вот сей же то человек и содержит все» и прочее.

Друг. Так в чем же сомневаешься?

Клеопа. Я без сомнения понимаю, что все внешние наши члены закрытое существо свое в сердце имеют так, как пшеничная солома содержится в своем зерне. Она, иссохши и издряхлевши, то закрывается при согнитии в зерне, то опять наружу в зелености выходит и не уми­рает, но обновляется и будто переменяет одеяние. Но по­неже на всех без исключения людях видим внешние чле­ны, которые свидетельствуют и о зерне своем, то есть, что всяк из них имеет и сердце, которое (как пророк божий учит) точный есть человек и истинный, а сие есть вели­кое дело, так что се будет? Всем ли быть истинным чело­веком? И какая разница меж добрым мужем и злым?

Друг. Не так! Отведи мысли твои на время от чело­века и посмотри на прочую природу. Не всякий орех и не всякая солома с зерном.

Клеопа. Ужасное зрелище!

Друг. Не бойся! Знаю. Ты, осмотрясь на людей, ужаснулся. Но ведь видишь, что сие в природе не новое. Довольно сего водится в земляных плодах и в древесных. Но нигде больше не бывает, как в людях. Весьма тот редок, кто сохранил сердце свое или, как вообще говорят, спас душу свою. А так научил нас Иеремия, и ему веру­ем, что истинный человек есть сердце в человеке, глубо­кое же сердце и одному только богу познаваемое не иное что есть, как мыслей наших неограниченная бездна, про­сто сказать, душа, то есть истое существо, и сущая иста, и самая эссенция (как говорят), и зерно наше, и сила, в которой единственно состоит [сродная] жизнь и живот наш, а без нее мертвая тень мы, то и видно, сколь несрав­ненная тщета потерять себя Самого, хотя бы кто завладел всеми Коперниковыми мирами. Но никогда бы сего не было, если бы старались люди уразуметь, что значит че­ловек и быть человеком, то есть если бы самих себя узнали.

Клеопа. Ах! Не могу сего понять, потому что у каждого свои мысли и неограниченные стремления, как молния, в безмерные расстояния раскидаются, ни одним

85

пространством не вмещаемые и никаким временем не усыпаемые, одному только богу известные...

Друг. Перестапь! Не так оно есть. Правда, что труд­но изъяснить, что злые люди сердце свое, то есть самих себя потеряли. И хотя между нами в первом разговоре сказано, что кто себя не узнал, тот тем самым потерялся, однако ж для лучшей уверенности вот тебе голос божий: «Послушайте меня, погубившие сердце, сущие далече от правды».

Клеопа. Ах, мы сему веруем. Но как они потеряли? Ведь и у них мысли также плодятся и разливаются. Чего они себе не воображают? Чего не обнимают? Целый мир их вместить не может. Ничего им не хватает. Одно за другим пожирают, глотают и не насыщаются. Так не без­донная ли бездна сердце их? Ты сказал, что сердце, мыс­ли и душа — все то одно. Как же они потерялись?

Друг. Чего достигнуть не можем, не испытываем. Понудить себя должно и дать место в сердце нашем помя­нутому божию слову. Если его благодать повеет на нас, тогда все нам простым и прямым покажется. Часто мело­чей не разумеем самых мелких. А человек есть маленький мирок, и так трудно силу его узнать, как тяжело во все­мирной машине начало сыскать; затверделое нечувствие и привыкший вкус причина есть нашей бедности. Раскла­дывай перед слепцом все, что хочешь и сколько хочешь, но все то для него пустое. Он ощупать может, а без при­косновения ничего не понимает. Сколько раз слышим о [воде и духе]?

Не по воздуху ли опираются птицы? Он твердее желе­за. Однак деревянную стену всяк скорее приметить мо­жет. А воздух почитают за пустошь. Отчего? Оттого, что не столько он приметен. Стену скорее ощупаешь. Скорее различные краски усмотришь. А воздух не столько ка-зпет, однак крепче камня и железа. А нужен столь, что вздохнуть без него нельзя. Вот в самых мелочах ошибаем­ся и слабейшее вещество за действительнейшее почитаем. Почему? Потому что стена грубее и нашим очам погуще болванеет, как уже сказано, а воздух сокровеннее, и ка­жется, будто в нем ничего силы нет, хотя корабли гонит и моря движет, деревья ломает, горы сокрушает, везде пронпцает и все съедает, сам цел пребывая. Видишь, что не такова природа есть, как ты рассуждаешь. В ней то сильнее, что непоказнее. А когда что-то уже столь закры­

85

лося, что никакими чувствами ощупать не можно, в том же то самая сила. Но если о воздухе почти увериться не можем и за ничто почитаем, будто бы его в природе не бывало, хотя он шумит, гремит, трещит и сим самым дает знать о пребывании своем, тогда как можем счесть то, что очищено от всякой вещественной грязи, утаено от всех наших чувств, освобождено от всех шумов, тре­сков и перемен, в вечном покое и в спокойной вечности блаженно пребывает? Испортив от самого начала око нашего ума, мы не можем никак проникнуть до того, что одно достойное есть нашего почтения и любви во веки веков. Пробудися ж теперь мыслию твоею! И если подул на твое сердце дух божий, тогда должен ты теперь усмот­реть то, чего ты от рождения не видал. Ты видел по сие время одну только стену, болванеющие внешности. Теперь подними очи твои, если они озарены духом исти­ны, и взгляни на нее. Ты видел одну только тьму. Те­перь уже видишь свет. Всего ты теперь по двое видишь: две воды, две земли. И вся тварь теперь у тебя на две части разделена. Ее кто тебе разделил? Бог. Разделил он тебе все на двое, чтоб ты не смешивал тьмы со светом, лжи с правдою. Но понеже ты не видел, кроме одной лжи, будто стены, закрывающие истину, для того он теперь тебе сделал новое небо, новую землю. Один он творит дивную истину. Когда усмотрел ты новым оком и истин­ным бога, тогда уже ты все в нем, как в источнике, как в зерцале, увидел то, что всегда в нем было, а ты ни­когда не видел. И что самое есть древнейшее, то для тебя, нового зрителя, новое есть, потому что тебе на сердце не всходило. А теперь будто все вновь сделано, потому что оно прежде тобою никогда не видено, а только слышано. Итак, ты теперь видишь двоих — старое и новое, явное и тайное. Но осмотрись на самого себя. Как ты прежде видел себя?

Клеопа. Я видел (признаюсь) одну явную часть в себе, а о тайной никогда и не думал. А хотя б и напомянул кто, как то часто и бывало, о тайной, однако мне казалось чудно почитать то, чего нет, за бытие и за истину. Я, например, видел у меня руки, но мне и на ум не всходило, что в сих руках закрылись другие руки.

Друг. Так ты видел в себе одну землю и прах. И ты доселе был земля и пепел. Кратко сказать, тебя не было

86

на свете, потому что земля, прах, тень и ничтожная пустошь — все то одно.

Лука. Ведь же ты из Иеремии доказал, что челове­ком находится не наружный прах, но сердце его. Как же Клеопы не было на свете? Ведь Клеопино сердце всегда при нем было и теперь есть...

Друг. Постой, постой! Как ты так скоро позабыл — двое, двое? Есть тело земляное и есть тело духовное, тай­ное, сокровенное, вечное. Так для чего же не быть двоим сердцам? Видел ты и любил болвана и идола в твоем теле, а не истинное тело, во Христе сокровенное. Ты любил сам себя, то есть прах твой, а не сокровенную божию истину в тебе, которой ты никогда не видел, не почитал ее за бытие. И понеже не мог ощупать, тогда и не верил в нее. И когда телу твоему болеть опасно довелось, в тот час впадал в отчаяние. Так что се такое? Не старый ли ты Адам, то есть старый мех с ветхим сердцем? Одна ты тень, пустошь и ничто с твоим таковым же сердцем, како­вое тело твое. Земля в землю устремилася, смерть к смерти, а пустошь люба пустоши. Душа тощая и голод­ная пепел, не хлеб истинный, поедающая и питие свое вне рая с плачем растворяющая. Слушай, что о таковых ко Исайю говорит бог: «О Исайя, знай, что пепел есть сердце их. И прельщаются, и ни один не может души своей избавить...» «Помяни сие, Иаков и Израиль, ибо раб мой есть ты...» «Се бо отнял, как облако, беззакония твои и как призрак, грехи твои. Обратися ко мне — и избавлю тебя...» Некий старинных веков живописец изобразил на стене какие-то ягоды столь живо, что голодные птички, от природы быстрый имеющие взор, однак и бились во сте­ну, почитая за истинные ягоды. Вот почему таковые серд­ца глотают и насытиться не могут! Покажи мне хоть од­ного из таких любопрахов, какой имеет удовольствие в душе своей. Любовь к тени есть мать голода, а сего отца дочь есть смерть. Каковое же таковых сердец движение? На то одно движется, чтоб беспокоиться. Видал ли ты во великих садах большие, круглые, наподобие беседок, птичьи клети?

