1. Историчность законов народонаселения

Народонаселение в первобытную эпоху

Для самой ранней стадии развития человеческого общества была характерна высокая рождаемость, малая продолжительность жизни, детская смертность большой величины и высокая общая смертность населения. Долгое время численность населения оставалась примерно постоянной.

Закон народонаселения первобытнообщинного способа производства можно свести к закону постоянной и крайне тяжелой совместной борьбы всего трудоспособного населения за существование, сохранение своей жизни и своего рода, что исключало быстрый рост численности населения.

Закон народонаселения рабовладельческого общества

Экономическим законом народонаселения рабовладельческого способа производства является экстенсивное использование труда рабов как «одушевленного орудия» в масштабах, необходимых каждому рабовладельцу, и труда юридически свободных людей в масштабах, необходимых государству. Демографическим законом, характеризующим эту формацию, было суженное воспроизводство рабов, численность которых росла в первую очередь за счет притока из числа военнопленных или задолжавших соплеменников. Численность рабов регулировалась невольничьим рынком.

Закон народонаселения феодализма

Для феодализма специфический закон народонаселения проявлялся как в положении основной производительной силы феодального общества – крепостного крестьянства, так и в естественном воспроизводстве крепостного населения.

Экономический закон народонаселения феодализма определяется подневольным трудом крепостных или «государственных» крестьян, экстенсивным развитием производства. Среди демографических закономерностей надо отметить высокую рождаемость и высокую смертность населения.

Закон народонаселения капитализма

Экономический закон, заключающийся в образовании промышленной резервной армии труда, непосредственным образом связан с демографическим законом. В процессе накопления капитала и роста органического строения капитала возникает относительно избыточное население (или относительное перенаселение) по сравнению с потребностью функционирующего капитала.

Экспериментально было доказано, что даже ликвидировав относительно избыточное население на определенной закрытой территории (на острове), устранив там безработицу, через весьма непродолжительное время она вновь там появилась и никаким образом не была связана с уровнем рождаемости разных социальных групп. Наличие относительно избыточного населения при капитализме является непременным условием его существования. Что касается естественного воспроизводства, то оно определяется национальными, религиозными традициями, уровнем развития медицины, а также уровнем образования населения. Эти факторы в большей степени, чем экономические играют роль в естественном движении населения.

Традиции крестьянского быта конца XIX – начала XX века. Пища

Состав крестьянской пищи определялся выращенными полевыми и огородными культурами. Покупные яства в деревне были редкостью. Пища отличалась простотой, еще ее называли грубой, так как требовала минимум времени на приготовление. Огромный объем работы по хозяйству не оставлял стряпухе времени на готовку разносолов и повседневная еда была однообразной. Только в праздничные дни, когда у хозяйки было достаточно времени, на столе появлялись иные блюда. Вообще, сельские женщины была консервативна в компонентах и приемах приготовления пищи. Отсутствие кулинарных экспериментов тоже являлось одной из черт бытовой традиции. Селяне были не притязательны в еде, и поэтому все рецепты для ее разнообразия воспринимали как излишество.

На основе изученных этнографических источников можно с высокой долей вероятности реконструировать повседневный рацион русского крестьянина. Сельская пища состояла из традиционного перечня яств. Известная поговорка «Щи да каша - пища наша» верно отражала обыденного содержания еды жителей деревни. В Орловской губернии повседневную пищу как богатых, так и бедных крестьян составляло «варево» (щи) или суп. По скоромным дням эти кушанья заправляли свиным салом или «затолокой» (внутренним свиным жиром), по постным дням - конопляным маслом.

Мясо не являлось постоянным компонентом крестьянского рациона. Такое эпизодическое обжорство было характерно для русских крестьян. Сторонние наблюдатели, не знакомые с жизнью деревни, удивлялись, когда в период мясоеда, забив барана, крестьянская семья в течение одного – двух дней столько мяса, сколько, при умеренном потреблении, хватило бы ей на всю неделю.

Повседневным напитком у крестьян была вода, в летнюю пору готовили квас. В конце XIX в. в селах черноземного края чаепитие распространено не было, если чай и употребляли, то во время болезни, заваривая его в глиняном горшке в печи. Но уже в начале ХХ в. из деревни сообщали, что «крестьяне полюбили чай, который они пьют по праздникам и после обеда.