Лука. Довелось видеть в царских садах.

Друг. Опп железпьтмп сетями обволочены. Множест­во птичек — чижей, щеглов — непрестанно внутри их колотятся, от одной стороны в другую бьются, но нигде

86

пролета не получают. Вот точное изображение сердец, о коих ты выше сказывал, что они в разные стороны, как молния, мечутся и мучатся, в стенах заключенные. Что есть столь узко и тесно, как видимость? По сей причине называется ров. Что фигуре кажется пролететь сквозь сеть на свободу духа? Но как же нам опять вылететь туда, чего за бытие не почитаем? Мы ведь давно из само­го детства напоены сим лукавым духом, засеяны сим змп-иным семенем, заняты внедрившеюся в сердце ехидною, дабы одну только грубую видимость, последнюю пяту, внешнюю тьму любить, гониться, наслаждаться всегда и во всем? Так ли? Так! Всегда и во всем... Ах! Где ты, меч Иеремиин, опустошающий землю? Меч Павлов? Меч Фп-неэсов?..17 Заблудили мы в землю, обнялись с нею. Но кто нас избавит от нее? Вылетит ли, как птица, сердце наше из сетей ее? Ах, не вылетит, потому что сердцем ее серд­це наше сделалось. А когда уже сердце наше, глава наша и мы в нее претворились, тогда какая надежда в пепле? Может ли прах, во гробе лежащий, восстать и стать и признать, что еще и невидимость есть, есть еще и дух? Не может... Для чего? Не может восстать и стать пред господом. Для чего же? Для того, что сей прах не может принять в себя сего семени. Коего? Чтоб верить, что есть сверх еще и то, чего не можем ощупать и аршином ме­рить... О семя благословенное! Начало спасения нашего! Можем тебя и принять, но будешь у нас бесплодно. Для чего? Для того, что любим внешность. Мы к ней привык­ли. И не допустим до того, чтоб могла согнить на зерне вся внешняя видимость, а осталась бы сила в нем одна невидимая, которой увериться не можем. А без сего но­вый плод быть никак не может... Так нас заправили наши учителя. «Се накормлю их полынью и напою их желчию. От пророков ибо Иерусалимских изойдет осквернение на всю землю» (Иеремия, 23).

Разговор 5-и о том же: Знай себя

Лица: те же

Филон. Отсюда-то, думаю, старинная пословица: «Столько глуп, что двопх насчитать не знает». Но и мы по сие время одно только во всем свете насчитали, затем что другого в нем ничего не видели.

87

Клеопа. Не лучше ли тебе сказать, что нам одни тень была видна. Ничего нам не было видно. Мы хватали на воде одну тень пустую. А теперь похожи на жителя глубокой Норвегии, который по шестимесячном зимнем мраке видит чуть-чуть открывающееся утро и всю тварь, начинающую несколько болванеть.

Друг. Если не будете сжимать и отворачивать очей, тогда увидите всю тварь просвещенную. Не будьте подоб­ны кроту, в землю влюбившемуся. А как только не­взначай прорылся на воздух,— ах! — сколь он ему проти­вен! Приподнимайте очи и приноравливайте оные смот­реть на того, который сказывает: «Я есть свет мира».

Все, что мы доселе видели, что такое есть? Земля, плоть, песок, полынь, желчь, смерть, тьма, злость, ад... Теперь начинает светать утро воскресения. Перестаем ви­деть то, что видели, почитая всю видимость за ничто, а устремив очи на то, что от нас было закрыто, а посему и пренебреженно. Мы доселе бесплотной невидимости не удостаивали поставить в число существа и думали, что она мечта и пустошь. Но теперь у нас, напротив того, видимость есть трава, лесть, мечта и исчезающий цвет, а вечная невидимость находится ей головою, силою, кам­нем основания и счастием нашим. Послушаем, что гово­рит нам новый и истинный человек и что обещает. «Дам тебе,— говорит,— сокровища темные, сокровенные, неви­димые открою тебе, и увидишь, как я, господь бог твой, прозывая имя твое, бог Израилев». Теперь рассуждайте: нравится ли вам переход, или будьте по-прежнему во ви­димой земле вашей, или очищайте сердце ваше для при­нятия нового духа. Кто старое сердце отбросил, тот сде­лался новым человеком. Горе сердцам затверделым...

Лука. Для того-то самого смягчить сердце и сокру­шить трудно. Закоренелое мнение похоже на младенца, возросшего во исполина. Трудно, наконец, бороться.

Друг. Но что нам воспрещает в жизни о сем рассуж­дать и разговаривать, а употребить к сему хотя закомплетное время? Новый дух вдруг, как молния, осветить сердце может, 600 тысяч вызваны были в обетованную землю пеши, но для чего два только в нее вошли?

Лука. Два. Сын Навин и Халев 18.

Друг. А вот для чего! Тьфу! Как может то быть, чего видеть нельзя? Вот какая пустошь! «Зачем,— заропта­ли, — вводит нас господь в землю сию, чтоб пасть на

88

брани? Посему, если руки и ноги потерять, что в нас бу­дет? Не хотим мы сего. Где сие водится, чтоб то было да еще сильное, то, чего не видишь?.. Дай нам вернуться в на­шу старую землю. Не нравится нам тот, кто в пустошь вы­водит... Слышите ли вы мысли сих староверцев? Вот шесть­сот тысяч дураков! Представьте себе ветхие кади, сквер­ным занятые квасом. Можно ли этаким скотам что-ли­бо внушить? По их мнению, нельзя бытия своего богу иметь, если он захочет чист быть от всякой видимости. Если того нет, чего не видят, так бога давно не стало. Вода пререкания! Семя змиино! Сердце неверное! Совет лукав! Не сие ли есть не исповедаться господу и не при­зывать имени его? Не таково было в сердце семя двопх тех благополучных наследников. «И дал господь Халеву кре­пость. И даже до старости пребывал у него, найти ему на высоту земли. И семя его одержал в наследие; ибо да видят все сыновья Израилевы, какое добро ходить вслед господа». «Все же разгневавшиеся не увидят ее,— гово­рит господь. — Раб же мой Халев, ибо был дух мой в нем, и следовал мне, введу его в землю, в которую ходил там, и семя его наследит ее».

Клеопа. Посему вся сила в боге, а не во внешней видимости.

Друг. А что ж есть идолопоклонство, если не в том, чтоб приписывать силу истуканам? Не хочешь рук неви­димых. Видно, что видимости воздаешь силу и почтение твое. Но долго ли сия твоя видимость пребудет? На что ты положился? Что есть видимая плоть, если не смерть? И на ней-то ты основал сердце твое и любовь? Всякая внешность есть мимо протекающая река. Не на льду ли ты воткнул кущу твою и поставил шалаш твой? Пожа­луйста, перенеси его на твердость; перенеси его во дво­ры господни; воткни на новой земле. А иначе что твоя за радость? Какой покой? Не всегда ли опасаешься, что ког­да-либо лед, однак, растает. Когда-либо смертное тело оставлять надобно. О беднейшие, почитающие тело свое тленное и не верующие новому! Таковые-то «возволнуют-ся и почить не возмогут. Не радоваться нечестивым»,— говорит господь бог.

Филон. Что есть нечестивый?

Друг. Тление почитающий.

Филон. Как?

Друг. Так почитающий, что если отнять у него тле­

88

ние, тогда думает, что ему без него никак бытия своего иметь невозможно. Не великое ли сие почтение для праха?

Филон. Кажется, что весьма не малое, ибо таким образом боготворит он свои пепел, приписывая ему жизни своей действительность.

Друг. Так теперь, думаю, постигаешь сии слова: «Я господь бог! Сие мое (не чужое) есть имя. Славы моей иному не дам, не добродетелей моих истуканам». То, что мы назвали действительностью, называется тут доброде­телью, то есть силою и крепостью, которую бог за свое преимущество от всей тленности так отнял и себе присво­ил, что ужасно злится, если кто дерзнет ее хотя мало уделить твари или кумирам, с которыми он от начала века всегда ревностную тяжбу имеет. Мы все его в сем ужасно обижаем, всегда и везде.

Филон. Как?

Друг. А вот так! Весь мир состоит из двоих натур: одна видимая, другая невидимая. Видимая называется тварь, а невидимая — бог. Сия невидимая натура, или бог, всю тварь проницает и содержит, везде и всегда был, есть и будет. Как же ему не досадно, если мы, смотря на перемену тленной натуры, пугаемся? А сим самым при­писываем ей важность в жертву, чего сделать нельзя, не отняв ее от бога, который всю важность, и силу, и бытие, и имя, и все-на-все исполнение себе только одному полно и без причастников приусвоил. Разжуй, если он бытие и всему исполнение, тогда как можешь что твое потерять? Что у тебя есть, он тебе все то есть. Ничто твое не пропа­дает потому, что бог порчи не знает. Одна для тебя оста­ется школа веры, или, как Давид говорит, поучение веч­ности. Потерпи в нем немножко, поколь староверное твое пепельное сердце несколько от сегосветных очистится душков.

Разговор 6-и о том же: Знай себя

Лица: те же

Друг. Земля! Земля! Земля! Слушай слово господне! Φ и л он. Не слышу. Друг. Для чего?

Лука. Кто может взойти на небо, разве сошедший с небес? Кто может слышать слово божие, если не будет

89

бог в нем? Свет видится тогда, когда свет в очах есть. Чрез стену пролазит тогда, когда бог вождем есть. Но когда сила в оке опорочена, лучше сказать, когда сила от ока отступила и селения своего на веществе его не имеет, в то время никоего око различия меж тьмою и светом не находит.

Клеопа. Но не может ли бог мертвого живым, а видимого невидимым сделать? Ей! Есть время и теперь воскреснуть. Может искра божия упасть на темную без­дну сердца нашего и вдруг озарить. Уверуем только, что бог есть во плоти человеческой. Есть подлинно он во пло­ти видимой нашей не веществен во вещественной, вечный в тленной, один в каждом из нас и цел во всяком, бог во плоти и плоть в боге, но не плоть богом, ни же бог плотию. Ах, зерно горчичное! Вера! Страх и любовь божия! Зерно правды и царствия его! Чувствую, что тайно пада­ешь на земное мое сердце, как дождь на руно. О дабы не поклевали тебя воздушные птицы!

Филон. Вспомним теперь с Давидом вечные лета и поучимся в них.

Клеопа. Кому или чему поучиться?

Филон. Вечности поучимся... Кому подобен истин­ный человек, господь наш, во плоти?

Друг. Подобен доброму и полному колосу пшеничному. Рассуди теперь: стебло ли с ветвями? Постой! Не то колос. Колос все заключает в себе. Ость ли на колосе, она ли есть колос? На колосе ость, правда, и в колосе ость, но не колосом ость, не она есть колос. Что ж есть колос? Колос есть самая сила, в которой стебло со своими ветвя­ми и ость с половою заключается. Не в зерне ли все сие закрылось, и не весною ли выходит все сие, переменив зеленую вместо желтой и ветхой одежды? Не невидима ли сила зерна?

Так. Оно в то время действует, когда вся внешность уже на нем согнила, дабы не приписал кто нового плододействия мертвой и нечувственной земле, то есть гнию­щей внешности, но вся бы слава отдана была невидимому богу, тайною своею десницею все действующему, дабы он один во всем был глава, а вся внешность пятою и хвостом.

Филон. Теперь мне в колосе показывается то, что по сие время не было видно.

89

Клеопа. Лучше скажи, что ты в нем, один хвост видел.

Друг. Пускай же сия в колосе новость называется рост. Господь бог прирастил его нам.

Лука. Но как мы с поля перешли в сад, взгляните, чем нас приветствует в беседке сей человек.

Филон. Сию икону написал мой друг живописец.

Клеопа. Куда мне нравится! Из-за черного облака луч касается головы его. Но что за слова в луче? Они вместе с лучом с высоты снисходят в облитую светом го­лову его. Прочитай, Лука! Ты из числа книгочиев...

Лука. Образ пророка Исайи. В луче написаны спи слова: «Возопий...»

Клеопа. Но что за слова из уст его исходят?

Лука. Знаю те слова: «Всяка плоть — сено, и всяка слава человека как цвет травный...»

Филон. А что ж написано на бумажке, которая в его руках?

Лука. Знаю: «Слово же бога нашего пребывает во­веки».

Друг. Видите ли исписанную бумажку?

Клеопа. Мы двое с Филоном столько уже лет около одного земледельства упражняемся, а колос недавно усмотрели. Что же касается бумажек, да еще пророчиих, спрашивай Луку — его то дело.

[Лука]. Ты видишь в руках пророчиих бумажку. Но знай, что видишь дело весьма малое и весьма великое. Сей блаженный старик легко держит в правой руке то дело, в коем всегда везде все содержится. Рассуди, что сам откровения светом озаренный старец в его состоит руке; носимым носится и держится у себя держимым. Смотрел ты на колос? Посмотри теперь на человека и узнай его. Видел ты в колосе зерно, а теперь взгляни на семя Авраамово да тут же и на твое. Видел ты в колосе солому с половою? Посмотри ж и на траву тленной твоей плоти с пустым доселе цветом пепельных твоих рассужде­ний. Усмотрел ты в колосе то, чего прежде не видывал? Теперь узнавай в человеке то, что для тебя видно не бы­ло. Видя колос, не видел его и не знал человека, зная его. Но что показалось тебе в колосе напоследок, то не было от плоти, по от бога.

Подними ж от земли мысли твои и уразумей человека, в себе от бога рожденного, а не сотворенного в последнее жития время. Усмотрел ты в колосе новый рост столь сильный, что для всей соломы с половою сделался он головою и убежищем. Познай же в себе нового Иосифа (значит, приращение), нового пастыря, отца и кормителя нашего. В пшеничном зерне приметил ты легонькую вне­шность, в которой закрылась тайная действительность не­видимого бога.

Взгляни же теперь на глагол божий, пророчею бумаж­кою, как легоньким облаком, прикрытый. Силу зерна умным ты оком увидел. Открой же око веры и увидишь в себе тоже силу божию, десницу божию, закон божий, глагол божий, слово божие, царство и власть божию, тай­ную, невидимую, а узнав сына, узнаешь и отца его. Дрях­лая на колосе солома не боится гибели. Она как из зерна вышла, так опять в зерне закроется, которое хотя по вне­шней кожице согниет, но сила его вечна. Чего ж ты тре­пещешь, трава и плоть? Дерзай! Не бойся! Ты уже ви­дишь в себе десницу божию, которая тебя так же бере­жет, как пшеничную солому. Или не веришь? Если так, тогда бойся. Нет надежды. Вся плоть гибнет. Где деваться? Беги ж с Давидом в дом господен или с Иеремиею в его ж дворы. Раскрой же сердце твое для приня­тия веры и для объятия того человека, который отцу свое­му вместо десницы и вместо силы его есть во веки веков. Слушай, что отец его через него ж самого и в нем и к нам говорит. Слушай же: «Положу слова мои в уста твои и под сенью руки моей покрою тебя...» А какою рукою? «Ею же поставил небо и основал землю». Слышишь ли? Сколь сильное зерно в тебе! Небо сие видимое и земля в нем закрывается. И тебе ли сие семя сберечь не сильно будет? Ах, пожалуй, будь уверен, что и самый нечувст­венный головы твоей волос, наличность одну свою поте­рявши, в нем без всякого вреда закроется, сохранится, ублажится. Скажи с Павлом: «Знаю человека». Нашел я человека. Обрел мессию, не плотского кумира, но истин­ного божиего во плоти моей человека. Насилу я нашел его, в траве и тени моей, в остаток дней моих. Семя бла­гословенное! Спасение всей наличности моей! Свет откро­вения слепому языку! Доселе был я во тьме и в грязи я был, то есть сердце мое, ел и насыщался землею. А те­перь от уз ее меня отпускаешь, убив семя ее во мне, пустую пяту наблюдающее. А вместо него вовеки ты во мне воцарился, открыв мне небо новое и тебя, сидящего

91

на месте десницы отца небесного. Будь же мне теперь мир в силе твоей и спокойствие! Будь мне теперь суббота благословенная! Вынесли меня крылья голубиные из зем­ных бездн, и почию. Чего ж больше скорбеть тебе, душа моя? Зачем тебе теперь беспокоить меня? Познала ты уже в себе человека, и сила его бесконечна. Уповай же на него, если узнала его. И точно знаешь его. Он муж твой. Он глава твоя в тебе под видом твоей плоти и крови. Спасение лица всего твоего и бог твой.