Во второй половине XIX века наблюдалась довольно устойчивая традиция соблюдения пищевых ограничений в крестьянской среде. Обязательным элементом массового сознания были представления о чистой и нечистой пище. Корова, по мнению крестьян Орловской губернии, считалась чистым животным, а лошадь нечистым, непригодной в пищу [23, c. 19]. В крестьянских поверьях Тамбовской губернии содержалось представление о нечистой пище: рыбы, плывущие по течению, считали чистой, а против течения нечистой.

Обо всех этих запретах забывали, когда деревню посещал голод. В условиях отсутствия в крестьянских семьях какого-либо значительного запаса продовольствия каждый неурожай влек за собой сами тяжкие последствия. В голодное время потребление продуктов сельской семьей сокращалось до минимума. С цель физического выживания в селе резали скот, пускали в пищу семенной материал, распродавали инвентарь.

Достаток пищи носил сезонный характер. Относительно сытый период от Покрова до святок сменялся полуголодным существованием в весенне – летнюю пору. Состав употребляемой пищи находился в прямой зависимости от церковного календаря. Питание крестьянской семьи выступало отражением хозяйственной состоятельности двора. Отличие в пище зажиточных и бедных крестьян заключалось не ее в качестве, а в количестве.

Жилище

    Изба являлась традиционным жилищем русского крестьянина. Постройка дома для крестьянина это важный этап в его жизни, непременный атрибут обретения им статуса домохозяина. Усадьба под новостройку отводилась решением сельского схода. Заготовка бревен и возведение сруба обычно осуществлялась посредством мирской или соседской помочи.

Русские крестьяне были весьма непритязательными в домашнем обиходе. Постороннего человека, прежде всего, поражал аскетизм внутреннего убранства. Крестьянская изба конца XIX в. мало, чем отличалась от сельского жилища века предыдущего. Большую часть комнаты занимала печь, служащая, как для обогрева, так и для приготовления пищи. Во многих семьях она заменяла баню. Большинство крестьянских изб топились «по-черному».

Солома служили универсальным покрытием для пола в крестьянской избе. На нее члены семьи отправляли свои естественные надобности, и ее, по мере загрязнения, периодически меняли. О гигиене русские крестьяне имели смутное представление. По сведениям А. И. Шингарева, в начале ХХ в., бань в с. Моховатке имелось всего две на 36 семейств, а в соседнем Ново - Животинном одна на 10 семейств. Большинство крестьян мылись раз - два в месяц в избе, в лотках или просто на соломе.

Постоянные работы по хозяйству и в поле практически не оставляли крестьянкам времени для поддержания чистоты в домах. В лучшем случае раз в день из избы выметали сор. Полы в домах мыли не чаще 2 - 3 в год, обычно к престольному празднику, Пасхе и Рождеству. Пасха в деревне традиционно являлся праздником, к которому сельские жители приводили свое жилище в порядок.

Посуда была исключительно деревянной или глиняной. Деревянными были ложки, солонки, ведра, глиняными – крынки, миски. Металлических вещей было совсем мало: чугуны, в которых варили пищу, ухват для вытаскивания из печи чугунов, насаженный на деревянную палку, ножи. Освещались крестьянские избы лучиной

Одежда

    В одежде крестьян губерний центрального Черноземья сохранялись традиционные, архаические черты, сформировавшиеся в далекой древности, Но в ней отразились и новые явления характерные для периода развития капиталистических отношений. Мужская одежда была более или менее единообразной для всей территории, изучаемого региона. Женская одежда отличалась большим разнообразием, несла на себе отпечаток влияния на южнорусский костюм одежды этнических образований, в частности мордвы и малороссов, проживавших на данной территории. 