Разговор 7-и. Об истинном человеке или о воскресении

Беседующие персоны: старец И а м в а, Антон, Квадрат, Друг и прочие

Друг. Слушай, Памва! Куда долго учишься!.. Уже ли ты научился Давидовому псалму?

Памва. Да, я только один псалом умею. Друг. Один? Памва. Одним-один... Друг. Какой псалом?

Памва. А вот он: «Сказал сохраню пути мои!..» А больше мне не надобно. Я уж устам моим сыскал за­твор и заложил.

Антон. Самая правда. Язык все тело обращает и всему голова есть.

Квадрат. Ах, Памва! Блажен ты, если не согреша­ешь языком твоим. Сколь горячо сего от бога себе просят Давид и Сирахов сын.

Лука. А прежде о чем ты говорил, Памва? Ведь ты и прежде имел язык.

Памва. Я уже древнему моему языку наложил пе­чать.

Антон. А кто тебе его запечатал?

Памва. Кто может запереть бездну, кроме бога?

Лука. Не худо называешь язык бездною, потому что и Давид языку льстивому дает имя потопных слов: потоп и бездна — все одно.

Квадрат. Я слыхал, что и разум премудрого пото­пом у Сирахова сына называется.

Друг. Речь какая-либо не иное что есть, как река, а язык есть источник ее. Но если уже тебя, Памва,

91

господь от языка непреподобного избавил, тогда видно, что вместо льстивого дарил тебе язык Давидов, весь день правде божией поучающийся, силу его всему роду гря­дущему возвещающий.

Квадрат. Самая правда. Кто может говорить о белости, чтобы ему не была знакома черность? Один вкус чувствует горькое и сладкое. Если кому открыл господь узнать язык льстивый, таков вдруг узнать может правед­ные уста, поучающиеся премудрости.

Антон. Что такое? Вы насказали чудное. Разве не разумеет и старого языка тот, кто не знает нового?

Памва. Без сомнения. В то время покажется старое, когда уразумеешь новое. Где ты видал, чтобы кто разумел тьму, не видав никогда света? Может ли крот, скажи, пожалуйста, сказать тебе, где день, а где ночь?

Антон. Если крот не может, тогда может сказать человек.

Памва. Может ли слепой усмотреть и тебе показать на портрете краску белую? Антон. Не может. Памва. Зачем?

Антон. Затем, что он не видел и не знает черной. А если бы он хоть одну из противных меж собою красок мог разуметь, в то же мгновение мог бы понять и другую.

Памва. Вот так же и тут. Тот понимает юность, кто разумеет старость.

Антон. Довольно надивиться не могу, если всяк че­ловек так родится, что не может и сего понять, что такое есть старость и юность, если не будет другой раз свыше рожден.

Памва. Свет открывает все то, что нам во тьме не­сколько болванело. Так и бог один всю нам истину осве­щает. В то время усматриваем пустую мечту, усмотрев истину и уразумев юность, понимаем старость. Земляной человек думает про себя, что понимает будто. Но мало ли младенец видит в потемках, а того не бывало? Но восси­явший свет все привидение уничтожает. Не всякому ли знакомы спи слова: время, жизнь, смерть, любовь, мысль, душа, страсть, совесть, благодать, вечность? Нам кажется, что разумеем. Но если кого о изъяснении спросить, тогда всяк задумается. Кто может объяснить, что значит время, если не проникнет в божественную высоту? Время, жизнь и все прочее в боге содержится. Кто ж может разуметь

92

что-либо со всех видимых и невидимых тварей, не разу­мея того, кто всему глава и основание? Начало премуд­рости — разуметь господа. Если кто не знает господа, по­добен узникам, поверженным в темницу. Таков что может понять во тьме? Главнейший и начальнейший премуд­рости пункт есть знание о боге. Не вижу его, но знаю и верую, что он есть. А если верую, тогда и боюсь; боюсь, чтоб не разгневать его; ищу, что такое благоугодно ему. Вот любовь! Знание божие, вера, страх и любление госпо­да — одна-то есть цепь. Знание во вере, вера в страхе, страх в любви, любовь в исполнении заповедей, а соблю­дение заповедей в любви к ближнему, любовь же не зави­дует и прочее.

Итак, если хочешь что-либо познать и уразуметь, дол­жно прежде взойти на гору ведения божия. Там-то ты, просвещен тайными божества лучами, уразумеешь, что захочешь, не только юность орлюю, обветшающую ста­рости ризу, но и ветхое из ветхих и небеса небес. Но кто нас выведет из преисподнего рова? Кто возведет на гору господпю? Где ты, свет наш, Иисус Христос? Ты один говоришь истину в сердце твоем. Слово твое истина есть. Евангелие твое есть зажженный фонарь, а ты в нем сам свет. Вот единственное средство к избежанию обмана и тьмы незнания. Вот дом Давидов, в котором судейский престол всякую ложь решит и режет. О чем ты, Антон, знать хочешь? Ищи в сих возлюбленных селениях. Если не сыщешь входа в один чертог, постучи в другой, в десятый, в сотый, в тысячный, в десятитысячный... Сей божий дом снаружи кажется скотскою пещерою, но внутри дева ро­дит того, которого ангелы поют непрестанно. В сравнении сей премудрости все мудрости света не иное что суть, как рабские ухищрения. В сей дом воровским образом не вхо­ди. Ищи дверей и стучи, поколь не отворят. Не достоин будешь входа, если что в свете предпочтешь божией сей горе. Не впускают здесь никого с одною половиною серд­ца. А если насильно продерешься, в горшую тьму выбро­шен будешь.

Сколь горел Давид любовью к сему дому! Желал и истаивал от желания дворов господних. Знал он, что ни­коим образом нельзя выбраться из началородной безумия человеческого тьмы, разве через сии ворота. Знал он, что все заблудились от самого материпского чрева. И хотя говорили: «Се дверь! Вот путь!» — однак все лгали. Знал

92

он, что никакая птица и никакая мудрость человеческая, сколь она быстра, не в силе вынести его из пропасти, кроме сей чистой голубицы. Для того из нетерпеливости кричит: «Кто даст мне крылья?» Да чтобы они таковы были, каковы имеет спя голубица, то есть посребрены, а между связью крыльев блистало бы золото. А если не так, то не надобно для меня никаких летаний, сколь они ни быстропарны. Сею-то нескверною голубкою он столь усладился, столь ею пленился, что, как Магдалина при гробе, всегда сидел у окошка своей возлюбленной. Просил и докучал, чтоб отворила для него дверь, чтоб окончила его страдания, чтоб разбила мглу и мятеж внутренний, называю ее всею своею утехою. «Встань, — говорит с пла­чем, — слава моя, встань ты, сладчайшая моя десятиструнная, псалтырь и гусли сладкозвонные! Если ты только встанешь, то я и сам тотчас встану, а встану рано, поднимуся на свет. Долго ли мне во тьме жить? а» Когда приду и явлюся лицу божию? Кто, кроме тебя, о краснейшая всех дочерей в мире дева, кто воведет меня во град утвержден? Твоими только дверьми и одним только своим следом прпвестпся могут к царю небесному девы, если с тобою имеют дружество. Не без пользы же трудил­ся Давид. С каким восторгом кричит:

«Отзорите мне врата правды!», «Исповедую тебя, что­бы услышал меня ты!», «Сей день возрадуемся и возвесе­лимся». «Бог господь и явился нам». «Призвал я господа и услышал меня в пространстве».

Что теперь сотворит мне человек? Ничего не боюся. Широк вельми стал Давид. Вылетел из сетей и преиспод­них теснот на свободу духа. Исчезла вдруг вся тьма. Где ни шел, везде свет. «Куда пойду от духа твоего?» Окрылател Давид: боится, любит, удивляется: от места на место перелетает: все видит, все разумеет, видя того, в которого руке свет и тьма.

Квадрат. Правда, что верно и ревностно возлюб­ленный Давид свою любезнейшую любит. Ее-то он, ду­маю, называет матерью, Сионом, дочерью, царицею, в зо­лото одетою и преукрашенною, колесницею божиею, цар­ством живых людей, жилищем всех веселящихся и проч.

а Отсюда в письме моем изгоняются из чпела букв сии: ер и ерь. Если же где твердость буквы смягчпть нужно, достаточно свыше поставить знамение сие, например: яд — яд , пет — пет , брат — брат.

93

Едино просит от господа, чтобы жить в доме сем божием на месте покрова сего предивного, где глас радующихся и шум празднующих.

А впрочем, ничего ни на небесах, ни на земле не же­лает, кроме сей чаши, наполненной благосчастием, кроме сей дочери царской, которой вся красота внутри ее сокры­вается и сокрылася. И столь сии врата сионские и путь сей, ведущий его к знанию господа, люб ему был, что на нем так наслаждался, как во всяком роде богатства. Что-либо в нем говорится, все то называем чудным и преславным, от общенародного мнения вовсе отличным. Тут-то его жертва, пение и покой душевный, пристанище хо­тения. Ах, покой душевный! Сколь ты редок, сколь дорог! Здесь-то он закрывается в тайне лица божия от мятежа человеческого и от пререкания языков, сие есть от всех световых мнений, противных божией премудрости, назы­ваемой от него благолепием дома господнего, камнем при­бежища для перестраненных грешников, о коих пишется: «Бежит нечестивый, никем не гонимый».

Антон. Без сомнения ж в сии каменные возводит он же очи свои горы, надеясь от них помощи.

Квадрат. Известно, что грешник, как только по­чувствовал опасность своего пути, бежит, как гонимый заяц, к сим горам, находясь в замешательстве бедных сво­их рассуждений, которые ему прежде весьма казались правильными. Но когда из божиих гор блеснувший свет на лицо ему покажет его прельщение, в то время весь свой путь сам уничтожает так, как случилось Павлу, еду­щему в Дамаск Ι9. И в сей-то силе говорит Давид: «Про­свещаешь дивно от гор вечных». «Смутились все неразум­ные сердцем». Кому ж сей свет не был бы любезен, если б мы хоть мало его вкусили? О киот света, святой славы отца небесного! Конечно, твое блистание — несносное очам нашим, ко тьме привыкшим, а то бы мы непременно сна очам нашим не дали, пока бы дверь открылась, дабы мож­но увидеть, где селение свое имеет бог Ияковлев, где цар­ствие и правда его, где начало, глава и счастие наше, дабы можно и о нас сказать: «Им же отворилися очи и познали его, и тот не видим был им». Или сие: «При­шли же и увидели, где жил, и у него пребыли день тот».

Антон. Как же ты говорил прежде, что Священное

94

писание возводит на гору познания божия, а ныне опое называешь горою?

Квадрат. Оно у Давида называется гора божия. Так разве тебе удивительно то, что горою восходим на гору? Если путь ведет из рова на гору, то, конечно, пер­вая его часть есть низкая, а последняя высокая столько, сколько гора, на которую конец дорогп поднимается. То же видеть можно и на лестнице, к высокому месту при­ставленной. Она дольней своей частию дольних, или до­линных, жителей принимает, а горней возносит на высо­ту; по сей же причине и крыльями называется, и дверьми, и пределом, или границею, пристанью, песком, или бре­гом, море ограничившим, и стеною.

Антон. Для чего стеною и пределом называется?

Квадрат. Разве мало сего водится, что стена грань делает, разделяя наше собственное от чуждого? А сия богосозданная стена как не может назваться пределом, ког­да она граничит между светом и между чужестранного тьмою? Сия стена имеет темную сторону, ту, которая смотрит ко тьме. Но сторона ее, к востоку обращенная, есть внутренняя и вся светом вышнего бога позлащенная, так что если темный житель приходит к ее дверям, изпа-ружи темным, не видит никоей красы и отходит назад, бродя во мраке; когда же уверится и, паче чаяния, откро­ются двери, в то время светом воскресения облиставшися, закричит с Давидом: «Исповедуюся тебе, ибо страшно ты удивился». «Не сие, но дом божий и сии врата небесные».

Антон. Посему она подобна луне, когда луна меж солнцем и землею. В то время один полукруг ее темный, а тот, что к солнцу, светлый.

Квадрат. Сия посредственница похожа и на мост, делающий сообщение между богом и смертными.

Антон. Если сей чудный мост переводит смертных в живот, то достойно и праведно называться может вос­кресением.

Квадрат. Ах! Спя-то голубица точное есть воскре­сение мертвых человеков. Она нас, спадших от горы долу, поставляет опять на той же горе.

Лука. И я сему согласен. Сие слово (воскресение) в греческом и римском языках значит, кажется, то, если падшего поставить опять на ноги. Кроме того, я слыхал, что голубица — по-еврейски иона. Да и бог явно гово­рит Иеремии, что поставит его опять на ноги, если будет

94

ему послушен. И как в Священном писании весьма бедст­венное состояние значит сие слово сидеть, так, напротив того, стоять есть то быть в точном благополучии. А как несчастное дело есть сидеть и быть колодником в темни­це, так еще хуже быть в компании тех, коих Павел пробуживает: «Встань, спящий, и воскресни из мертвых...» Разбей сон глаз твоих, о несчастный мертвец! Поднимись на ноги! Авось уразумеешь, что-то такое есть Христос, свет мира?

Друг. Не могу больше молчать, услышав блажен­нейшее и сладчайшее пмя светлого воскресения. Я, прав­да, между прочими и сам сижу в холодном смертном мраке. Но чувствую во мне тайный луч, тайно согреваю­щий сердце мое... Ах, Памва! Сохраним сию божественную искру в сердце нашем! Побережем ее, дабы прах и пепел гробов наших не затушил ее. В то время что ли мы оста­немся такое? Разве единый прах и смерть?.. Огня истре­бить не можем. Не спорю. Но что самим нам делать без огня? Какая польза нам в том, что имеем в себе плоть и кровь? Знай, что ей должно опуститься в нетление. В то время погибать ли нам без конца? И мы не иное что, разве мечта, сон, смерть и суета? О премногобедственное ж наше состояние, если все-на-все одно только есть тлен­ное без вечности, если, кроме явного, ничего не имеется в нем тайного, в чем бы существо наше, как на твердом основании, держалось, если всяческая суть суета и всяк человек живущий.

Подлинно ж теперь, если так сильное твое царство, о горькая смерть, непобедимая твоя победа, о ад! Кто или что может противиться тленным вашим законам, все в прах без остатка обращающим? Ах, беда! Погибель! Бо­лезнь! Горесть! Мятеж... Слышите ли? Понимаете ли? Ка­кой сей есть язык?..

Памва. Господи! Избави душу мою от уст сих непра­ведных... от языка непреподобного, от человека неправед­ного... Язык их есть меч острый, гроб открытый.

Друг. Вот точный яд аспидов, жало греховное, язык змиин, низводящий Адама в труд и болезнь!.. Что ты нам нашептал, о древняя злоба и прелесть? Для чего ты очень высоко возносишь умирающую мертвость, и стареющуюся старость, и тлеющую тлень? Одна ли смерть царствует? И нету живота? Лесть одна без правды, и злоба без благости, и старость без юности, и тьма без света, и потоп

95

без суши?.. Да запретит же тебе господь, о потопный язык, реку вод лживых изблевающий, потопляющий матери Си­она младенцев, покрывающий мраком и облаком черным, низводящий в ад от господа, на которого клевещешь с гордостию, уничтожая его царство и правду, юность и вечность, новую землю и живой род!.. Слушай же, бес глухой, язык немой и пустой! Понеже не признаешь пре­бывания господня, исповедуя, что одна только смерть вез­де владеет, низводя все-на-все в ад нетления, того ради знай, что новый и нетленный человек не только попрет тленные твои законы, но совсем вооружен местью до кон­ца тебя разрушит, низвергнет с престола твоего, сделав тебя из головы ничтожным ошыбом. Памва! Слушай, Памва! Зачем ты молчишь? Ведай, что ты уже познал путь твой. Не шепчет в твоем сердце, онемев, злой язык. Разве опять ожил? Разве опять болезнь грешного языка в утробе твоей обновилась? Опять колет меч душу твою? Видно, что для того молчишь, онемев и смирившись, не говоришь доброго, не вопрошаешь о мире Иерусалима.