Праздничная одежда крестьянок отличалась от будничной различными украшениями: вышивками, лентами, цветными головными платками. Ткани с орнаментом, который был оригинален для каждой местности, селянки изготовляли на домашних станках. В праздничную одежду наряжались не только по праздникам, на деревенские гуляния и посиделки, в церковь, при приеме гостей, но и на некоторые виды работ, сенокос

Традиционный уклад жизни сохранялся именно в крестьянской среде — в деревнях и небольших провинциальных городах. Дольше всего — в северных краях, которые исследователи народной культуры считают заповедниками старины. В семейных делах здесь строго придерживались правил «Домостроя»: отец и мать были непререкаемыми авторитетами для детей, младшие беспрекословно подчинялись старшим по возрасту; свадьбы считались несостоявшимися без проведения старинного обряда; здесь еще в конце XIX века пели былины о подвигах киевских богатырей и богатстве торговых людей Древнего Новгорода, процветало искусство росписи и резьбы по дереву, вышивки и кружевоплетения.

В шесть-семь лет волосы девочки заплетали в косу, а поверх рубахи ей надевали сарафан. Этот ритуал отмечал новый этап в ее жизни. Теперь она принадлежала к женскому сообществу и под руководством матери начинала готовиться к роли «доброй жены». Девочку обучали шить, вышивать, вязать, прясть, готовить еду, жать, доить коров, нянчить детей — то есть всем тем работам, которые положено выполнять крестьянской женщине.

Все эти обряды и приемы воспитания были призваны наставить дочку на правильный путь, подготовить ее к будущей семейной жизни. Случались и отклонения от общепринятой нормы — здоровая в физическом и нравственном отношении девушка могла «остаться в девках», «заблудить» и родить ребенка до брака, уйти в монастырь, стать странницей — богомолкой и т.д. Общественное мнение порицало таких девушек, не сумевших исполнить свой «долг перед Богом и людьми».

Если „девичья пора“ заканчивалась, а замужество так и не предвиделось, то девушка рисковала остаться без мужа — „погибнуть“, „пропасть“. Затянувшееся девичество рассматривалось как время остановки роста — „сидения“, „переспевания“. Девушку сравнивали с коробочкой мака, которая никак не может рассыпаться на зернышки, назвали ее „засидкой“, „надолбой“. В разных местностях возраст, с которого девушка уже считалась „засидкой“, определялся по-разному: например, в южнорусских областях девушке полагалось вступить в брак до 18 лет, в центральных и среднерусских областях, на большей части территории русского Севера до 22-23 лет, в отдельных северных районах до 25-27 лет. Но повсюду отношение к девушке-„засидке“ было резко неодобрительным, ведь она не смогла или не захотела вовремя выполнить свой долг перед Богом и людьми.

Крестьянская община осуждая «засидку», была заинтересована в продолжении «крестьянского рода-племени» и старалась помочь ей покончить с девичеством, выдать замуж «хоть за вдовца, хоть за проезжего молодца». В некоторых селах вплоть до середины 19 века сохранялся древний обычай возить «засидевшуюся» девушку по селу на санках или в корыте, останавливаясь перед домами, где жили парни, с криками «Поспела, поспела!» или «Кому нужна надолба?

Ранние браки в народном быту считались очень желательными и даже необходимыми. Этнограф Р.Я. Внуков объяснял это стремление так: «Женить стараются помоложе — пока половой инстинкт заглушает в парне все остальные соображения, пока воля послабей, чтобы не женился по собственному желанию да не выбрал неугодной жены. «Жени помоложе, пока послушен, а уматереет — не уженишь“ — житейская мудрость стариков. Невесту хотят взять помоложе, попослушней, полудетский характер, слабый организм, неумение работать — хорошее ручительство послушанию невестки. Когда войдет в года невестка, окрепнет, задавят дети, поневоле смирится.»