Памва. Я давно уже тайно сей язык проклинаю в сердце моем.

Друг. Но для чего явно не поешь? Если действи­тельно научился псалму Давидову, для чего со Исаиею возлюбленному твоему песни через весь день не прости­раешь? Если дал тебе господь новые уста, зачем с Иеремиею не говоришь: «И отверстые уста мои к тому не затворятся»? Если согрелося сердце твое в тебе, должен ты в поучении твоем раздувать венчающую воскресение искру, пока возгорится ярость блаженного сего пламени и поест всю себе сопротивную тлень, пока наполнится огненная река божия, потопляющая нечестивых. Согретое сердце есть огненный духа святого язык, новое на небеси и на земле поющий чудо воскресения. Не видишь ли, что во всех ветхое сердце, земной язык? Все боязливы, пе­чальны, несыты, отчаянные, лишенные небесного параклитового утешения20. Сколь же, напротив того, мало тех, о коих сказано: «На стенах твоих, Иерусалим, приставил стражи день и ночь, которые не перестанут поминать гос­пода». Мало сынов Амосовых для утешения людей божиих. Не много Аввакумов, стоящих на божественной страже. О всех можно сказать: мертв с мертвым твоим сердцем. Железо пройдет душу твою. Сидишь во тьме, лежишь в гробу... О божественная искра! Зерно горчично и пше­

95

нично! Семя Авраамово! Сын Давидов! Христос Иисус! Небесный и новый человек! Глава и сердце, и свет всей твари! Пункт Вселенной! Сила, закон и царство мира! Десница божия! Воскресение наше! Когда тебя уразуме­ем?.. Ты истинный человек из истинной плоти. Но мы не знаем такого человека, а которых знаем, те все умирают. Ах, истинный человек никогда не умирает. Так видно, что мы никогда истинного не видывали человека, а которых знаем, у тех руки, и ноги, и все тело в прах обращается. Но что свидетельствует камень Священного писания? «Не отемнеют, — говорит, — очи его, и не истлеют уста его». Но где такой человек? Мы его никогда не видели и не знаем. Не разумеем ни очей, ни ушей, ни языка. Все то, что только знаем, на сие не похоже. Тут говорится о бес­смертном человеке и нетленном теле, а мы одну грязь посели и ничего такого не видим, что бы не было не порчено. Итак, сидя в грязи и на нее надеясь, подобными ей и сами сделались. Очи имеем те, которыми ничего не видим, и ноги, ходить не могущие, и таковые же руки, лишенные осязания, язык и уши такого ж сложения. Вот как хорошо разумеем, что такое то есть человек. Кто ж из воскресших не скажет, что мы тень мертвая, что мы не прах, ветром колеблемый? Может ли нечувственная земля признать невидимого?

Памва. Скажи лучше по-Давидовому: «Исповедает­ся ли тебе персть?» Брение и вода, мимо текущая, есть естеством своим всякая плоть, из стихий составленная, ров страданий и глубина тьмы. «Спаси меня,— вопиет Давид,—- от брения, пусть не утону и от вод многих и глубоких». «Не мертвые восхвалят тебя...»

Друг. От сего ж то брения изводит нас помянутая царская дочь Давидова, чистейшая голубица и прекрас­нейшая дева, одев нас не бренными, но позлащенными в междурамии и посребренными духом божиим крылья­ми. Сими окрылатев, возлетаем с Давидом и почиваем. Бросив земного Адама с его хлебом, болезни, перелетаем сердцем к человеку Павлову, к невидимому, небесному, к нашему миру, не за моря и леса, не выше облаков, не в другие места и века — единый он есть вовеки,— но про­ницаем в самый центр сердца нашего и души нашей и, минув все бренные и потопные мысли со всею крайнею внешностию плоти нашей, оставив всю бурю и мрак под ногами его, восходим через помянутой лестницы высокий

96

восход и исход к животу и главе нашей, к истинному человеку, в нерукотворенную скинию и к его нетленной и пречистой плоти, которой земная наша храмина слабая тень и вид есть в рассуждении истинной, сопряженной во едину ипостась без слития естеств божиего и тленного. Сей-то есть истинный человек, предвечному своему отцу существом и силою равен, единый во всех нас и во всяком целый, его же царствию нет конца...

Сего-то человека, если кто уразумел, тот и возлюбил, и сам взаимно любезным сделался, и одно с ним есть, как прилепившийся брению, и сам есть землею и в землю возвращается. А познавший нетленного и истинного чело­века не умирает, и смерть им не обладает, но со своим господином верный слуга вечно царствует, раздевшись, как из обветшалой ризы, из земной плоти, надев новую, сообразную его плоти плоть, и не уснет, но изменяется, приняв вместо земных рук нетленные, вместо скотских ушей, очей, языка и прочих всех членов истинные, сокро­венные в боге, как Исайя говорит: «Се спаситель твой придет, имея с собою мзду, или награждение, воздавая вместо железа серебро, вместо меди злато, полагая на основание твое камень сапфир, то есть небесную, нерукотворную храмину». Да будет бог всяческая во всем тво­ем, а не мертвая земля и брение. Кто ли охотник к сему истинному животу, к сим блаженным дням? Сейчас вдруг, как молния, дастся тебе. Удержи только язык твой от зла и уста твои... О злой язык! О глава змиина! Начало го­рестных дней! Всех из рая выводишь, всех в бездну по­топляешь. Кто даст на сердце наше раны и на помышле­ния наши наказания премудрости? А иначе нельзя нам долой не упасть. К тебе прибегаем, о гора божия, купина неопалимая, свечник златой, святая святых, ковчег заве­та, дева чистая и по рождестве твоем! Ты одна и рожда­ешь и девствуешь. Твое единое святейшее семя, един сын твой, умерший по внешности, а сим самым воскресший и воцарившийся, может стереть главу змиеву, язык, поно­сящий господа...

Антон. Если Священное писание есть сладкие гусли божие, не худо, если б кто нашу компанию повеселил, поиграв на сем инструменте хоть немножко.

Лука. Я в сем согласен с Антоном и сего ж прошу.

Квадрат. Не поврежу и я вашего доброго согласия и о том же прошу.

97

Друг. Слышишь ли. Памва? Принимайся за гусли. Ты долго учился Давидовой песне. За десять лет можно приучиться хоть мало.

Памва. Ах! Что мне в жизни приятнее, как петь возлюбленному моему человеку? Не боюся, чтоб не пораз-нить голосов. Страшит меня сын Сирахов сими словами: «Скажи, старейшина, и не возбрани музыки».

Друг. Пой и воспой! Не бойся! Будь уверен, что сладкая ему будет беседа наша.

Памва. Но что ее приусладит, если я не искусен?

Друг. Что приусладит? То, что делает приятным от­цу младолетнего сыночка неправильное болтание в речи или худое играние на арфе. Разве ты позабыл, что искус­ство во всех священных инструментов тайнах не стоит полушки без любви? Не слышишь ли Давида: «Возлюбите господа»? А потом что? «И исповедайте, хвалите и пре­возносите». Любление господа есть преславная глава пре­мудрости. Какая ж нужда в прочем? Пой дерзновенно! Но как в светской музыке один тон без другого согласно­го не может показать фундамента, а приобщение третьего голоса совершенную делает музыку, которая состоит вся в троих голосах, меж собою согласных, так точно и в Давидовых гуслях одна струна сомнительна, если ее с другим стихом не согласить. А при троих же свидетелях совершенно всякое слово утверждается.

Воскликнем же, господеви, в гуслях! Вооружимся со­гласием против проклятого языка, врага божественному нашему человеку. Авось по крайней мере из нашей ком­пании выгоним сего нечистого духа.

Симфония21, сиречь согласие священных слов со следующим стихом:

«Сказал: сохраню пути мои, чтобы не согрешать языком моим...»

Разговор: Памва, Антон, Лука и прочпе

Лука. Продолжай же прптчу твою, Памва...