По народным представлениям, жених и невеста должны быть «ягодка к ягодке, цветок к цветку». Для красивой девушки старались подобрать такого же парня — «голова головы стоит». При этом считалось, что девушка и парень не должны быть равными по уму: в браке умным должен быть только один человек — или муж, или жена. По этому поводу крестьяне рассказывали такую легенду. Как-то шли Иисус Христос и Николай Угодник мимо поля, где отдыхала девушка: «нажала сноп, рассолодела и лежит». Они решили спросить у нее дорогу в деревню. Девке лень было вставать, она задрала вверх ногу и указала им дорогу: «Вон — ступайте!». Христос на это сказал Николе: «Вот дурища девка — лень ей встать!» Потом они увидели парня, который пахал землю, и тоже спросили: «Куда пойти на такую деревню?» — «Вот сюда, старички почтенные!» Христос и Никола пошли дальше, но вскоре их догнал тот же парень, забывший сказать, что дорога раздваивается и им надо идти налево. После этого Христос и говорит: «Да вот разница какая в девке и парне. Девка — дура, а ему надо счастье устроить». В ответ на это Никола произнес: «А что лучше ему вот за эту девку». Христос не согласился: «Такую дуру нельзя выдавать за такого парня». Заспорили. Никола и говорит Христу: «Ты молод!» — «Как так? Я правильно рассуждаю. Чем я не умею судить?». — «А вот чем. Сведи-ка двух дураков. Тебе их не рассудить. А сведи двух умных. Они и тебя забудут. А если таких свести, то все довольны будут».

С особым чувством в русской деревне относились к так называемым черничкам-келейщицам — девушкам, отказавшимся от замужества во имя служения Богу.

Отказ девушки, здоровой в физическом и психическом отношении, от брака редко был продиктован ее самостоятельным выбором, чаще это был результат родительского обета: девочку завещали Церкви в благодарность святым за помощь в тяжелых ситуациях (бесплодие, тяжелые роды, болезнь самого ребенка или близкого родственника и др.) Выполнение родительского обета для девочки было обязательным, это был долг перед Богом. Кроме того, служение богу предназначалось больным от рождения детям.

В большинстве случаев поведение девочек, которых готовили к безбрачию, отличалось от поведения ровесниц. Их воспитывали тихими, спокойными. Они должны были овладеть „книжным разумением“, осваивая грамоту у дьячка или в церковно-приходской школе, они много молились, участвовали в церковном хоре, знали Евангелия. Псалтырь, жития святых…

Печальной, и иногда и трагичной была судьба девушки, которая, как говорили раньше, «пошла по худой дорожке», то есть, поддавшись любовной страсти, утратила целомудрие. «Худая слава» мешала девушке выйти замуж за достойного парня, ломала ее жизнь.

Если о любовной связи узнавали в деревне, то девушка выпадала из состава девичьей стайки и вообще из молодежной группы как утратившая нравственную и телесную чистоту. Это происходило довольно скоро. Парни начинали относится к ней с меньшим уважением, чем раньше, презрительно называли ее «подкладнем», старались показать ей, что она теперь всем доступна, не стеснялись применить наедине даже насилие… Девушки держались от своей подруги, пошедшей «по худой дорожке», в стороне… В конце концов несчастная переставала посещать посиделки и гулянья. Участвовать в праздниках, даже возвращаться вместе с другими девушками с жатвы или сенокоса домой. Такую девушку презрительно называли «ломаная целка» «колотое копыто», «порушена», «снятая кринка».

Положение значительно ухудшалось, если наступала беременность. Боясь родительского гнева и общественного осуждения, девушки старались ее предотвратить. Способов предупреждения беременности русские крестьянки знали довольно много. Однако большинство из них носило иррациональный характер и не могло оказать нужное воздействие. Например, девушки ели хлеб с запеченными в него шерстинкой яловой (не дававшей приплода) коровы; пили воду, собранную с сорока различных ключей, или ту, в которой мыли яйца; во время полового акта держали по языком корень калгана; обходили ночью с черной курицей вокруг осинового кола, вбитого посреди двора, и т.д.

Если беременность все-таки наступала, то девушка, опасаясь наказания, старалась освободиться от нее, несмотря на грех душегубства, который она брала не себя… Общественное мнение осуждало девушек, пытавшихся избавиться от беременности: «Умела блудить, умей и родить, да сумей и выходить». Столь же тяжким грехом считалось убийство новорожденных, на которое иногда решалась девушка, не находя иного выхода из создавшегося положения.

Девушка, о беременности которой стало всем известно называлась «покрыткой» («скрыткой») или «надолбой»… Семья воспринимала происшедшее с дочерью довольно болезненно, как позор… Виновной в происшедшем признавали не только девушку, но и ее мать, которая не усмотрела за дочкой. «Баба виновата, что девка черевата», говорит пословица.