Памва. Наконец, те два невольника пришли к ве­ликим горам. Они о своем освобождении благодарили бо­гу. Но голод и скука по отечеству их мучила. Как утих ветер, услышали шум вод и подошли к источнику. Ста­рейший из них, отдохнув несколько, осмотрел места около

6-

163

богатого сего источника, проистекающего из ужасных азиатских гор. «Копечно,— говорит,— недалече тут люди где-то живут».— «Не знаю, кто бы мог поселиться в сих страшных пустынях,— сказал молодой,— по крайней ме­ре виден бы был след какой-либо к источнику».— «Да, в близости его по камням не видать,— сказал старик,— но в дальней околичности приметил я след, весьма похо­жий на человеческий». Мало помедлив, поднялися узень­кою тропою по кручам. Она привела их к каменной пеще­ре с надписью сею: «Сокровище света, гроб жизни, дверь блаженства».

«Не знаю, какой дух влечет меня в темный сей вер­теп,— говорит старик.— Или умру, или жив буду. Ступай за мною!» Последуя предводительству духа, пошли оба внутрь. Молодой, не терпя больше глубокой тьмы: «Ах, куда идем?» — «Потерпи! Кажется, слышу человеческий голос». И действительно, стал слышен шум веселящихся людей. Приблизившись к дверям, начали стучать. За шу­мом не скоро им отперли. Вошли в пространную залу, лампадами освещенную. Тут их приняли так, как родст­венников, сделав участниками пира. А живут здесь не­сколько земледельцев с семьями. Отдохнув несколько дней у сих человеколюбных простаков, праздновавших шесть дней рождение своего господина, спросили путники у Конона, который был меж ними главою, как далече живет их господин? «Он нас всем тем, что к веселости принадлежит, снабжает,— сказал Конон,— однак мы к нему в дом никогда не ходим и не видим, кроме наших пастухов, которые ему вернее прочих. Они от нас носят ему поклоны. Если желаете, можете к нему идти. Он не смотрит на лицо, но на сердце. Вам назад возвращаться нельзя. Вот двери! Вам не страшен темного вертепа путь при факеле? Господь с вами! Ступайте!

Седьмого дня по входе своем в пещеру 1771-го года с полночи вступили чужестранцы в путь господский. На рассвете услышали хор поющий: «Смертию смерть по­прав...»

После пения вдруг отворились двери. Вошли в чертог, утренним светом озаренный...

Лука. Полно! Воскликните богу Иаковлеву ныне! Начинай петь псалом твой и веди хор, Памва! А мы за тобой, насколько можно.

98

ХОР

Памва. «Сказал: сохраню пути мои...»

Лука. Кажется, со стихом сим согласен тот: «Ска­зал: сохрани закон твой...» Отсюда видно, что Давидовы пути, которые он намерен сохранять, и закон божий — все то одно. Итак, второй стих есть истолкователь пер­вого.

Антон. Немножко есть сомнения в том, что Давид назвал своим то, что божие есть, а не его.

Квадрат. Для чего ж Давиду закона божия не на­звать своим путем: он, путь нечестивых оставив, усвоил и усыновил себе путь божий.

Антон. Не спорю. Однако лучше, когда бы третий стих разрешил сомнение, дабы твердое было в троих то­нах согласие.

Лука. Что ж сомневаться? Ведь Давид и бога своим называет. «Часть моя ты, господи. Ты мой, а закон твой есть мой же». «Сказал: сохраню пути мои...» — то же, что «Сказал: сохрани закон твой». Но для твоего удовольст­вия вот тебе третий: «Пути мои исповедал и ты услышал меня».

Антон. Я и сим недоволен. Сей стих изъясняется следующим: «Сказал: исповедую на меня беззаконие мое господеви». И так: «Пути мои исповедал», то есть безза­коние мое, а не закон божий. «И ты услышал меня», то есть: «И ты отпустил нечестие сердца моего». Сии два во всем с собою сходны. И как начало началом, так и конец концом второго открывается. Итак, несколько разпят два стиха спи: «Сохраню пути мои», «Сохрани закон твой...» Если бы сказал: «Сохраню пути твои», в то время совер­шенная была бы симфония с сим: «Сохрани закон твой».

Квадрат. Как же теперь быть? Слушай, Памва! За­вел ты нас в непроходимость. Ты ж сам и выведи.

Памва. Знаю. Для вас сомнительно то, что Давид как закон божий называет путем своим, так и беззаконие называет своим же. Не удивляйтесь. Один наш для всех нас есть путь, ведущий в вечность, но две в себе части и две стороны, будто два пути, правый и левый, имеет. Часть господня ведет нас к себе, а левая его сторона в тление. Сею стороною Давид прежде шествовал и, усмотрев обман, говорит: «Пути мои исповедал и ты» и проч. Потом, избрав благую часть, сказывает: «Сохраню

99

пути мои», сиречь стану беречь сию благую часть, дабы меня мой язык не отвел от нее в нетление. «Искуси меня, боже, и уведи сердце мое и, если есть путь беззакония во мне, тогда наставь меня на путь вечный».

Друг. Любезные друзья. Вы не худо на Давидовой арфе забренчали и, по моему мнению, не нарушили музы­ки. Но опустили самое нужное, а именно: «Сказал».

Антон. Сие, кажется, всяк разумеет.

Друг. А мне снится, будто нет труднее.

Антон. Конечно, ты шутишь.

Друг. Никак! Священное писание подобно реке или морю. Часто в том месте глубина и самим ангельским очам неудобозримая закрывается, где по наружности по­казывается плохо и просто. Примечайте, что Давид на многих местах говорит «сказал» и после сего весьма важ­ное следует, например: «Сказал: ныне начал...» и прочее. «Сказал: потом рождается сохранение закона». «Говорит: безумен в сердце своем»; в то время следует растление всех начинаний; «Сказал: ты бог мой». (Видите, что речь семенем и источником есть всему добру и злу, а вы сию голову опустили). Сей-то доброй речи просит у бога он же. «Скажи душе моей: Я спасение твое». «Господи, уста мои откроешь...» А как послал слово свое и исцелил, в то время Давид всему строению своему положил основание... Как же ты, Антон, говоришь, что всяк разумеет? Разуме­ешь ли, что такое есть речь?

Антон. По крайней мере вижу человеческие уста.

Друг. Бог знает... «Приступит человек и сердце глу­боко». Как же можешь видеть?

Антон. Сердце видеть не могу.

Друг. Так не видишь же ни уст его. Позабыл ты уже оное? «Глубоко сердце человеку и человек есть». Слушайте, любезные друзья! Запойте на Давидовых гус­лях. Обличите его невежество. Изгоните беса. Памва, на­чинай!

СИМФОНИЯ

Памва, «Согрейся, сердце мое». «Сказал языком моим».

Лука. «Дал ты веселие в сердце моем». Квадрат. «Отрыгну сердце мое, слово благо, язык мой — трость...»

Памва. «Возрадуется язык мой правде твоей». Квадрат. «Слово господне разожжет его».

99

Лука. «Возвеселйтйся в веселий языка твоего». Памва. «Разожжется сердце мое и утроба моя». Лука. «Возрадуются уста мои и душа моя». Квадрат. «Тебе говорит сердце мое: господа найду».

Друг. Полно! Слышишь ли, Антон, симфонию? По­нял ли ты, что язык со устами радуется, а сердце гово­рит? Признайся ж с Сираховым сыном, что «уста мудрых в сердце их». Но как сердца их не видишь, так ни уст их, ни языка, ни слова уст их, ни речи. Видишь, сколь труд­ное слово «сказал»1

Антон. А внешние уста и язык — что такое?

Друг. Онемей и молчи! Не слыхал ли ты, что на сих гуслях не должно петь для твоей земли, плоти и крови, но единому господу и его языку, о коем пишется: «Земля убоялася и умолчала тогда восстать на суд богу».

Антон. Новый подлинно язык.

Друг. Новый человек имеет и язык новый. Слушай, Памва! Запойте сему возлюбленному нашему человеку, сладости и желанию нашему. Но так пойте, чтоб сладка была ему ваша хвала. Воспойте умом, и не одним воздух поражающим голосом. Новому новую песнь.

симфония

Памва. «Пою тебе в гуслях, святой Израиль». Лука. «Красен добротою паче сынов человеческих». Квадрат. «Возлюбленный, как сын единорожденный».