Родители покрытки старались по возможности исправить ситуации. Заставив парня жениться на ней, — как говорили, «снять с девки грех». Если девичий грех был «покрыт венцом», то со временем общественное мнение успокаивалось и неприятная история забывалась. Некоторые семьи пытались заставить парня-соблазнителя жениться силой. При этом отец девушки мог пойти на крайние меры: подать жалобу в волостной суд, сорвать венчание парня с другой девушкой.

Степень порицания односельчанами «гульливой» девушки, родившей до брака, напрямую зависела от обстоятельств, которые сопутствовали девичьему греху. Если ее обольстил парень, который сначала обещал жениться, а потом отказался от свадьбы, то такой девушке часто сочувствовали, а парню говорили: «Грех тебе будет за то, что изобидел напрасно девку»… Однако вступались за обманутую девушку редко и не оправдывали ее: «Мало ли что говорят, да не всему верь… А она и растаяла… И уши развесила. Дура».

Если девушки и парень действовали «по согласию» и девушка знала, что парень не собирается на ней жениться, то вся ответственность за случившееся перекладывалась на нее, а парень оказывался в этой ситуации невиновным: «А парню что? Попалась дура, ну и пользуйся, насмеется, натешится да и бросит, не жениться же на всех, кто будет вешаться на него!»…

Как бы не сложилась жизнь покрытки, по мнению крестьян, она все равно не сможет избежать наказания за свой грех. Считалось, что на том свете ее ждут ужасные мучения.

Каждая девушка с нетерпением ждала Рождественского мясоеда в надежде на появления сватов надеясь, не остаться в девках до осеннего свадебного сезона… Обычно о дне сватовства ее родители знали заранее: они сами или через профессиональную сваху могли вести предварительные переговоры с родителями жениха, или же девушка предупреждала своих родителей о приходе сватов, договорившись с парнем, который за ней ухаживал. Но могло быть и так: прослышав о трудолюбивой, послушной девушке из достойно семьи, родители парня присылали к ней в дом нежданных сватов…

После отъезда сватов родители приглашали в избу дочку и сообщали ей о своем решении. Если парень девушке нравился, ей полагалось отвечать: „Как хотите, а я не возражаю!“ Если девушке жених не нравился, она могла сказать „Не пойду! Я не пересидела еще!“ Однако в большинстве случаев ее ответ для родителей не имел значения.

Психологически девушка готовилась к замужеству с помощью обрядов, которые назвались „прощание с девичеством“ или „прощание с красотой“. Слово „красота“ означало всю девичью жизнь, со всеми ее радостями и тревогами. Прощание с девичеством воспринималось как событие трагическое — как умирание „красоты“ и даже как смерть девушки.

Оставшись одни, новобрачные должны были выполнить ряд утвержденных традицией обрядовых действий. Обеспечивавших, по поверью, согласную супружескую жизнь, богатство, здоровье, потомство… Согласная супружеская жизнь, с точки зрения крестьян, достигалась покорностью жены мужу. Новобрачной приходилось продемонстрировать смирение, сняв сапоги с мужа. Этот старинный обычай упоминается еще в первой русской летописи — „Повести временных лет“. Желание быть хозяином в семье новобрачный демонстрировал, заставляя невесту просить у него разрешения лечь с ним в постель. В одних селах она сразу получала разрешение: „Постель моя, воля твоя“, а в других молодой должен был „поломаться“, чтобы жена его боялась.

Утром новобрачных будили и проверяли добрачное целомудрие девушки. Оповещение родни, гостей и всей деревни о том, что невеста сохранила или, наоборот, утратила до брака „честно-похвально девичество“, происходило через обрядово-игровые действия.

Утро после брачной ночи начиналось для молодых с посещения бани. В этот день молодую подвергали различным испытаниям, проверяя ее характер и хозяйственные способности. Это было своего рода презентация молодой женщины новым родственникам. Молодуха старалась также показать всем присутствующим, что в дом пришла умелая хозяйка.