Памва. «Сего ради помазал тебя, боже, бог твой». Лука. «Честно имя его пред ними и жив будет». Квадрат. «Обновится, как орлина, юность твоя». Памва. «Жезл силы пошлет тебе господь от Сиона». Лука. «Что есть человек, как помнишь его»» Квадрат. «Человек и человек родился». Памва. «Престол его, как солнце». Лука. «Восстань, почему спишь, господи!» Квадрат. «Десница твоя воспримет меня». Памва. «Не дашь преподобному твоему видеть не­тления».

Лука. «Еще же и плоть моя вселится на уповании». Квадрат. «И лета твои не оскудеют». Друг. Знаешь ли, Антон, сего блаженного мужа? Он не умирает, а плоть его не истлевает.

100

Антон. Признаюсь, не знаю. А что знаю, те все умирают и тлеют.

Друг. Так слушай же, что те все у бога непочетные. «Не соберу,— говорит господь,— соборов пх от кровей». Какая польза в крови их, когда они тлеют? Ищи, что то за человек, который в памятной записи у бога? Если сы­щешь, в то время и сам записан будешь на небесах. Ведь ты читал, что «единою говорит бога», а там ра­зумеется двое — человек и человек, язык и язык, «ска­зал» и «сказал», старое и новое, истинное и пустое, слово божие и смертное, глава и пята, путь и грех, то есть заблуждение... «Сказал». А потом что? «Сохраню пути мои». «Сказал беззаконнующим». А что такое? — «Не беззаконнуйте». «Сказал». Что ж то за речь? «Услышу, что говорит во мне господь?» «Мир! Яко говорит мир на людей своих». «Сказал: Вот же и речь». «Господи, уста мои откроешь». «Сказал: господь скажет слово благовествующим». «Сказал: послал слово свое и исцелил их». «Сказал: вначале было слово». «Сказал: бог, повелевший из тьмы свету воссиять». «Сказал: тот сотрет твою главу». «Сказал: говорит бог.— Да будет свет». «Сказал: просве­щаешь тьму мою». «Сказал: сердце чистое созидай». «Сказал: господи, во чреве нашем зачатый». «Сказал: вся­кая плоть — трава». «Сказал: клялся и поставил судь­бы...» «Сказал: живо есть слово божие». «Сказал: до­коле сечешь, о меч божий? Говорящий истину в сердце моем, бог сердца моего, доколе сечешь? Я уже скрыл сло­ва твои в сердце моем».

Антон. А я думал, что Давид обыкновенно сказал на­шим языком — «сказал».

Друг. Нет, но тайным, новым, нетленным. Он не лю­бил иначе говорить; слышь, что сказывает: «О господи, похвалю слово».

Антон. О, когда б бог дал и мне новый сей язык!

Друг. Если узнаешь старый, познаешь и новый.

Антон. Тьфу! Что за беда? Будто я уже и старого не знаю? Ты меня чучелом сделал.

Друг. Если б тебе трактирщик поставил один старо­го, другой стакан вина нового, а ты не знаток, то как можно сказать, будто знаешь? Ошибкою можешь почесть старое вместо нового.

Антон. Что же пользы видеть, не имея вкуса?

Друг. Самая правда. А я тебе говорю, что и о самом

100

старом языке не знаешь, где он, хотя б ты вкуса и не был лишен.

Антон. Что ты поешь? Ведь старый наш язык во рту.

Друг. А рот где?

Антон. Разве не видишь моего рта?

Друг. Полно врать, непросвещенная грязь! Преис­подняя тьма! Послушай Давидовых гуслей и прогони ду­ха лжи. Воспой, старик!

симфония

Памва. «Нет в устах их истины. Сердце их суетно».

Лука. «Уста льстивые в сердце».

Квадрат. «Говорит безумен в сердце своем».

Памва. «Труд и болезнь под языком их».

Лука. «Доколе положу советы в душе моей?»

Квадрат. «Болезни в сердце моем...»

Друг. Вот видишь, что и самый старый твой язык в ветхом твоем сердце, а не в наружности.

Антон. Как же наружный мой язык не говорит, ког­да он говорит? Ведь голос его слышен.

Друг. Мысль движет грязь твоего языка, и она-то говорит им, но не грязь; так как молоток часы на башне бьет, выходит из нутра часовой машины побудительная сила, коею нечувственный движется молоток. И посему-то Давид поет: «Помыслили (так вот уже) и сказали». Ста­рый, новый ли язык — оба закрылпся в бездне сердец своих. «Помыслил,— говорит,— пути твои», то есть «Ска­зал: сохраню пути мои». А опять о злом языке вот что: «Неправду умыслил язык твой», то есть «Сердце его со­брало беззаконие себе». А как в мертвость твоего наруж­ного языка, так во все твоей тленности члены выходит побудительная сила из сердечной же машины. Посему видно, что все они в той же бездне, как яблоня в своем семени, утаиваются, а наружная грязь о них только сви­детельствует. Певчие, поиграйте и сей песенки!

симфония

Памва. «Нога моя стоит на правоте». Лука. «Те же всегда заблуждают сердцем». Квадрат. «Неправду руки ваши сплетают». И а м в а. «В сердце беззаконие делаете». Лука. «Язык его соплетает льщение». Квадрат. «Возвел очи мои».

101

Памва. «К тебе взял душу мою». Лука. «Глянь и приклони ухо твое». Квадрат. «Преклонил сердце мое в откровения твои».

Друг. Разжуй силу сих слов и усмотришь, что нога гордыни и рука, и рога грешных, и зубы, уши, и око простое и лукавое — и все до последнего волоса спрята­лось в сердечной глубине. Отсюда-то исходят помышле­ния, всю нашу крайнюю плоть и грязь движущие. По­мышление, владеющее наружным твоим оком, есть глав­ное твое око, а плотское так, как бы одежда, последую­щая своей внутренности. То же разумей и о прочих частях.

Антон. Да ты ж говорил, что уста мудрых только одних в сердце их, а теперь говоришь то о всяких устах.

Друг. Весьма ты приметлив на мои ошибки. Вот Сирахов стих: «Сердце безумных в устах их, уста же муд­рых в сердце их». Пускай же и безумного уста будут в сердце. Но если ты сего не разумеешь, в то время мысль твоя будет в грязи наружных твоих уст. А о чем размыш­ляешь, там твое пустое и сердце. Оно думает, что плот­ская грязь сильна и важна. В сем ложном мнении оно пребывая, делается и само пустошью, так как и язык его есть суетный. Таков помысел есть устами твоими бренны­ми, а в них твое сердце дотоле будет, поколе не скажешь: «Сказал: сохраню пути мои». «Спаси меня от грязи, пусть не утону». Затем-то язык и головою называется, что за сим вождем все человеческое сердце идет. Желал бы я, чтобы тебе господь и всем нам дал новое и чистое сердце, стер главу языка змеиного, а заговорил в сердце нашем тем языком, о коем сказано: «Языка его же не видя, услышал». «Послал слово свое и избавил их от растле­ний их».

Антон. Теперь, кажется, и я разумею сии слова: «Возрадуются кости смиренные».

Друг. Когда все-на-все, то и самая кость в душе и в сердце заключается. «Как только,— говорит,— умолчал, обветшали кости мои».

Памва. «Онемел и умолчал от благ в то время, ког­да восстать грешному языку предо мною».

Друг. Подлинно. А как сей злой вождь и глава змиина приводит все сердечное сокровище в смущение, так, напротив того, веселый божий мир благовествующни

17Q

язык приносит всему сердцу, всей бездне нашей радость и свет. «Слуху,— говорит,— моему дашь радость и весе­лие». Для того как все мое, так и кости мои, прежде всего смирившиеся во нетление, теперь возрадуются. Сему мир­ному языку веровал, тем же и говорил. А что сказал? Вот что: «Всяк человек — ложь». «Всякая плоть — сено». «Плоть — ничто же». «Сказал: имя господне призову». «Сказал: сохраню пути мои». Пойду вслед за новым моим языком, за нетленным человеком. Не пойду во нетление за грешным языком. Закричу со Исаиею: «Божий есмь».

Памва. Вошли мы несколько во внутренность плоти нашей, будто в недро земное. Нашли, чего не видели. Лю­дей мы нашли новых, руки, ноги и все новое имеющих. Но еще не конец. Продолжим путь к совершенному миру нашему. Пренебреги, о душа моя, совершенно всю плоть видиму и невидиму! Отходи от нее и приближайся к гос­поду. Верою отходи, а не видением. Вера роет и движет горы. Вот светильник путям твоим, язык новый!